Более года не слышала Аннарёзли о художнице Луизе. Может, она не приезжала больше в Цюрих к родным, а может, и вовсе забыла оповестить фройляйн из кондитерской о своем приезде. А ведь обещала! Глупость какая. Да по´лно, пустое – ничего она не обещала, просто обронила: пришлет, мол, весточку, если соберется приехать. Луиза и знала-то только имя новой знакомой и где та служит. Могла и перепутать, и весточка ушла не по адресу. Да что там! Луиза могла и уехать из Санкт-Галлена, могла и замуж все-таки выйти. Или заболела. Только бы не это. Аннарёзли вспоминала барышню на табурете перед мольбертом, среди нежно-зеленых листьев липы, в окружении детей, и невольно улыбалась.

– О чем опять мечтаешь? – спрашивала ее мать.

– Да так. Ни о чем, – отвечала дочь.

Даже в магазине она иногда думала о Луизе, и в городе, по воскресеньям, выходя из церкви, порой встречала даму в синей соломенной шляпке и всякий раз вздрагивала. Аннарёзли следовала за этой шляпкой, обгоняла ее хозяйку, незаметно оглядывалась, но это всякий раз была не Луиза, а другая барышня.

Быть может, им не суждено более свидеться. Но все равно встретиться хоть однажды лучше, чем не встречаться вовсе. «Рисование для меня все», – так сказала Луиза. Так ли это по-прежнему? Аннарёзли клала голову на руки и мечтала, что Луиза подле нее ест миндальные рогалики, а затем колдует на холсте над башнями Гроссмюнстера, которые она чуть было не прозевала тогда. И даже если Луиза забыла о ней, Аннарёзли сама никогда не забудет этой встречи с художницей.

Миндальные рогалики на сегодня уже закончились, но только что Якоб принес противень с грушевыми булочками, и Аннарёзли раскладывала теперь часть выпечки на фарфоровой этажерке на прилавке, а другую – на серебряном подносе, который она поставила в витрину.

Кристоф и Роли только что вернулись с пустой корзиной. Мальчик-то какой застенчивый, едва глаза решался поднять на продавщицу, проходя через магазин. Бежал в пекарню, не оглядываясь, будто спасался. Хотя не все в пекарне были с ним добры. Ули бывал груб, а от старого Шпрюнгли и так доброго слова не услышишь, такой уж он. Ни похвалы от него, ни одобрения, с этим приходилось мириться. Но Аннарёзли-то уж точно не была ему врагом. С чего бы Роли от нее бегать. Она только качала головой, глядя ему вслед.

– Я такой же был, – шепнул Кристоф. – Тоже от всех бегал.

– Был? – улыбнулась Аннарёзли. – А теперь ты какой?

– Сорвиголова, – ухмыльнулся в ответ Кристоф.

– Да ладно! Что-то не заметила. – Аннарёзли придержала дверь, чтобы Кристоф с большой корзиной протиснулся в пекарню.

В это время зазвенел колокольчик на входной двери.

Аннарёзли обернулась – перед ней стояла Луиза.

– Доброго дня, – заговорила художница, как тогда под липами.

– Привет, – отвечала Аннарёзли и покраснела. – Снова приехали к тетушке, ты и маменька?

– Прибыли вчера вечером и пробудем неделю. – Луиза оглядела магазин.

– Миндальные рогалики кончились, есть булочки с грушей. Хотите… Хочешь попробовать?

– Если можно.

Аннарёзли достала с полки тарелку и вилку и подала булочку. Луиза взяла булочку руками и откусила.

– М‐м-м, вкуснятина, – оценила она, уплетая булку целиком, и поглядела на продавщицу. – Можно я тебя нарисую?

– Что? Меня?

Луиза кивнула.

– Где?

– Да вот прямо здесь, например, перед витриной. Света достаточно.

– В магазине? Нет, не пойдет. Правда, нельзя.

Что Луиза себе думает: Аннарёзли тут для красоты, что ли, стоит за прилавком?

– Тогда где?

– В обеденный перерыв на Линденхоф.

– За полчаса не успею и за час не успею. Я же не просто набросок хочу.

– Да? – Аннарёзли снова смутилась от такой прямоты. – А что же?

– Я в суть хочу проникнуть, когда рисую, Аннарёзли. Мне надо на тебя долго смотреть, изучить. – Луиза завидущими глазами взглянула на грушевые булочки на этажерке.

– Изучить? Меня?

– Тебя. Отчего нет?

– Но я же… – Аннарёзли запнулась.

– Что?

– Ничего особенного, – тихо проговорила Аннарёзли. – Так, никто и ничто.

И она в смущении упаковала для Луизы четыре булочки с грушей, хотя художница и не просила.

– Ха, ну ты странная, – возразила Луиза. – Я тебя вижу, слышу и могу потрогать. Замечаю, как ты краснеешь, особенно когда я тебе в глаза гляжу, я могу измерить твои пропорции, в уме конечно. Стало быть, ты кто-то, ты есть, иначе я бы всего этого не смогла.

Аннарёзли протянула ей завязанный кулек с булочками через прилавок.

– Значит, сегодня в полдень, как тогда? А после работы приходи ко мне. Или в воскресенье, ты же не работаешь по воскресеньям?

– Только до полудня.

– Сойдет, – согласилась Луиза и положила три монетки в блюдечко. – Этого хватит?

Аннарёзли кивнула.

– Уговорю мать, останемся подольше. Ей ведь так много надо обсудить с сестрой. А мне с ними двумя невыносимо. Приходи вечером и захвати парочку десертов, придешь?

Аннарёзли снова кивнула:

– Мне тоже надо сказать матери, где меня искать.

Она теперь смущена была не меньше, чем Роли или Кристоф, нисколечко не храбрее этих двух трусишек.

– Тетку мою зовут фрау Вегманн, – сообщила Луиза. – Она живет на улице Реми, прямо рядом с кантональной школой.

Она взяла упаковку с булочками и помахала рукой, выходя на улицу. Уже снаружи художница подошла к витрине, приблизив губы почти к самому стеклу.

– Линденхоф, – произнесла она нарочито четко, будто обращалась к глухому человеку.

Аннарёзли засмеялась: да поняла она, поняла.