Поутру Рудольф вошел в пекарню и заметил: чего-то не хватает. Чего же? Ах, вот, точно, понял.

– Где Кристоф? Не заболел ли, не дай бог?

Кристоф, сколько Рудольф его знал, болел раз лет в пять, не чаще.

Ули быстро взглянул на хозяина, отвел глаза и занялся своей работой, а Якоб не отозвался и вовсе. Рудольф бросил взгляд на отца.

– Уволен, – объявил отец.

– Почему? Чем он провинился?

– Ничем, – отвечал отец, – просто нам больше не нужно столько работников, теперь ты здесь.

– Что? – Рудольф не поверил своим ушам.

– Придется экономить, заодно и на персонале. Надо скорее выплатить долги.

– Для этого нужно увеличить прибыль, – резко возразил Рудольф, – и персонал тут ни при чем! Нужно больше заказов, а для этого нужен персонал. Как можно производить больше товара, если не хватает рук, как расширять ассортимент, как привлекать покупателей? Нам нужен план, как мы будем развиваться, разве нет, отец? Как прежде больше быть не может, мы так никуда не продвинемся.

Подмастерье навострил уши. И Якоб, что подбрасывал поленья в печь, тоже.

– Всегда как-то справлялись, – возразил отец.

– Так надо же становиться лучше! – не унимался Рудольф.

– С долгами особенно-то не разбежишься.

Отцу, очевидно, наплевать было, что разговор слышат Ули и Якоб. Пусть знают, как идут дела. Они, конечно, забеспокоились из-за Кристофа. А вдруг они следующие? А ведь и их выгонят, ежели старик продолжит вести дела по-своему. А работа-то всем нужна, как без нее.

– Мы переедем с заднего двора в хозяйский дом, как и положено, – заявил отец, – больше не придется платить аренду, будем понемногу гасить долги.

– Прекрасно, – согласился сын, – но помощников увольнять нельзя.

– А что так?

– Они мне нужны! Тебе, может, нет, а мне нужны.

– На что? – поинтересовался отец.

– Буду делать шоколад, – заявил Рудольф.

Отец, не отрываясь, месил тесто и раскладывал его по формам, сын все еще неуверенно и без дела стоял посреди пекарни.

– Где? – не понял Давид. – Здесь?

Он развел руками в стороны.

– В пекарне места нет.

– Значит, в другом месте.

– Дом невелик.

– Где-нибудь найдется помещение, – настаивал Рудольф, – нам надо расширять ассортимент.

Якоб все возился у печи, хотя топить больше уже не было надобности. Он мешал кочергой угли, ворошил их, делал вид, что страшно занят, и прилежно подслушивал разговор отца с сыном. В пекарне никогда еще так много не говорили. Больше давали короткие указания, иногда могли пошутить, но никогда еще не обсуждали ничего серьезного, вот как теперь.

– Пара новых рецептов дела не решит, – утверждал Рудольф, – два-три новых пирога или торта не покроют наших долгов.

Рудольф проговорил это негромко, скорее самому себе, но стало только хуже. Ули уже заметно нервничал: попал же он в спор между отцом и сыном, как между молотом и наковальней. В пекарне становилось по-настоящему жарко.

– Либо Кристоф вернется, либо я тоже уйду! – Рудольф не кричал, он произнес это лишь немного громче, нежели было принято в доме Шпрюнгли и в кондитерской на Маркт-гассе.

Рудольф повесил фартук на гвоздь и вышел из пекарни. Снаружи его встретила мать, она готовилась открыть магазин и принимать заказы покупателей. Сын по виду матери понял: она слышала разговор в пекарне и очень нервничала. Она собиралась, конечно, успокоить сына, но Рудольф ей не дал.

– А ты! – рявкнул он на мать. – Ты думаешь, я не понимаю, что вы наняли Аннарёзли специально для меня?

Мать отшатнулась.

– Нашли мне невесту в мое отсутствие, чтобы и вам нравилась, и за магазином присматривала. Я сразу заметил, не держите меня за дурака.

– Но, Руди, Аннарёзли такая милая барышня, трудолюбивая и прилежная и из хорошей семьи. И покупатели ее любят.

– И приданое, наверное, доброе за ней, да? Как раз долги выплатить, уже и это, наверное, посчитали?

– Рудольф! – ахнула мать. – Ты несправедлив к нам!

Лицо ее побелело. Рудольфу стало жалко мать, он готов был просить прощения. Но мать произнесла:

– Мы желаем тебе только добра.

И сын снова разозлился:

– И за магазин радеете, разумеется.

– Неужели же она тебе вовсе не нравится?

– Это к делу не относится, маменька! Я сам себе найду невесту. Просто не вмешивайтесь, и все!

Сын повернулся и стал отпирать дверь магазина. Но ключ заклинило в замке.

– Куда ты? – беспокоилась мать.

– Воздухом подышать. Подумать надо.

– Руди, постарайся понять отца. Он так долго пахал, как вол. И вот наконец сам стал хозяином своего дела. Он уж и не надеялся. А ему уже шестьдесят, не молод, и он не хочет оставлять тебе в наследство невыплаченные долги.

Мать готова была расплакаться.

– Да понимаю я все! – огрызнулся Рудольф. – Так ведь все теперь по-другому! Хозяину предприятия, предпринимателю нужны идеи. Планировать надо, возможности разные продумывать, просчитывать наперед, размышлять о развитии дела. А не просто пахать, пахать, пока не околеешь. Дело не в том, чтобы с рассвета до ночи часами торчать в пекарне, а то и дольше. Это подмастерьям платят за отработанные часы. Понимаешь, мам? – Ответа Рудольф и не ожидал. – Шире надо мыслить. Не о часах у печи и не о наличных монетах на тарелке. Теперь надо по-новому, нынче все не так, как это продолжалось сорок лет. Старый порядок придется поменять, а для этого мало двух новых тортов и цветной глазури. Но сдается мне, отцу невдомек.

– Он не хочет лишний раз рисковать, – мать не сводила глаз с сына, – разве же это дурно?

– Не дурно, только на это уйдут годы. Ему придется до ста лет все пахать, пахать, без отдыха, и все по-старому.

Мать вздохнула.

– А мне что делать? – настаивал Рудольф. – И мне так же пахать, не разгибаясь, и мне каждый крейцер откладывать и прятать под полом, пока не накопится, чтобы погасить очередной долг?

Мать глядела на сына и, конечно, не могла поверить, что скандал в семействе разгорелся так скоро, как пожар в сухой траве.

– Скажи, ты это серьезно про Кристофа?

– Еще как серьезно! Уволите его – уйду и я.

– Но куда же ты пойдешь, господи прости?

– Куда угодно, где можно делать шоколад. Я везде пробьюсь.

– Ты же не оставишь отца одного! – умоляла мать.

– Не собирался. Но если он продолжит все делать только по-своему, тогда не будет никакого «Шпрюнгли и сына» и уж точно не получится «Sprüngli et fils».

Мать вздохнула. Опять ей мирить этих двух спорщиков.

– А как же Аннарёзли?

– Пусть выходит замуж, если хочет, – отвечал сын, – только уж точно не за меня.

Из коридора, что вел во двор, послышались всхлипывания. Аннарёзли стояла в проходе, и плечи ее тряслись от рыданий. Неужели она все слышала? Девушка заливалась слезами. Сколько она там простояла? О нет, вот слез Рудольф уже не выдержал, это слишком. Он глубоко вздохнул, распахнул дверь и вышел на улицу, унося с собой угрызения совести. Аннарёзли была в этой истории такой же жертвой, как и он.

Рудольф спустился вдоль Лиммата к старинным рвам и крепостным валам. От стоячей воды тянуло гнилью, квакали лягушки. Был ли он слишком груб с отцом? Виноват, что сразу поссорились? Но отец уволил помощника, который служил в пекарне с тех пор, как Рудольф ребенком впервые вошел в нее. Почему отец не обсудил увольнение с сыном? Они же компаньоны. А компаньоны так не поступают. У них и на вывеске написано: «Шпрюнгли и сын». Но сына тут явно никто не спрашивает. Будто он и не вернулся еще домой, будто он еще где-то далеко, а писать письма – долго, только время тратить. Но он вернулся, он дома, а отец не посчитал нужным посоветоваться. Ни о Кристофе. Ни вообще об их будущем. Они теперь не подмастерья, они – владельцы предприятия, и весь экономический риск ложился на их плечи. Он вынужден теперь противостоять отцу и не собирается, как безропотный помощник, соглашаться и приветствовать все отцовские решения. Понятное дело, у сына свое мнение и взгляд на дела, сорок лет разница в возрасте. Если небу будет угодно, Рудольф унаследует дело отца и продолжит его, один или со своими сыновьями. Стало быть, сын нынче же должен принимать решения вместе с отцом, с самого начала. Нельзя же ждать, пока когда-нибудь в будущем дойдет до него очередь и он сможет решать сам. Начинать-то надо уже теперь.

Когда часы на башне Святого Петра пробили восемь, Рудольф вернулся в Маркт-гассе. Аннарёзли стояла за прилавком и обслуживала двух покупательниц. На Рудольфа она поглядела, будто тот был из стекла.

Когда обе дамы покинули магазин, Рудольф обратился к девушке:

– Я не хотел тебя обидеть.

Аннарёзли протерла прилавок и полировала его теперь сухой тряпицей.

– Тебе не следовало слушать, что я там наговорил.

– Я так и поняла, – кивнула продавщица, – но уши не глаза, их просто так не закроешь.

– Надо было уши заткнуть и выйти за дверь. Тихо-тихо, как ты и вошла. Или, ладно, не тихо, а хлопнув дверью. – Рудольф криво улыбнулся.

– Я не пряталась и не кралась со двора. Просто вы так громко разговаривали, что я услышала. – Аннарёзли нервно надраивала до блеска серебряный поднос.

– Аннарёзли, мои родители решили, что ты подходящая партия для их сына? Ты сама-то что думаешь? Тебя разве устраивает?

Аннарёзли смущенно уставилась в пол, покачиваясь из стороны в сторону.

– Ну что ты молчишь?

– Мне всегда хотелось служить в кондитерской. Я же и сама сладкоежка, – она наконец подняла глаза, – мне в кондитерской как в раю.

Она собрала пальцем крошки пирога с подноса и отправила в рот.

– Я ребенком играла не в куклы, а в собственный магазинчик. И продавала в нем не рыбу, не соль, не муку и не крупу, а все больше пироги, торты и конфеты, вафельные рожки со взбитыми сливками, пирожные, кусочками нарезанные и в красивой упаковке.

Щеки ее вконец порозовели. И она слабо улыбнулась.

– Я горда уже тем, что стою здесь за прилавком и обслуживаю покупателей. И все торты настоящие, а не разрисованная деревяшка. А пахнут-то как!

– Дa, и работа у тебя, судя по всему, спорится, с душой трудишься, покупатели приходят к тебе с удовольствием.

Барышня смущенно улыбнулась.

– Только я-то тут ни при чем, – добавил Рудольф. – Ты ничего не знала обо мне, когда пришла сюда работать, меня тут не было.

– О нет, знала, все знают Руди в Нидердорфе, юного Шпрюнгли.

– Но меня три года не было дома, ты меня не видала. Ты не могла знать, какой неотесанный парень вернется домой из странствия.

– Не знала, это был сюрприз, – согласилась Аннарёзли, – за три года французы сделали из тебя такого… ну… приличного молодого человека.

Девушка залилась краской. Рудольф молчал.

– Я только надеялась, что я вам хоть немного понравлюсь.

Ответа не последовало.

– Неужто я вам вовсе не приглянулась?

– Нравишься ты мне, Аннарёзли, нравишься. И в этом городе точно полно других, кому ты нравишься еще более моего.

Барышня не отвечала.

– Аннарёзли, послушай. Эта твоя история о магазинчике очень мила, но это все ребячество. Нынче мы выросли. И в этом доме не звонят никакие свадебные колокола, только дверь в пекарню болтается туда-сюда.

Нечего ходить вокруг да около. Уяснить уже все раз и навсегда.

Аннарёзли закусила губу:

– Совсем не нравлюсь, да?

– Нравишься, нравишься. Да не так.

– Может, это оттого, что вы теперь так часто заглядываете к художнику Фогелю, к аптекарю и на почту?

– А вот это уже точно не твое дело!

Ничего себе! Уж не следят ли за ним тут на каждом шагу?

– Ага, – согласилась Аннарёзли и принялась заново раскладывать пирожные на подносе, – так я и думала.

Рудольф промолчал.

– Можно мне все-таки здесь остаться? – тихо проговорила барышня.

– Я не возражаю. Только фрау Шпрюнгли тебе не стать, забудь. И поверь мне, ты в этом не виновата.

– Да, тут не я, тут другая замешана, это ясно. Она из Цюриха? Может, я ее знаю?

Уже и об этом все судачат!

– И моя мать уже знает?

– Уж точно не от меня, – заверила Аннарёзли. – Я, может, и похожа на сплетницу, да я не такая.

– Вот и хорошо. Вот и не болтай. Никого не касается, не о чем пока говорить-то.

– Она не хочет?

– Ты о чем?

– То есть у нее другой?

Рудольф покачал головой:

– Не твое это дело. Ты тут служишь, Аннарёзли. Ты – часть предприятия, как и все прочие, но ты не член семьи.

– Поняла, – прошелестела девушка, – хоть друзьями-то можем быть, Руди?

– Предпочел бы Рудольф.

Она кивнула.

– Стало быть, договорились, Аннарёзли?

Она снова кивнула.

– А матери мы этого рассказывать не станем.

– А если она меня спросит, как у нас дела? Что сказать?

– Скажешь, я еще не готов жениться. Хочу сперва тут обосноваться и наладить свое дело.

– Хорошо, Рудольф. Так и сделаю.

Тут из пекарни вышла мать с кексами на подносе. Она перевела взгляд с сына на продавщицу: вроде все тихо и мирно.

– Поговорили? – осторожно осведомилась мать.

– Да, маменька.

– Ну? Помирились?

– Все хорошо, – заверил Рудольф.

Аннарёзли с трудом улыбнулась. Рудольф приложил палец к губам и заглянул девушке прямо в глаза. Она кивнула. Друзья, только друзья, и более ничего. Пойдет ли так? Как бы то ни было, он с ней честен.

Рудольф вошел в пекарню и снял с гвоздя свой фартук, а краем глаза между тем заметил, что Кристоф в углу отвешивает муку на безмене. Помощник обернулся, взялся за кепку и произнес:

– Доброго утра, Руди, э-э-э, хозяин.

Затем он перевел глаза с Рудольфа на Давида, и когда сын встретился взглядом с отцом, Кристофу показалось, что старик едва заметно кивнул, как бы в знак согласия: ладно, попробуем, будь по-твоему.