Наконец-то! Ответила! А Френи подумала было, что подруги нет дома или она ночует теперь не в своей спальне, а в комнате матери, которая очень больна. Дело ли – блуждать по городу в ночи, не ровен час сцапают полицейские или ночной дозор за нарушение общественного порядка.

– Да я это! – отозвались снизу.

– Кто это я?

– Френи! Открой уже, Катарина! Пожалуйста!

– Френи? Ты? Что ж ты сразу не сказала? Что ты делаешь ночью под моими окнами? Случилось что?

– Подняться можно?

– Обожди, я лучше спущусь.

Френи топталась у входа, переминаясь с ноги на ногу, пока ей не открыли дверь.

– Что стряслось? – Катарина затащила подругу в дом, прежде чем кто-нибудь из соседок успел высунуть голову в окно.

– Ключ дома забыла, а может, и потеряла, – шепнула Френи, – и как назло, именно сегодня маменька спит как убитая. Не разбудить, вся улица проснется.

– Где ты была так поздно? У тебя сердечный друг, о котором я еще не знаю?

– Да если бы! – Френи вздохнула. – Не нашлось пока подходящего. Уж точно нет такого толкового, как твой Рудольф, чтобы со своим делом.

– Так откуда тогда ночью-то?

Они проскользнули по ступенькам в квартиру, только бы не разбудить мать.

– На собрании была, – шепнула Френи заговорщицким тоном.

– Что за собрание?

– Ну, политическое.

– Политическое? – изумилась Катарина. – Какое отношение ты имеешь к политике?

– Мы, рабочие, должны держаться вместе, если хотим чего-то добиться.

Катарина втолкнула подругу к себе в комнату и закрыла дверь.

– Ты встречалась с рабочими твоей фабрики? Где же?

– В «Медведе». Там еще были работницы, и с других фабрик пришли. – Френи сняла куртку и войлочную шляпку.

– А зачем вы собираетесь? – Катарина налила подруге воды.

– Чтобы улучшить условия труда. Мы работаем по десять часов в сутки, а заработка на жизнь не хватает, и не дай бог захворать. А если это отец семейства, единственный кормилец, – совсем конец.

Френи одним махом осушила стакан.

– Но не все же рабочие болеют разом? – возразила Катарина.

– Заболеть всякий может, сама же знаешь! Вот Людвиг Хартманн! И его семья! Из Якорного переулка. Так у него глаз помутнел, катаракта вроде, и он боится вовсе ослепнуть.

– Разве это нельзя прооперировать?

Френи тоже хорошо знала, что в Цюрихе есть врач, который умеет оперировать катаракту.

– Ну да, только это ведь денег стоит, – напомнила Френи. – А у Хартманна столько нету. А если Людвиг станет слепнуть – останется без работы.

Людвиг Хартманн был крупный, сильный мужчина, содержавший семью из четырех человек.

– Хартманны уже определили старшую дочь на фабрику, а ей всего-то двенадцать.

– А так разве можно? – Катарина в нижнем белье спряталась под одеяло.

– Еще как, – заверила Френи, расстегивая бесконечный ряд мелких круглых пуговиц на хлопковом платье, – они соврали, что ей четырнадцать. Но на ее заработок семья не проживет, это гроши. Если отец останется без работы, семья по миру пойдет.

– Плохо. – Катарина зевнула. – А что вы делать-то собираетесь? Забастовку устроите, как ткачи в Гларусе? Или фабрику подожжете, как луддиты [15] в Устере год назад?

– Спятила? – Френи бросила платье на стул. – Их всех в тюрьму посадили. Даже тех, кто просто рядом стоял, ничего не делал. И большинство из них так до сих пор и сидят в тюрьме, как будто их там забыли.

– А добились-то чего?

– Ничего, – призналась Френи, – разозлились, разнесли хлопковую фабрику «Корроди и Пфистер». А машины-то все равно остались, станки никто не отменил, как они требовали.

Френи поставила подсвечник со свечой на ночной столик.

– Подвинься. – И Френи залезла под одеяло рядом с подругой.

В узкой кровати было тесно. Френи прижалась к подруге. А это даже здорово – компания, не так одиноко. Катарина зевала, но Френи так была взбудоражена обсуждением, прошедшим на этом ее собрании, что и думать не хотела о сне. Хотя утром снова рано на фабрику.

– Ткачи протестовали в прошлом году против введения колокола на фабрике. Хозяева стали у них из жалования вычитывать денежку за каждые пять минут опоздания, а ткачи взяли да и вовсе не вышли на работу. Иным приходится по два часа с гор через снег пробираться в долину. Коли дорогу занесет, так и не пройти вовсе, приходится в обход. А тебе еще и жалование урезают, так тут вообще – ложись да помирай!

– И чем дело-то кончилось? – У Катарины уже глаза слипались.

– Фабриканты своего добились, у них власти больше. Кто не вышел на работу – сиди без жалования, тогда семья дома кладет зубы на полку. Так-то вот.

– Так-то вот, – пробормотала Катарина и вскоре уснула.

Френи нашла на тумбочке у Катарины пару сморщенных яблок и не удержалась, съела. Как волнительно: это же ее первое собрание! А Бруно, мастер на хлопчатобумажной фабрике, сказал, что это только начало. Отныне рабочие в Цюрихе будут собираться и отстаивать свои права. Кто-то предложил создать профсоюз, как это сделали шахтеры в Англии. Для этого в Швейцарии еще слишком рано, сказал Бруно, но когда-нибудь настанет день. Как вдохновенно! Ради этого стоило встать утром и пойти на фабрику, вынести шум и пыль и в конце месяца получить конверт с мизерным жалованием, которого едва хватало, чтобы расплатиться с пекарем и мясником, а полмесяца жить в долг. Откладывали последний грош, а в итоге все равно ни на что не хватало. Не на что купить куска ткани на новое платье, юбку, блузку или фартук. Боже, как она ненавидела ходить с заплатками на локтях и в латаной юбке. А пальцы! Израненные и разбитые от работы! А руки какие грубые! Бруно был статный человек с густыми черными волосами и бородой, тяжело натруженными руками, и выглядел он старше своих лет. Как и все на фабрике. Как же повезло Катарине с ее Рудольфом. А у Бруно уже была невеста? На фабрике всякое болтали, но никто точно не знал. А говорить он умел, это да! Он объявил о следующем собрании, через две недели. Конечно, Френи придет! До чего ж захватывающе! Наверное, предстоящая свадьба – это еще более волнительно, но у Френи – не свадьба, у Френи – собрания!

Френи задремала подле подруги и наконец совсем уснула.