По-другому представлял себе Рудольф приличную улицу. Так думал он, прыгая через лужи, пока не добрался наконец до дома церковной общины Эгг в Оберланде на юго-востоке кантона Цюрих. В дверях кабинета досточтимого казначея Беата Гримма Рудольф едва не столкнулся с хозяйкой гостиницы в Эгге, которая только что принесла господину Гримму обед. Рудольф постучал и вошел, без приглашения и весьма не вовремя: почтенный казначей как раз собирался отобедать. На тарелке у него лежала пара пухлых кровяных колбасок на толстом слое мятого картофеля, рядом – клякса отварной капусты.

– Доброй трапезы, – пожелал Рудольф. – Я Шпрюнгли, кондитер из Цюриха.

– Что привело вас ко мне? – Чиновник вонзил нож в колбаску, из разреза выскочила пышная масса, приправленная специями. – Вы позволите мне отобедать, пока еда не остыла?

– На здоровье, – отвечал Рудольф. – Я пришел насчет сберегательной книжки одного вашего подопечного, Роли Штутца.

Казначей отправил в рот изрядную порцию колбасы и картошки, насаженную на вилку.

– Роли, – прочавкал Гримм с набитым ртом, – неблагодарный подлец просто-напросто сбежал из последней своей приемной крестьянской семьи Штуки в Хинтерэгге, даже не попрощался. Прожженный плут, вот он кто.

Чиновник снова запихал в рот полную вилку еды.

– Роли говорит, у него есть сберегательная книжка. Она ему теперь срочно нужна.

– Зачем? – прочавкал Гримм. – Он у вас, в Цюрихе?

– Ежели все сложится, он пойдет ко мне в ученики. И тогда его деньги понадобятся на оплату его учения.

– А ежели не сложится? – Чиновник утер рот тыльной стороной ладони. – Затея ничего так, но я почти уверен, что из нее ничего не выйдет.

Явно в дурном расположении духа, казначей отставил тарелку, выдвинул ящик массивного дубового стола, порылся в нем и кинул на стол истрепанную книжечку.

– Благодарствуйте, – подхватил Рудольф книжку. – Смотрю, с нее регулярно снимали деньги. На что пошли эти средства?

– Ну как на что. Я платил крестьянам за содержание и заботу о парне.

– Все деньги достались крестьянам? А мальчик утверждает, что работал с утра до ночи, не разгибаясь, спал в свинарнике и голодал.

– Эти дети врут как дышат, – скривился казначей.

– Как удобно.

– Но так и есть, – настаивал опекун. – На Рождество ему всегда дарили монетку. Или я водил его обедать в день его рождения в трактир. Об этом он не говорил? Должен помнить.

– Говорил, говорил, как вы объедались жареными сосисками, а он хлебал пустой капустный суп.

– Неблагодарное отродье! Перевирают все как им хочется, жалуются на судьбу, давят на жалость.

Грим поддел вилкой остатки кровяной колбасы.

– Кто-нибудь злой всегда у них виноват, что родители о них не позаботились и отдали расти к чужим людям.

– Он говорит, спал на соломе и никогда не ел за общим столом. Почему вы ничего не предприняли?

Казначей Гримм затряс головой с отвислыми щеками:

– Отчего вы верите этому парню в каждом слове? Мы же не чудовища какие, и крестьяне тоже разве нелюди! Нет ведь! Ну, видать, он натворил чего, и его в наказание…

– Он говорит, так было всегда с самого начала и без исключений.

Гримм снова затряс головой:

– Ну ладно, вам-то я чем могу помочь?

– Мы возьмем его в ученики, ежели он захочет и покажет себя к этому пригодным.

– Да уж, ежели. Весьма великодушно с вашей стороны. Он небось и читать-то не умеет и писать тоже.

– Этому нетрудно научиться, даже и в четырнадцать лет, – заверил Рудольф.

Об этом следовало бы позаботиться вам, подумал он про себя.

– Иным это вовсе не дано, никогда, – возразил Гримм.

– Это почему же?

– Потому что они глупы и совершенно отупели.

– Отупели от дурного отношения чужой семьи, где к ребенку-батраку относятся как к рабу и обращаются с ним как со зверем, или от пренебрежения службы опеки? – Рудольф не мог более сдержаться. – Тут всякий бы отупел – и я, и вы!

– Вижу, вы на стороне мальчишки, – тряс головой Гримм. – Очень надеюсь, что он вас не подведет!

– Вот и я надеюсь. Книжку забираю с собой, вот вам расписка в получении. Ему нужна одежда и пара ботинок.

– А у него нет?

– Нет.

– Продал, должно быть. Когда я его видел в последний раз, он был в башмаках. Иначе я не пошел бы с ним в трактир.

– Когда это было?

– С год назад. Полтора.

Известно ли ему, что у подростка четырнадцати лет растут ноги?

Гримм выскреб тарелку.

– Книжку забираю, – отрезал Рудольф.

– На это вы не купите пары новых башмаков ни у одного башмачника. Разве что старые, поношенные.

– Разберусь. Добавлю из своих. У парня скоро день рождения, как я вижу.

– Кабы я каждому подопечному добавлял на башмаки, давно бы разорился, – заявил опекун.

– Больше нечего сказать?

Гримм кивнул и передал книжку Рудольфу.

– Это мое последнее слово, как бы меня это ни удручало.

– Не особенно-то вас это удручает, я смотрю.

Рудольф повернулся и пошел к выходу.

– Желаю вам все же не разочароваться в этом юнце. Да будет он достоин вашего доверия.

– Всякий ребенок заслуживает пару башмаков, вдоволь еды и уютный ночлег. Вы так не думаете?

Опекун достал из кармана платок и утер лицо. И даже не думал отвечать. Рудольф вышел, не прощаясь.

– Жестокосердие – тоже грех, – пробормотал Рудольф, покидая кабинет.