Город с самого утра как будто медленно плавился. Летняя жара разогрела заводской цех. Длинные платья, фартуки, чулки и туфли липли к телу. Ткачихи сидели за своими станками босиком, но прядильщицам приходилось постоянно снимать и снова надевать обувь: им же нужно то и дело продергивать и менять веретена, а вставать с места босиком запрещено. И Ржавый Петер, как они называли своего надзирателя из-за его рыжих волос и огромных усов, не сводил глаз ни с одной из них. Попадись они ему босиком – выговор. Два выговора – отправляйся домой! И тогда – прощай, жалование.

С этим Ржавым Петером шутки плохи, он не знает пощады. Поговорить за работой удавалось, только если он отходил, вот как теперь: Бетли с книксом просила позволения выйти. Опять? Что с ней такое сегодня? Уже в третий раз за день. Петер все запишет, все учтет. Неужели застудилась? В такую жару?

– Что-то случилось, – шепнула Анна, прядильщица, что слева.

– Ты о чем? – переспросила Френи.

Анна Гесснер была постарше, поопытней, давно уже трудилась тут прядильщицей.

– Я, когда беременная была, тоже все бегала. Будто мне сразу все мои шестеро детей давили на мочевой пузырь.

– Беременная? Бетли?

– А на что это еще похоже?

– Она же незамужняя.

– Да уж, недоглядели, поторопились.

Не прошло и часа после возвращения Бетли, как она уже снова просила у Ржавого Петера позволения выйти. Но на этот раз он не собирался отпускать ее. Ступай работать, был ответ, нечего бегать. Бетли сжала ноги и схватилась за низ живота. Слезы градом катились по ее лицу. Френи быстро влезла в туфли и пришла ей на помощь.

– Петер, пусти ты ее, бога ради, надо ей. Это же Бетли, она же не шутки ради все время бегает.

– Пущай идет, только из жалованья вычту. Больная – пусть дома сидит.

– Да не больная я! – заголосила девушка. – Все от жары!

Пот стекал у нее по лицу, и Френи было жаль Бетли до слез.

– Пусти ты ее, Петер, видишь ведь – худо ей. Она ж прям здесь в обморок хлопнется. Надо тебе?

– А работать за нее кто будет?

Вот же черт рыжий! До чего ж ретив! Чего он тут себе думает, что тут лентяйки да бездельницы собрались, будто только и знают, что от работы отлынивать?

– Да будь ты человеком, Петер! – не отступала Френи. – Что ж мы тут, не люди, что ли? Ну, плохо человеку, жара же, сам-то не чувствуешь разве?

Надзиратель ей не ответил. Лишь обвел глазами цех: всем тут погулять хочется, да? Разумеется, хотелось всем на воздух. Рабочий день был долог, жара душила, скорей бы домой. Суета вокруг Бетли всех отвлекла.

– Я отработаю за Бетли, завтра в обед, – заявила Френи.

Петер, судя по всему, принял ее предложение: махнул Бетли рукой – мол, ступай.

– А ты – назад, работай! – рявкнул он на Френи.

Только бы Анна ошиблась: не надо бы, чтобы Бетли была беременна, пусть бы она просто в уборную бегала. Иначе вылетит с фабрики, и привет.

Как же долго день-то тянется, господи! Еле-еле дождались вечера, и Френи перевела дух. Выходя в толпе работниц с фабрики, Френи искала Бетли, но той уже и след простыл.

– Пошли с нами, Френи, – позвала одна из женщин.

– А вы куда?

– В женскую купальню. В такой день только туда и остается.

Френи хотела есть, но все же пошла с подругами. Женские купальни стояли на Лиммате, вверх по течению на острове Баушенцли, только для женщин. Окунуться в реку, охладиться, вдали от посторонних глаз, под защитой деревянных стен – то, что нужно.

Вообще-то, женщины сами себе отвоевали свои купальни. В городе возмущались: слыханное ли дело – у женщин, да свое собственное, отдельное место для купания! Некоторые жительницы Цюриха, у которых в доме не было водопровода, придумали как-то по вечерам, как стемнеет, мыться в городских фонтанах. Ой, какой был скандал! Немедленно запретить! Всем! Но женщины настояли на своем. В конце концов – мыться правильно и необходимо, да к тому же они мылись в нижнем платье, не голые же совсем-то. Ну и ничего больше властям города не оставалось, как устроить для женщин специальную купальню. Вот спасибо!

Френи протиснулась через входную калитку вместе с болтающими и суетящимися женщинами. В купальне сбросила платье, но пошла не в душевую, как все остальные, а к бассейну, куда затекал рукав Лиммата. Скорее окунуться в восхитительно зеленую воду и смыть с себя и жаркий день, и Ржавого Петера, и бедную Бетли, а потом забыть об этом до завтра. Несколько женщин уже сидели на краю бассейна, опустив ноги в воду. Но была одна, которая медленно плыла против течения. Френи могла различить только ее длинные белые панталоны, сорочку и черные косы. Густые водоросли на дне колыхались, будто длинные женские волосы. У верхнего края бассейна пловчиха повернула и теперь возвращалась по течению гораздо быстрее.

– Катарина! – узнала Френи. – Ты умеешь плавать?

– Отец научил! Привет, Френи!

– Где училась? Здесь, на Лиммате? Против течения?

– Нет, на озере. – Катарина уселась рядом с подругой на мостки и отжала свои косы. – Мы с отцом как-то играли на одной свадьбе, и он еще решил окунуться в озеро, освежиться, а я к нему пристала, пришлось и мне показать, как плавают.

– И каково? – поинтересовалась Френи.

– Волшебно. Как будто у тебя плавники или крылья.

– А я могу научиться?

– Конечно. Пойдем.

– В другой раз давай, – Френи пошла на попятную, – я сегодня еле жива от жары.

Она застонала и опустила ноги в воду.

– А ты чего здесь? А с матерью кто?

– Отец с ней остался. Его черед сегодня. Отпустил вот меня.

– Как она? Лучше?

Катарина покачала головой.

– Давай хоть попробуем один раз! – Она спихнула подругу в бассейн.

– Нет, не сегодня! – Френи ухватилась за деревянную лестницу. – Устала до полусмерти на работе. Руки-ноги не чувствую. Как будто мне пальцы на руках отбили.

– Ты все так же на шелкопрядильной на Нижних мельницах?

Френи кивнула:

– Мы прядем внешние нити из коконов или когда коконы повреждены. Знаешь, маленькие капсулы такие, тутовые шелкопряды в них заворачиваются, чтобы окукливаться. Внутри нити красивые, длинные, из них ткут дорогие шелковые ткани. А снаружи кокона нитка получается грубоватая, короткая, не такая чистая и не слишком гладкая.

– А на что идут эти короткие нити?

– Буретный шелк. Он не так блестит, как высококачественный. Текстура у него неоднородная. Зато и дешевле. Но мы-то, шелкопрядильщицы, только мечтать можем о шелковых платьях. Нам – лен да хлопок, и то хорошо. А вот тебе, может, на свадьбу шелковое сшить? У вас день уже назначен?

– Нет еще. Рудольф уже теряет терпение. Но придется еще подождать, – вздохнула Катарина.

Надо же: повезло подруге, ждет этот ее Рудольф! А еще она плавать умеет! Повезло, как Мари в сказке, хоть косы у Катарины и не золотые вовсе, а черные, как смола.

– Скажи-ка, не хочешь ли ты служить горничной в отеле Баура? – спросила вдруг Катарина. – Работа полегче, чем на фабрике, а я за тебя перед господином Бауром замолвлю словечко.

– Я? В гостинице? Как раз теперь, когда среди рабочих такое движение?

– Движение? – Катарина попрыгала немного на подмостках, чтобы остыть. – Где же это?

Перед душем все еще толпились женщины, беспрестанно болтали и шутили. Те, кто уже принял душ, сидели по двое или больше, завернувшись в полотенца, расчесывали друг другу волосы и заплетали косы.

– В Женеве основали профсоюз. Рабочие собираются с силами, – объявила Френи.

– Не слыхала. Как называется союз?

– Союз Грютли. Первый профсоюз рабочих в Швейцарии.

– И женщин принимают?

– Еще как! Нас знаешь как много!

– Но женщинам же платят намного меньше. А многих мужчин это устраивает. Меньше женщин зарабатывают только дети.

– Так ведь у мужчин и работа тяжелее нашей, – возразила Френи.

– И что? – не соглашалась Катарина.

Что вдруг на нее нашло – бог знает. Устала, надорвалась, должно быть. Жара эта. И мать, сколько ни лечи, не выздоравливает, все слабеет только.

– У тебя, что ли, работа не тяжелая? По десять часов на фабрике пахать – а потом еле живая!

Френи болтала ногами в воде.

– Вообще-то, ты права, – рассуждала она, – а ведь еще и многие работницы в своих семьях – единственные кормильцы, мужа у кого нет, у кого болеет, у кого без работы сидит, или еще чего. Так часто бывает. Тогда для всей семьи плохо, ежели матери платят меньше, чем отцу.

Френи вскочила на ноги:

– Но не все же сразу! Только хуже будет. Потихоньку, одно за другим. Но ты, Катрина, прям настоящий боец, не то что мы на фабрике.

Френи улыбнулась подруге.

– Пока только на словах, Френи. Говорить-то легко. Да ведь я никогда и не работала на фабрике, только в гостинице и в дамском ателье. Пойдем в душ.

– Зато уже успела мир поглядеть. Завидую.

– Всего-то несколько лет в Люцерне.

– Я‐то даже на другом берегу озера не бывала, представляешь!

– Если бы не тетушка моя Регула, и я бы не бывала.

– Но она у тебя есть, тетушка. А у меня такой нет.

– Может, тебе устроиться в один из ваших магазинов при фабрике? Ткани продавать. Ты хорошенькая, со вкусом, знаешь, что барышням нравится.

– На первый взгляд лучше, чем в цеху. Только вот так ли это? Продавщицы в магазине в полной власти своего хозяина. На фабрике хоть всегда догляд есть, всегда кто-нибудь да увидит.

– Но не все же хозяева такие, – запротестовала Катарина.

Вот Рудольф… Да, ей и правда несказанно повезло, как в сказке. Да она знает.