Должно быть, виноват ветер с гор. Уже проснувшись, Рудольф почувствовал это легкое давление в висках, хорошо знакомое. И так уставший и разбитый, а теперь еще и головная боль. Надо же, стал зависеть от погоды. Разве в детстве или юности он страдал от горного ветра? А теперь вот пожалуйста – погода меняется, и уже голова болит. Как у старика, ей-богу. Вот и мать уже приготовила ему заранее к завтраку чай из мелиссы. Ладно, началась неделя, и слава богу. Рудольф поднялся с кровати. С тех пор как Роли выделили отдельную комнатку – каморку, конечно, но с приличной кроватью, комодом и стулом, – Рудольф снова жил в своей комнате один.

Еще до обеда, утром, распахнулась дверь в пекарню. Аннарёзли вкатилась внутрь, спотыкаясь и тяжело переводя дух. Совершенно запыхалась!

Отец кулинарным шнуром разрезал торт на несколько слоев.

– Что с тобой? За тобой черти гонятся, что ли?

– Нет, не черти, – задыхалась Аннарёзли, – к вам посыльный из магистрата в полном облачении.

– Ко мне? – переспросил Рудольф.

– Он желает видеть кондитера Давида Шпрюнгли, – выпалила Аннарёзли.

– Меня? – Отец снял фартук, провел по волосам, поглядел на сына, тот лишь плечами пожал: ничего, мол, не знаю, понятия не имею, о чем речь.

А между тем этого ждали уже недели две. Все никак фельдфебель не мог до них дойти, все ему что-то мешало, и вот – наконец!

Аннарёзли пошла первой, отец и сын Шпрюнгли – за ней. Мать уже была в магазине и вытирала руки передником. Фельдфебель был в черной треуголке и в белой накидке с круглым значком, такие носят чиновники на торжественных церемониях в магистрате. В правой руке он держал свиток.

– Чему обязан такой честью? – осведомился отец и старомодно раскланялся.

– Вы ли Давид Шпрюнгли, владелец этого дома и кондитерской?

– Точно так, – торжественно отвечал Давид, – вместе с моим сыном Рудольфом.

Фельдфебель протянул Давиду свернутый документ. Давид взглянул на сына и на жену. Оба ему ободряюще кивнули. У матери в глазах блестели слезы, она опиралась о комод, где хранились леденцы и карамель.

Давид поискал в карманах штанов очки для чтения, но не нашел. Держа бумагу на расстоянии вытянутой руки, он, запинаясь, прочел: «Сегодня, июня 25-го, года от Рождества Христова 1838-го, Давид Шпрюнгли, подмастерье кондитера, родившийся в Андельфингене 20 октября 1776 года, проживающий по адресу Маркт-гассе, 5, и сам кондитер, наделяется гражданством города Цюриха».

Давид потер глаза и обвел взглядом всех собравшихся.

– И не говори, отец, что ты этого не заказывал! Поздравляю! – Рудольф пожимал отцу руку.

– Раз это был не я, стало быть, кто-то из вас. – Отец откашлялся.

Аннарёзли принесла поднос с рюмками и налила всем восхитительного сливового бренди для особых случаев. Ули и Якоб пришли из пекарни, Кристоф подтолкнул Роли.

– Ты на сливовую-то не налегай, просто губы намочи, – шепнул Кристоф ученику, – в два счета окажешься под столом.

– Да и бог с ним, хоть бы и под столом! – воскликнул Ули. – У нас определенно будет выходной, хозяин получил гражданство. Это нужно отпраздновать.

– Плохо ты меня знаешь, Ули, столько лет со мной трудишься, – отозвался Давид, опомнившись от сюрприза, – единственная причина для выходного дня в неделю – Господь Бог, его день воскресный, он важнее работы. И этот день, если я правильно помню, был вчера.

– Давайте же выпьем! – провозгласил Рудольф. – У господина фельдфебеля сегодня, наверное, есть другие дела. Сколько ты уже живешь в Цюрихе, отец?

– Лет сорок, должно быть, сорок один, точнее. Приехал сюда молодым, двадцати одного году. А теперь у меня за плечами почти вся трудовая жизнь.

– Но все ж не зря! Стоило того! – объявил Рудольф. – Всего два года назад ты открыл свое дело, а вот ты уже и гражданин города Цюриха. За это надо выпить! Ура!

– Ваше здоровье! – Фельдфебель махом осушил бокал.

– Виват! – провозгласили Ули и помощники.

Когда фельдфебель вышел из магазина, а Аннарёзли собрала рюмки, подмастерье снова спросил: как насчет выходного?

Давид явно боролся с собой:

– Ежели вы все пойдете по домам, вся работа ляжет на меня и Рудольфа. Только этого не хватало. В конце концов, я сегодня главный.

Разочарованный ропот. Рудольф слегка толкнул отца в бок, но тот остался непреклонен, как всегда.

– Вы же знаете отца, – попытался пошутить Рудольф, – весь в работе, само честолюбие.

Сын похлопал отца по плечу:

– Но мы наверняка сможем договориться, придем к компромиссу, уж сегодня-то, в твой особенный день, верно?

Сын старался как мог. Отец уперся и не уступал.

– Хотя бы пораньше на пару часов можем сегодня закончить, отец?

– Ну, полно, Давид. – Мать взяла его под руку и зашептала ему на ухо: – Не убежит от тебя твоя работа. Подождет до завтра. И я была бы признательна, кабы ты ушел с работы немного раньше обычного в твой особенный день. Я приготовлю нам что-нибудь вкусное на ужин.

– Ну, ладно, бог с вами, пусть так и будет, – согласился Давид.

– Браво, – без особого энтузиазма произнес Кристоф.

Ули даже не пытался скрыть своего разочарования. Эх вы, говорил его взгляд, кабы вы поддержали, могли бы выходной выхлопотать, а то рты раззявили! Фыркнув, Ули протиснулся между коллег и хлопнул дверью в пекарню прямо у них перед носом.