Порой Катарина была противна самой себе. Как раз сегодня был такой день. Она превратилась в одинокую гордячку, вечно злую, раздраженную, оскорбленную женщину. Ее боялись, сторонились, избегали. А ее это только еще более выводило из себя. Она ненавидела саму себя и ничего не могла изменить. Неприкасаемая какая-то, ей-богу, персонал от нее бегал, как от злобной гувернантки, едва заслышав шелест ее юбок. Катарина придиралась к горничным, хотя работа была выполнена на совесть и даже, о чудо, горничная ничего не проглядела. Но Катарина могла устроить скандал из-за ерунды: складка на простыне или раковина не до блеска надраена. Домоправительница прямо-таки выискивала мелкие недочеты и начинала скандалить. Более всех страдала от этой тирании горничная Френци. Однажды она, доведенная до слез бессмысленными упреками начальницы, уже не выдержала.

– Я‐то чем виновата, что ваш жених оказался вовсе не благородным англичанином, а только прикидывался! – голосила горничная. – Виновата я, что ли, что мне повезло с моим кучером? Он хоть и выпьет, бывает, лишнего, но хоть не обманщик какой!

Катарина будто окаменела. Френци, рыдая, вылетела из комнаты и чуть не сбила с ног тетушку Регулу.

– Каким образом Френци виновата в твоем несчастии? – заговорила Регула, а Катарина не знала, что ответить. – Пойдем-ка в столовую.

С колотящимся сердцем племянница последовала за теткой. Ну, скандал так скандал, надо же уметь держать удар.

– Так не может дальше продолжаться, Катрина, – говорила Регула, – ты мне весь персонал распугаешь. Прислуга ходит на цыпочках и жмется к стене, как будто в отеле поселился дракон и не дай бог его разбудить. Никакого ладу в доме, так нельзя.

Катарина глядела в точку мимо теткиной головы.

– И что за письма приходят тебе с недавних пор из Цюриха? Уж точно не от родителей, я бы знала.

– Кто-то сует нос в мою почту? – очнулась Катарина.

– Никто не лезет в твою почту, – возразила тетка. – Да перестань ты уже себя жалеть. Радуйся, что все разъяснилось до свадьбы. Представь себе, ты бы теперь была за ним замужем!

Катарина всхлипнула. Это жестоко!

– И не вини себя ни в чем! Он всех нас заморочил, никто ничего не заподозрил. Приличный же с виду господин. С чего бы было сомневаться и тебе, и нам? Радуйся, все позади. Легко отделалась.

– Но стыдно как, стыдно! Такой позор!

– Какой позор? Не ты должна стыдиться, а он! Ты-то какое преступление совершила?

– Влюбилась в брачного афериста. – Катарина достала платок из рукава и высморкалась.

– И что? – Тетушка уперла руки в бока. – Он всех сумел заморочить. Катрина, ты молода, красива, вся жизнь у тебя впереди. Еще успеешь десяток детей нарожать.

Тетушка глубоко вздохнула. Ох, неприятная тема, неловкий разговор, всякий раз только и остается вздыхать.

– Мне все равно верная дорога в старые девы, – всхлипывала Катарина, – еще и влюбилась в проходимца.

– А кто тот белокурый юноша, что навещал тебя тогда? – осведомилась тетушка.

– Откуда ты о нем знаешь? – Катарина снова высморкалась в платок, весьма громко.

– Да уж позвольте знать, что происходит в моем собственном отеле.

– Один знакомый из Цюриха, – отвечала племянница.

– Весьма достойный, крепкий молодой человек, я слышала. Друг детства?

– Виделись однажды в Цюрихе. На свадьбе как-то…

– Ага, – отозвалась тетушка: вот, мол, предзнаменование.

– Ничего не ага. Ему тогда было десять, а мне четырнадцать. Дети! – объяснила Катарина. – А потом мы больше не встречались. Он учится на кондитера и случайно во время странствий заглянул. Отец его теперь владеет кондитерской Фогелей в Маркт-гассе, ну, ты знаешь это место. Вот он и торопился в Цюрих – он нынче совладелец предприятия.

– А откуда он знает этого англичанина?

– Видел его в Веве. И узнал о нем правду.

– Стало быть, он случайно тебя здесь встретил?

Катарина кивнула.

– Чего только не случается в жизни, нарочно не придумаешь.

– Ты о чем сейчас, тетя?

Катарина немного успокоилась. Прежде она сидела, словно кол проглотив и застыв на стуле, теперь же оперлась локтем на стол и стала накручивать на палец прядь волос, выбившуюся из прически.

– Ни о чем, – отвечала Регула, – только все это не случайно.

– В каком смысле? – не поняла Катарина.

– Это знак судьбы. Письма из Цюриха – они ведь тоже от этого молодого человека, правда?

Катарина закатила глаза, бросила прядь волос и кивнула.

– И чего же он от тебя хочет?

– Не знаю. – Разговор понемногу становился невыносим.

– Вот только не притворяйся, будто не догадываешься, – не отставала тетка. – Он делал тебе предложение?

– Тетушка, ему двадцать лет!

– И что? Уже не ребенок, в двадцать человек уже знает, чего хочет в этой жизни. Ты приехала в Люцерн в восемнадцать и стала домоправительницей, стала отвечать за чистоту в гостинице.

– Он всегда будет на четыре года меня моложе. А я на четыре года старше, – простонала Катарина.

– Да что ты? Посчитать нетрудно, тут и канарейка бы справилась.

Катарина скорчила гримасу.

– И что он пишет, этот юноша? Как зовут-то его?

– Рудольф его зовут. Шпрюнгли. И писать он не мастак. Он рисунки шлет, маленькие и очень милые, иные даже в красках. Ну, не художник, конечно, но на картинки глядеть радостно, – призналась Катарина, – мне все интересно, когда у него кончится воображение. Надолго-то его не хватит.

– А ты ему тоже рисуешь в ответ?

Катарина покачала головой.

– Нет, не рисуешь?

– Я ему не отвечаю.

– Не отвечаешь?

– Нет.

– А он все равно все шлет и шлет?

Катарина пожала плечами.

– Да он тебя любит. Разве что…

– Что?

– Разве только он тоже обманщик.

– Нет, он точно нет. В Цюрихе все знают семью Шпрюнгли. Он просто еще дитя.

– А я от доверенных лиц здесь в отеле слышала иное, – заявила тетка и, не дав племяннице опомниться, отчеканила: – Катрина, выбирайся давай из своего скорбного состояния. Невыносимо одиноко, должно быть? Забудь, что было, то прошло. Прекрати донимать мой персонал своим дурным настроением, иначе я скоро останусь без прислуги. Тогда тебе придется самой трудиться вместо горничных.

– Ах, вот оно что. Френци наябедничала.

– И не она одна, все измучились. Даже Алоис жалуется, уж на что терпелив и смиренен.

Ну вот, уже и Алоис против нее, подумала Катарина. А ведь ей удалось как-то уговорить его сходить на прогулку к озеру, уж как он ей нравился, но потом явился англичанин и портье был забыт.

– Племянница моя любимая, знаешь ли, что? – Тетушка наклонилась вперед. – Ты сделалась нынче злобной, жестокосердной бабой. Либо притворяешься таковой. А все из-за гордости твоей, обидели тебя, понимаешь ли. Отбрось ты свою гордость, Катарина. Хватит! Живи дальше, радуйся, стань снова прежней, какой была, пока этот мерзавец не явился. Он все еще властен над тобой, потому как ты ему это позволяешь. Неужто не понимаешь?

Катарина готова была снова расплакаться. Но тетушка не отступала.

– Ты больше не пропустишь ни одного вечера танцев, и вот посмотрим, как скоро мужчины выстроятся в очередь перед гостиницей. Извинись перед Френци и другими. И перед Алоисом. Ты всем досадила за последние недели своим дурным настроением. Я хочу, чтобы в отеле снова был мир и благоденствие. Ты меня поняла?

Катарина кивнула. Хотела было что-то сказать, тетка не дала.

– А после Нового года, в январе, отправишься домой. Отпущу тебя на недельку. Разберешься там с этим белокурым Шпрюнгли, если до тех пор на танцах не найдешь себе подходящего парня в Люцерне. Все ясно?

Катарина пробубнила что-то неразборчивое себе под нос.

– Я не расслышала, Катрина. Поняла ли ты меня, хочу я знать?

Катарина даже оробела. Такой строгой, резкой, гневной она тетушку Регулу никогда еще не видала.

– Да, тетя Регула, я все поняла, – прошелестела племянница.

– И будь добра, стань снова весела и мила, хватит строить из себя холодную, бездушную особу, которая всех раздражает.

– Хорошо, тетя, – согласилась Катарина.

Попробуй она теперь не согласись. Разгневанная тетушка живой бы ее не отпустила.