Сперва работники деревянной колотушкой раздробили на мелкие осколки лед, который Рудольф накануне вынес из погреба Хункелера. Затем Рудольф пересыпал осколки льда в ведро. И далее – попеременно – слой льда, слой соли, снова слой льда, снова соли.

– А соль на что? – недоумевал Кристоф.

– Она удерживает холод, – объяснил Рудольф, – меня так учили.

– Куда ж холоднее-то. – Кристоф изучал рецепты в тетрадке Рудольфа. – Мороженое из померанцев и лимонов, из вишни и смородины… А у нас, в моих краях, говорят не «смородина», а «лядуница».

– Это не важно, – улыбнулся Рудольф.

– Мороженое можно готовить из клубники, малины, ежевики, из шоколада и ванили. А что такое замороженное масло?

– Это я так с французского перевел beurre glacé, — объяснил Рудольф. – Ну, это в смысле, что мороженое из замороженных сливок делают, как они у вас называются? И с привкусом лимона.

Он поставил ведерко на стул, ложкой раскопал в середине ямку, вставил в нее оловянную коробочку, повесил ручку для взбивания сверху на край ведра.

– Возьми полмеры сливок, доведи до кипения, возьми четыре дольки померанца и лимона, еще сахара и шесть яичных желтков, – читал Кристоф, слегка запинаясь, – налей вскипяченное молоко, следи, чтобы молоко не свернулось, процеди через сито…

– Сегодня не из фруктов мороженое готовим, – прервал его Рудольф, – из ванили будем. Рецепт проще.

– А, вот оно, – нашел Кристоф, – вскипяти ваниль со сливками и дай этой массе остыть. Добавь сахара, станет вкуснее. Потом помести массу в жестяную банку, закрой ее крышкой, помести в лед и крути ручку.

– Вроде несложно, – заметил Рудольф.

Смешали сливки с ванилью, довели до кипения, остудили, добавили сахар. Залили все это в жестяную баночку, закрыли крышкой, чтобы в сладкую массу не попал подсоленный лед. Баночку Рудольф снова погрузил полностью в лед. И стал крутить ручку взбивателя.

– Дай-ка я попробую, – попросил Кристоф, и Рудольф передал ему ручку. – Долго крутить?

– Минут десять, а там поглядим. Может, и хватит. – Рудольф положил на стол свои карманные часы.

– Для всей массы?

– Нет, только для первого слоя, у самых стенок банки.

Через десять минут Рудольф осторожно отвинтил крышку, открыл банку, поскреб по стенкам замерзший слой и как следует перемешал всю массу. И снова завинтил крышку.

– И что теперь? – спросил помощник.

– То же самое. Еще десять минут смешивать, отскрести слой от стенок и перемешать, и так пока все в банке не замерзнет.

Кристоф принялся крутить ручку, Рудольф через некоторое время его сменил. С полчаса так продолжалось, пока вся масса не замерзла и не приняла должную консистенцию.

– Всегда так долго? – Кристоф вытянул затекшие руки.

– Зависит от ингредиентов. Если добавить ликера, например, еще дольше. Взбивать руки устают, да?

– Ничего, сойдет. – Кристоф подул на свои застывшие пальцы. – Для кого мороженое-то?

– Сперва для тех, кто его готовил, – решил Рудольф, – сами попробуем, чего мы тут настряпали.

Он отложил ложкой на тарелку небольшую порцию ванильного мороженого и добавил немного из того, что удалось приготовить вчера. Стоя, они дегустировали свой новый продукт.

– Можно сахару добавить, – предложил Кристоф, – но на языке-то как тает! Тоньше любого крема. Легче и не такое жирное.

Кристоф доел мороженое и, не стесняясь, вылизал тарелку.

– А с померанцем когда будем делать?

Рудольф поглядел на помощника. С померанцем?

– А померанец – это вообще что, хозяин? – дополнил свой вопрос Кристоф.

Ванильное мороженое дали попробовать Ули, Якобу, отцу, матери и Аннарёзли. И хотя Ули и отец, разумеется, ничего не сказали, по их виду было видно, что им понравилось. Мать и Аннарёзли, уже, как видно, в добром здравии, были в восторге. Они объявили, что Цюрих ждет сенсация – мороженое среди лета!

– Пусть Руди наймет еще и мороженщика, – ворчал Ули.

Отец молча кивнул.

– Разве же не вкусно? – спросила мать.

– Вкусно, – согласился отец, – да только стоит ли того? В конце концов пожалеют люди за такое деньги платить.

А вот поглядим, подумал Рудольф, поживем – увидим, за что люди готовы платить деньги. Слава богу, много таких, кто деньги особенно-то и не считает. Коли вкусно – так и покупают. А ежели эти покупают, то и другим хочется. Даже те, кому приходится на подобные лакомства долго копить или отказывать себе в чем-то другом. Шелковый фабрикант Шварценбах точно из тех, кто о тратах не задумывается и ни в чем себе не отказывает, как и прочие состоятельные бюргеры, семьи членов городского совета, главы цехов и гильдий, крупные промышленники. Рудольфу представилось то великое множество покупателей, что, не задумываясь, станут поглощать его мороженое. А потом – и шоколад от Шпрюнгли, как только Рудольф закончит приготовления и начнет шоколадное производство.

За обедом Рудольф только и говорил, что о своем мороженом и шоколаде. Спускаясь после трапезы в магазин, подходя к пекарне, он споткнулся и едва не растянулся на ровном месте. Некая покупательница как раз вышла из магазина, уже закрыла за собой дверь и спускалась по ступенькам в переулок. Рудольфа бросило в жар и в холод: безумно знакомым показался ему этот образ. Неужели Катарина? Словно тень промелькнула вверх по переулку – темные волосы, темное платье.

– Это кто сейчас был, Аннарёзли?

– Где?

– Барышня, что сейчас вышла?

– Ах, эта, она так купила, по мелочи.

– Ну, и что?

Неужели больше нечего добавить?

Аннарёзли поглядела на хозяина с недоумением:

– Ну, она тут осматривалась, все выспрашивала.

– Что выспрашивала? – Рудольфа снова кидало то в жар, то в холод.

– О младшем хозяине спрашивала, о тебе то есть. Мол, в городе судачат, он вернулся. Ну, и как он поживает… – бросила в ответ Аннарёзли, не придавая этому никакого значения.

Мало ли что в городе болтают. Могла ли она знать, что значат для Рудольфа ее слова. Ведь это и вправду могла быть Катарина. Рудольф сердцем чувствовал, что это она. Так вдруг сердце запрыгало у него в груди.

– И что ты ответила?

– Ну, что ответила… Что и всегда отвечаю, когда меня о тебе спрашивают. – Она взглянула на хозяина с недоверием. – Правда, мол, вернулся, и за дела взялся, и все у тебя благополучно.

Рудольф несколько расстроился: как-то скучно, без энтузиазма.

– Она сказала, у нас, по слухам, свежий ветер подул. И есть ли у молодого хозяина невеста?

Сердце у Рудольфа на секунду замерло. И снова заколотилось.

– И что ты ответила?

– Ничего, разумеется, ты сам-то как думаешь? Не ее это дело, этой мамзель. Да и я-то просто нанятая на работу, не член семьи, – все еще обиженно напомнила Аннарёзли.

– Она не представилась?

– Нет. Но и без надобности.

– Почему?

– А я ее знаю.

– Ну, и кто она? – Сердце выпрыгивало из груди.

– Ее отец – пожарный смотритель на башне Святого Петра. И прежде, говорят, она с ним вместе музыку играла на свадьбах. Она вроде ненадолго приехала домой.

Рудольф не сводил глаз с Аннарёзли, пока та говорила. Девушка же смотрела на него с возрастающим изумлением, но Рудольфу не было до этого дела.

– У нее на пальце нет колечка, ни обручального, ни венчального, это так, между прочим. А ведь она красивая… хм… только в годах уже. То есть меня постарше прилично. Да уж, музыкант и пожарный, – бросила Аннарёзли с пренебрежением, будто ее собственный отец был каким-нибудь ученым, а не простым ремесленником, и будто она сама в университете училась и у нее диплом лежал в кармане. – Она хотела купить сладостей для отца, чтобы он не заснул, когда ночью будет нести караул на башне. А вместо того придется порадовать его больного, в постели, простудился он больно.

Аннарёзли разглядывала теперь хозяина с нескрываемым любопытством, а он ловил каждое ее слово.

– Кто же теперь дежурит на башне, – Рудольф откашлялся, – ежели смотритель болен?

– Об этом я барышню тоже спросила, да она не ответила, только улыбнулась так чуднó. Вроде как она сама на башню поднимается. Я бы не удивилась.

Рудольф готов был расцеловать Аннарёзли. Однако поостерегся. Но улыбку уж он скрыть не смог. Пусть теперь продавщица весь день ломает голову: что это с хозяином? И что у него общего с дочкой пожарного смотрителя?

Когда все разошлись после рабочего дня, Рудольф еще раз сам покрутил свою машинку для приготовления мороженого. У него получилась пара порций ванильного, он завернул баночку с мороженым в тряпицу и упаковал в рюкзак. Вышел в переулок, гравий зашуршал под ногами. Похолодало. С рюкзаком на спине прошел Рудольф по Ратушному мосту к Винной площади и в Санкт-Петерхофштатт, поднялся по ступеням к церкви и повернулся к башне. Входная дверь была закрыта, но не заперта. Он зажег фонарь, перевесил рюкзак вперед, чтобы ни за что не задеть, и стал подниматься по деревянным ступеням. Лестница была крутая, гляди в оба, не споткнись, фонарь светил тускло. Когда Рудольф добрался до колокольного этажа, ему прямо не по себе стало. Что, если там наверху окажется не Катарина, а ее отец или другой человек? Какой же все-таки наивный план он придумал, но одновременно – и дерзкий, прямо-таки наглый. Молодую женщину – ежели она вообще там, на колокольне, – удивить и даже испугать – хороша ли затея? В нерешительности замер он среди колоколов, пока вдруг один из них не качнулся и оглушительным звоном не возвестил о наступлении нового часа. Восемь. Зажав уши, Рудольф устремился наверх. Лестница сузилась и стала еще круче. Уже рядом каморка смотрителя. Вдруг голос сверху:

– Кто там?

Молодой голос, женский. Катарина! Сердце у Рудольфа снова помчалось вскачь. Он решил не отвечать, не выдавать себя. Еще пара ступеней – и он наверху. Дверь в каморку открыта, но не успел он шагнуть с лестницы, как что-то просвистело у него над головой. Он рухнул на колени и вцепился в фонарь. Над ним стояла Катарина с толстой книгой в руках, и вот этой-то книгой она как раз и целилась снова Рудольфу по голове.

– Стой! – крикнул Рудольф, прикрывая руками голову. – Это я, Рудольф!

– Ты? – переспросила Катарина. – Ты что здесь делаешь?

– К тебе пришел, – отвечал он. – Принес тебе кое-что. Только помоги встать.

– Чего же не назвался, когда я спрашивала?

– Сюрприз сделать хотел. – Рудольф все так же сидел на полу, сжимая фонарь.

– Напугал меня. Я тут одна наверху, кто-то поднимается, кряхтит, но молчит.

– Кряхтит? – обиделся Рудольф. – Не кряхтел я!

– Ты на моем месте тоже бы вооружился чем-нибудь.

Рудольф кивнул:

– Но я бы что-нибудь получше придумал. Чем и вправду можно прогнать. Помоги встать, а? А что за кирпич-то?

– Книга? А, скучнейшее сочинение отца Лафатера. Самое толстое из них.

Катарина отложила книгу и помогла Рудольфу подняться на ноги. Он поставил фонарь на стол, снял рюкзак и протянул руки к Катарине. Как только он привлек ее к себе, девушка охнула.

– Чего ты? Я такой страшный?

– Нет, холодный, как лягушка.

– Да ладно. Где?

Она указала на его живот, где только что висел рюкзак.

– Ах это!

– Что у тебя в рюкзаке?

– Подарок для тебя. Ванильное мороженое любишь?

Он достал из рюкзака баночку с мороженым.

– Откуда? От Шпрюнгли?

– Только что слепил. Свежайшее.

Катарина достала из ящика стола две ложки, придвинула два стула и моментально опустошила баночку.

– М‐м-м, божественно, сладко, сливочное …

Рудольф глядел, как она уплетает его десерт, облизывает ложку, от удовольствия забыв обо всем на свете. Она вдруг снова стала девочкой, в которую он влюбился еще ребенком. Люцерн был где-то ужасно далеко, и, может быть, все, что с ними там произошло, никогда и не случалось или давно померкло. Когда мороженое было съедено, Рудольф отставил баночку, взял Катарину за руки и стал их целовать. Она поглядела на него, и ее темные глаза заблестели.

– Так нельзя делать, если двое не женаты, – проговорила она срывающимся голосом.

– Можно, – возразил Рудольф, – я этого десять лет ждал. Сто раз себе это представлял.

– Вот так и представлял?

– Получается намного прекраснее. – И он снова поцеловал ее руку.

Он пристально вглядывался в ее лицо, будто изучая ее нос, уши, шею, две тонкие ключицы, ямочку между ними и снова ее руки. Ему достаточно было лишь смотреть на нее, а Катарина, словно слепая, руками ощупывала его лицо: широкий лоб, густые брови, прямой нос, свод его губ, сильный подбородок. Она убрала кудри ему за ухо, он схватил ее за руку, снова потянул к себе. Лез в голову опять этот английский подлец, никак от него не отделаться. Поди ты прочь! Нечего тебе здесь делать, на башне, в Цюрихе, в этот вечер, это их вечер, их двоих, и все!

Рудольф вздрогнул, когда под ним снова загремели колокола, и зажал уши. Все его тело вибрировало от колокольного звона, этот звук наполнял его всего, и любимая была рядом, так близко аромат ее кожи и волос, ее одежды. И тонкий привкус ванили в воздухе…