Огюсту, старшему сыну мэтра Кайе, едва сровнялось тринадцать, а Рудольф не пробыл в Веве и трех лет, когда пришло письмо от матери из Цюриха.

– Надеюсь, добрые вести? – осведомилась мадам Кайе за обедом.

– Право, даже и не знаю, – отвечал Рудольф, пробежав глазами письмо, – мой отец может стать владельцем кондитерской Фогелей, в Маркт-гассе, где проработал уже двадцать лет.

– Стало быть, вести все же дурные, – Кайе отправил в рот ложку с консоме, – может ли он себе позволить такое приобретение?

– Не уверен. Вряд ли он сумел скопить столько денег, пока был подмастерьем. Хотя всегда был весьма бережлив.

– Отчего предприятие вообще продается?

– Вдова Фогель предложила отцу, как старшему из работников, купить кондитерскую. Ее сын долго болел и вот две недели назад скончался.

– Бедная, – пробормотала мадам Кайе.

– Бедная, – согласился ее муж, – а с нами теперь что будет?

Он поглядел на Рудольфа.

– Полагаю, ты теперь нужен твоим родителям.

Рудольф кивнул.

– А я надеялся, ты останешься до лета, а то и до осени. Когда отправляешься в путь?

– Скоро, – отозвался Рудольф. – Теперь же, нынче. Завтра утром, если можно.

Кайе пробормотал что-то, Рудольф счел это за согласие.

– Готовить шоколад ты, как ни крути, научился у меня, – прогнусавил мэтр.

– Даже побывал однажды на мельнице у мсье Сюшара.

– Его меланжер работает почти так же, как и мой, – так ты сказал, – только лучше. Ты ему понравился, точно говорю, иначе он бы тебе не стал так радушно показывать свою фабрику.

Мэтр отложил прибор.

– Придется отпустить его, нашего Рудольфа, волей-неволей, ничего не попишешь. Заканчивай скорее школу, Огюст. – Он поглядел на своего старшего. – Заменишь Рудольфа.

– Знала бы я, что ты сегодня последний день с нами, – запричитала мадам Кайе, – приготовила бы на ужин что-нибудь особенное.

– Ваша еда всякий день великолепна, мадам, – заверил Рудольф, – ежели бы не трудился столько у вашего мужа, непременно растолстел бы.

Рудольф в тот же вечер собрал свои пожитки. Трое ребятишек сновали вокруг него, а Фанни-Луиза не отставала, пока Рудольф не обещал прочитать ей сказку перед сном. А потом еще одну и еще.

Утром мадам дала ему с собой на дорогу кое-каких припасов и сердечно обняла на прощание. Мэтр протянул несколько шоколадных батончиков.

– Пусть у тебя получится лучше, чем у меня, – напутствовал он Рудольфа, – не связывайся с сомнительными дельцами и не торгуй в обход таможни. Не стоит оно того.

Рудольф пустился в путь через Люцерн. Настоящий швейцарец должен хоть раз в жизни повидать Фирвальдштетское озеро, на берегах которого, как гласит легенда, состоялась клятва Рютли, откуда и берет начало старинная Швейцарская Конфедерация.

Рудольф не стал брать дилижанс и решил закончить свое странствие так же, как начал, – пешком. Три дня добирался он до Люцерна, радуясь каждому часу пути. Темно-зеленое озеро лежало между горами, почти сплошь – со снежными вершинами. Город с его удивительными крытыми мостами и новыми гостиницами у озера смотрелся совсем по-иному, не как родной Цюрих. Волшебно как-то, будто в старой сказке. И одновременно это был город радушный, открытый, вероятно оттого, что здесь всегда встретишь много иноземцев и путешественников. По озеру ходили пароходы, не такие большие, как на Женевском озере, но и они пускали клубы дыма в ярко-синее небо, возвещая о начале нового времени.

Рудольф намеревался на пару дней остановиться в Люцерне, он ведь тоже, как ни крути, путешественник, да и не с пустыми карманами. Нашел себе ночлег на одном постоялом дворе, умылся и стал искать портного, сшить новую рубашку. Старую даже мать уже не сумела бы отстирать и починить. А являться домой в рваной рубашке – совсем не дело. На постоялом дворе ему рассказали, как найти одного портного в старом городе. И вскоре цеховой знак над входом подсказал путнику, что тот пришел по верному адресу – к портному Дитхельму Шпёрри в переулок Брюггли-гассе. Может быть, мастер подгонит на нем уже ношенную рубашку, снимать мерки и шить по всем правилам времени не было.

Подмастерье снял мерки и исчез в мастерской, чтобы подыскать что-нибудь подходящее. Ступеньки вели в боковую комнату, наверное, примерочную. Рудольф слышал, как портниха велит помощнице или ученице принести больше ниток, мела, игольницу и измерительную ленту. За тяжелой занавеской располагался магазин. Рудольф его не видал, но услыхал вдруг второй женский голос, и его как будто молнией ударило, пронзило все тело от головы до пят. Цюрихский диалект, точно, и голос – знакомый! Правда или чудится? Рудольф поднялся по ступенькам и легко отодвинул занавес. И отпрянул в испуге. Это и вправду она! Его Катарина, дочка пожарного смотрителя с башни Святого Петра в Цюрихе. Как похорошела! Он осмелился приглядеться пристальней. Волосы напоминали темное дерево, щеки пылали от волнения. Платье – как у принцессы. Немыслимо пышные юбки из кремовой ткани, блестящей, как шелк, тончайшая талия. Рукавов еще не было, так что Рудольф мог видеть через прорезь в занавеске ее голые плечи. Он сделался пунцовым и поспешно отошел, пока подмастерье не вернулся с его рубашкой. Великовата немного оказалась. Пока портной ушивал ее стежками на спине, Рудольф уселся на скамеечку и уставился на щель в полу между досками. Внутри у него все бушевало. Тяжко осознавать неизбежное: когда ему было десять, она дала слово выйти за него замуж, и вот теперь эту мечту можно было похоронить. Он же не дурак, все понимает. Ему двадцать, Катарине – двадцать четыре. Как все могло бы прекрасно получиться. Пусть никто и не знал больше об этом – ни его родители, ни Катарины, даже сама она, вероятно, а ведь он свое обещание не забыл. В душе он был ему верен. Вот до этой минуты. А теперь все пропало. Проиграл. Потому как платье, которое шили для Катарины в мастерской Дитхельма Шпёрри, было, без сомнения, подвенечное.

Ехать на пароходе глядеть на место клятвы Рютли больше не хотелось совсем. От Брюггли-гассе до реки Ройс, где стояли многочисленные мельницы, было рукой подать. В новой рубашке, невероятно белой и глаженной, Рудольф уселся на каменную изгородь под липами и стал любоваться на реку, впрочем, не сводя глаз с двери швейной мастерской. Кто бы мог подумать, что его путешествие, где он пережил и узнал столько прекрасного, так печально закончится. Над его головой, в ветках липы, кто-то защебетал в величайшем волнении. У пары дроздов оперился выводок, и Рудольф наблюдал теперь, как молодняк впервые, один за другим, покидает гнездо. Родители верещали, пока последний не вылетел из гнезда, но тот далеко не улетел, а плюхнулся на землю у ног Рудольфа и перевел дух. Он возился на земле, когда из кустов шмыгнула полосатая кошка, схватила молодого дрозда зубами и была такова. Рудольф устало прикрыл глаза. Промедлила птичка и недооценила своего врага. На липе была теперь мертвая тишина.

Рудольф ждал. Чего, собственно? Может, увидеть еще раз красивую невесту, попрощаться и отпустить ее из своего разбитого сердца. Но пришивать рукава к платью, очевидно, дело небыстрое. Колокольчик на двери у Шпёрри звенел несколько раз. Один прохожий остановился у витрины, заглянул в магазин, снял цилиндр, поправил волосы, послюнявил палец и пригладил брови, глядя в стекло, словно в зеркало. Затем достал карманные часы из длинного, зеленого бархата сюртука, посмотрел время, прошелся немного дальше и поглядел на реку. Молодого человека в белой рубашке под липой этот прохожий вовсе не замечал. Но когда незнакомец вернулся снова в переулок, у Рудольфа перехватило дух. Не тот ли это рыжий англичанин, которого они с мэтром Кайе тогда видели перед казино в Веве? Этот загадочный мистер Фрай, обманщик, шпион или кто он там еще? И в этот миг звякнул колокольчик, Рудольф и рыжий обернулись – из магазина вышла Катарина, теперь в костюме цвета такого длинного овоща, вроде огурца, какие Рудольф встречал на рынке в Веве. Как его звать-то, баклажан, что ли?

Ее узкий жакет был отделан черным бархатным кантом, а вместо воротника шею обвивал шелковый шарф. Катарина была великолепна. Настоящая дама. Рудольф отвернулся, но она его все равно бы не заметила, глаза ее были обращены только на этого франта, который ждал ее и теперь шел ей навстречу. Он низко поклонился, а руку с цилиндром отставил чуть не на весь переулок.

Пара, беседуя, прошла мимо. Рудольф слышал, как шуршат Катаринины юбки. Ему больно было видеть ее такой сияющей.

Рудольф последовал за ними на некотором расстоянии по крытому деревянному мосту к пристани на озере и, вслед за ними, купил билет на пароходную прогулку. В конце концов, он мечтал увидеть Фирвальдштетское озеро. Хоть и не так. Эх, сейчас бы грозу, гром и молнии, град с куриное яйцо и волны с дом высотой. Но небо по-прежнему сияло синевой. Разве что пара облачков. А так – прямо идеальная погода для прогулки влюбленных. А вовсе не для подлых замыслов, не для гадостей всяких, не для обмана, вот бы теперь взять да разоблачить этого мошенника! Как же Рудольф завидовал своему сопернику! Он бы теперь все отдал, чтобы оказаться на его месте, рядом с красавицей на носу парохода. Да куда там! Только не сдаваться, об этом и речи не могло быть. Еще не все потеряно. Просто нужен план. Но ничего в голову не приходило, пусто, как в небе над озером. Зря только деньги потратил на билет и на новую рубашку. Собирай рюкзак и отправляйся домой! Катарина звонко засмеялась. Рудольф осторожно взглянул в ее сторону: сердце сейчас разорвется. Вот же идиот! Надо было писать ей, ухаживать за ней! С чего бы она стала его ждать? Она же не горбатая, не кривая, не косая, не рябая после оспы и живет не в монастыре. Но вот этот Фрай или Скай, как его там, жулик этот, он ее тоже не получит! Каналья, как назвал его мэтр Кайе. Он сделает Катарину несчастной. К тому же слишком стар для нее.

Пара сошла с парохода, Рудольф последовал за ними, на ходу изобретая план. Катарина держала своего кавалера под руку, тот вышагивал, как павлин. Прогулка закончилась перед гостиницей «Лебедь», где Катарина чопорно пожала жениху руку на прощание. Англичанин помахал ей вслед из роскошного подъезда отеля, пятиэтажного, с мезонином, несомненно самого высокого в городе. Как только Катарина исчезла в соседнем переулке, англичанин отправился дальше, даже не зайдя в подъезд. Рудольф последовал за ним в старый город, где рыжий исчез в гостинице «Орел». Идея! Точно! Вдохновленный Рудольф помчался обратно в гостиницу «Лебедь» и на стойке у портье осведомился о мистере Фрае.

– Вы имеете в виду, мистер Драй? – переспросил портье. – Не хотите ли оплатить его незакрытый счет? Тогда он может снова здесь поселиться.

Рудольф сбегал в мастерскую в Брюггли-гассе, сунул подмастерью пару крейцеров: фройляйн Амманн, что была на примерке нынче днем, где проживает? Он ей дальний родственник из Цюриха, завтра в путь, домой, попрощаться бы.

Подмастерье почесал в затылке и сунул монетку в карман.

– Насколько мне известно, барышня Амманн служит домоправительницей в гостинице «Медведь» на Оленьей площади.

По пути в «Медведя» Рудольф заскочил в трактир и хватил рюмку горькой настойки, для храбрости. А потом в гостинице стал выспрашивать о домоправительнице.

– Я слыхал, барышня скоро выходит замуж?

– Да, за чужестранца, – судя по тону, портье тоже не одобрял выбор Катарины, – погодите, я схожу за ней. Как ваше имя?

– Рудольф Шпрюнгли.

Катарина теперь одета была в простое домашнее платье, голубое с белым воротничком, без кружев, и нравилась Рудольфу даже больше, нежели в шелках и бархате. Он смахнул со лба кудри, изрядно выгоревшие на солнце за время странствий, и улыбнулся Катарине.

– Рудольф? – не поверила она. – Тот самый Рудольф из Цюриха? Что ты делаешь в Люцерне? По делам здесь?

Он заметил милую щербинку между передними зубами, она и тогда уже у нее была. Разве он мог забыть?

Катарина привела его в столовую, где уже накрывали столы к завтраку следующим утром.

– Это правда ты? – Катарина все не верила. – Вырос как. Возмужал.

Она улыбнулась:

– Сколько тебе сейчас?

– Двадцать, – смутился вдруг Рудольф.

– А мне…

– Двадцать четыре, – опередил он, – прекрасная, зрелая женщина.

– Да ладно тебе, – засмеялась Катарина, – уже, наверное, немного перезрелая. Десять лет назад ты хотел на мне жениться. Помнишь?

– Конечно помню. Я и теперь хочу.

– Да что ты! – Она снова рассмеялась. – Мы тогда были детьми.

– Ну, были. Я был ребенком, но я не шутил и ничего не забыл.

Катарина встала, отошла к окну, встав спиной к Рудольфу.

– Тогда ты опоздал, Рудольф. Я выхожу замуж уже на будущей неделе.

– Знаю, – отозвался он, – и пожелал бы тебе счастья от всей души, ежели бы знал, что ты будешь счастлива с этим человеком.

Катарина обернулась.

Рудольф протянул к ней руку:

– Сядь, пожалуйста, сюда, ко мне.

Она села напротив, и Рудольф рассказал ей все, что слышал о ее женихе от мсье Кайе в Веве и от портье в гостинице «Лебедь».

– Меняет имена, говоришь?

Катарина сидела прямо, как свечка. Потом отдернула руку.

– Завтра утром пойду в «Лебедь» и, если ты говоришь правду, сразу наведаюсь к нему. В «Орле» проживает, ты сказал?

Рудольф кивнул.

– Хочешь, я с тобой пойду.

– Нет надобности, – отрезала Катарина, – прощай, Рудольф. Спасибо тебе.

И она вышла из столовой.

– Я утром отправляюсь в Цюрих, – крикнул ей вслед Рудольф, – можно я буду тебе писать?

Ответа не последовало.

Первое, что по возвращении в Цюрих бросилось в глаза Рудольфу, был дымок, похожий на облачко, что тянулся над Цюрихским озером. Пароход. Подойдя поближе, Рудольф разобрал название – «Минерва». Пока пассажиры садились на пароход, занимали места и радовались – путь теперь занимает гораздо меньше времени, – лодочники сокрушенно качали головами: уплывал их заработок, прошло их время. Как теперь зарабатывать на жизнь со своей лодкой? «Минерва», о которой знали все в городе, построена была в Англии, затем переплыла Ла-Манш, попала на континент, прошла вверх по Рейну, там ее разобрали, перевезли по суше и снова собрали уже на Цюрихском озере. Одни ее обожали, другие – терпеть не могли.

В родном переулке Маркт-гассе Рудольф сразу заметил новую вывеску: «Кондитерская Давида Шпрюнгли и сына», краска была совсем свежая.

Колокольчики на двери звенели, как и при вдове Фогель, обстановка внутри осталась прежняя. Новенькой была, однако же, молоденькая продавщица за прилавком, которая как раз упаковывала для покупательницы несколько кусочков орехового торта, исключительно аккуратно и сосредоточенно, закусив от напряжения кончик языка. Она подняла глаза на звон колокольчика. Язык тут же убрался на место, барышня откинула прядь волос с лица.

– Здравствуйте, сударь, – заговорила она, – одну минутку, уже заканчиваю.

Тот же товар, та же выпечка, и в этом – без перемен. Клубничные пирожные продаются, сразу видно – лето!

– Я не сударь, – отвечал Рудольф, – я сын. Тот, что на вывеске. Давид Шпрюнгли и сын. Я не покупатель, я сам кондитер.

– Молодой господин Шпрюнгли! – воскликнула девушка, смущенно потирая руки.

Она отвлеклась от своей работы и помчалась в пекарню – передать радостную весть. Рудольф отставил свой ранец, зашел за прилавок и упаковал ореховый торт для покупательницы.

– Прошу. – Он с улыбкой протянул удивленной даме коробочку с тортом.

Дама положила на блюдце монеты и слегка присела в маленьком книксе; Рудольф уж и забыл, что здесь так принято. В Веве покупательницы никогда не приседали, платя за покупки. А вот в Цюрихе таков обычай. Этим книксом покупательница благодарит продавца за товар и желает ему доброго дня.

– Будьте здоровы, – улыбнулся Рудольф.

– Всего доброго, Рудольф, – отвечала дама средних лет, – то есть мастер Шпрюнгли.

Рудольф ухмыльнулся. Сыном подмастерья у вдовы Фогель покидал он Цюрих, а вернулся – совладельцем предприятия. Кто бы мог подумать? И сам-то Рудольф – меньше всех. Как бы то ни было, вскоре весь Маркт-гассе, да и весь квартал Нидердорф узнает, что молодой Шпрюнгли вернулся из своего странствия. А кому повезет, тому молодой хозяин лично продаст и упакует кусочек торта.

С заднего двора спешила мать, за ней бежала молоденькая белокурая продавщица, ища глазами оставленную покупательницу.

– А фрау Шнайдер уже ушла? – спросила барышня.

– Ушла, – подтвердил Рудольф, – торт забрала и оплатила.

– Простите, – шепнула барышня.

– В моем странствии я многому научился. Даже торты упаковывать. Хотя это, конечно, занятие не для грубых мужских рук вроде моих.

Мать уже ждала его, протягивая руки. Она как будто ссохлась, стала меньше, ниже ростом, похудела, он помнил ее не такой. Тонкая сеточка морщин вокруг глаз и губ. Такая хрупкая. Рудольф обнял ее очень бережно.

– Ты еще больше вырос, – заговорила мать, – и сильный какой, прям медведь.

Мать провела рукой по его густым кудрям.

– Аннарёзли утверждает, что медведь. Молодой хозяин, говорит, настоящий медведь. Так ведь, Аннарёзли?

Барышня смущенно уставилась в пол.

– Здравствуй, Аннарёзли. – Рудольф протянул ей руку.

Барышня сделал кникс и ответила на рукопожатие.

– Отцу сказала? – спросила мать.

– Он должен сперва вынуть тесто для торта из печи, – отвечала девушка, – иначе сгорит. Вынет и придет, он сказал.

Рудольф толкнул дверь в пекарню. Хорошо знакомая, родная, потертая и обшарпанная древесина. Подмастерья и помощники уже ушли отдыхать. В пекарне остался один отец. В этом году ему исполнилось шестьдесят, а по нему и не скажешь. Все тот же плотный, угловатый человек, невысокий, нетолстый, приземистый, с крепкими руками, широким черепом и густыми волосами, почти без седины. Как всегда – весь в работе. Он сперва осмотрел сына сверху донизу и тогда лишь улыбнулся. Рудольф был теперь выше отца и такой же сильный. Замкнутость и мрачноватый нрав отца не передались сыну вовсе. Слава богу. Сын изрядно оброс, кудрявые волосы выгорели под солнцем за годы странствий и придавали ему дерзкий вид. Отец и сын глядели друг на друга.

– Поздравляю, отец! – Сын протянул отцу руку.

– Ну, поглядим, как пойдет.

Да, интересно, как? Маркт-гассе – он и есть Маркт-гассе, переулок узенький, маленький, особенно не разгуляешься, зато расположен удачно, центр города близко. Для кондитерской – в самый раз, вот мельницу или шоколадную фабрику тут уже не поставить. И так оно всегда и будет. Но ведь это новое начало, новая жизнь для Давида Шпрюнгли и его сына.

Отец достал свой торт из печи, и Рудольф последовал за матерью наверх, в квартиру. Подмастерья и помощники – Ули, Симон и Кристоф, – рассказывала мать, остались у них в кондитерской.

– А Аннарёзли – новенькая, только недавно наняли. Как она тебе?

– Не знаю, – Рудольф откусил кусок хлеба с сыром, – я же ее впервые вижу.

– Ну и как на первый взгляд? – настаивала мать. – Она такая старательная, шустрая, хорошенькая, дружелюбная, прилежная, из порядочной цюрихской ремесленной семьи. Отец у нее кожевенник, она старшая из детей. Ей семнадцать, скоро сровняется восемнадцать.

Мать так хвалила новую продавщицу, так ценила ее, будто это была ее собственная дочь.

– А что поделывает наш дорогой братец? – осведомился Рудольф. – Все еще в Базеле?

– Он теперь ученый архитектор, да еще и помолвлен. В Цюрих не вернется. Слава богу, хоть на тебя отец может рассчитывать.

– Архитектор, должно быть, получает недурное жалование. Может, помог бы нам. Во сколько, между тем, обошелся магазин?

– Двадцать четыре тысячи гульденов, – отвечала мать.

Солидная сумма.

– Вместе с домом?

Мать кивнула.

– Откуда взяли столько денег?

– Мы всегда жили очень бережливо, – напомнила мать, – ты же знаешь. Отец копил всю жизнь, как только смог начать. Сколько бы он ни зарабатывал, всегда часть доходов откладывал.

– Относил в банк? – спросил Рудольф.

– Прятал под полом в спальне.

– Но он все равно никогда не зарабатывал столько, чтобы хватило на дом в Нидердорфе. Откуда еще деньги, банк дал?

– Вдова Фогель продала нам его в рассрочку, мы подписали долговые векселя. Она дама состоятельная, а после кончины сына еще и совсем одна.

– Был же еще племянник среди наследников?

– Он художник. Кондитерская его не интересует. И дом он унаследовал в городе такой красивый. Живет – не тужит.

– Кто тут тужит? – Отец вошел в кухню и стал мыть руки.

– Никто! – весело отозвался Рудольф.

– Ну, ты теперь наполовину француз, после трех лет странствий? Придется назвать магазин «Шпрюнгли et fils»? – Давид подсел к ним за стол.

– Да, было бы элегантнее. А еще вместо кондитерской – Confiserie.

– Ишь ты, до чего дошло! – Давид принял это за шутку и помыслить не мог, что сын говорит серьезно.

Еще до ужина Рудольф наведался через переулок наискосок. Скорее всего, в аптеке «Слон» уже слышали о его возвращении.

– Мастер Флюкигер, вы тут?

Дверь открыта, аптекаря, однако же, не видать.

Вдруг в задней комнате что-то рухнуло, послышалось протяжное «А‐а-а!». Рудольф кинулся внутрь: аптекарь лежал на полу у ножки лестницы и обеими руками потирал ушибленную поясницу. Стоило ему увидеть Рудольфа, выражение муки на лице исчезло. Флюкигер протянул руку, молодой человек помог ему подняться.

– Ушиблись? Поранились? – беспокоился гость.

Флюкигер только отмахнулся: да что тут такого, он то и дело падает, не привыкать, и поковылял к столу.

– Ну, каков на вкус родной воздух тесного переулка для странника, повидавшего половину Швейцарии? Не тянет снова сразу уехать? – Флюкигер пристально рассматривал Рудольфа, опершись о стол. – Поглядите-ка, что делает путешествие с молодым человеком. Да тебя не узнать!

Рудольф выложил на стол два шоколадных талера, завернутые, как конфетки, в серебристый и голубой фантики.

– Один – от Кайе, второй – от Сюшара. Попробуйте и решите, какой вкуснее.

– Не стоило из-за меня так тратиться, – отвечал аптекарь, – однако эксперименты и загадки я обожаю, особенно если речь идет о шоколаде.

Он со стоном уселся на стул и медленно вытянул ноги.

– Ты мне писал о разных городах и весях, Рудольф, приятно было тебя сопровождать в пути, так сказать.

Аптекарь изучающе взглянул парню в лицо:

– Говори. Что у тебя на сердце?

Рудольф закусил губу.

– Тут речь о даме, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Даже если бы ты мне ни строчки не прислал, теперь-то у тебя на лбу написано: в твоих странствиях с тобой приключилась histoire d’amour [11]. Вероятно, несчастливая. Хотя лицом ты недурен и барышни должны за тобой как собачки бегать.

– Не так все было, – отмахнулся Рудольф.

– Не важно, – согласился аптекарь, – все равно речь идет только об одной-единственной, не о многих.

Все-то он знает, этот Флюкигер. Не скроешь от него ничего, читает тебя, как открытую книгу. Он знал Рудольфа с детства, но вот и родители тоже, однако с ними он о Катарине поговорить не мог.

– Невеста, говоришь? Чуть не вышла замуж? А ты что же? Готов жениться? Хоть сейчас?

Рудольф кивнул.

– И в чем проблема, Рудольф? Ты же избавил ее от этого проходимца.

– А что мне теперь делать?

– То есть как тебе все это обставить?

– Ну?

– Ох, непросто. Но это так всегда. Мне за мою Гертруду тоже пришлось сражаться, будто рыночному торговцу за место на Ратушном мосту в базарный день.

– И как это делается? – поинтересовался Рудольф. – Пока шел домой, много об этом думал. Да ничего не придумал. Этому меня нигде не учили – ни в школе, ни в странствиях. Ни у французов. Как сражаться-то? Вы знаете, мастер Флюкигер?

– Ну, я тоже, знаешь ли, не великий знаток. Я же не Казанова, – Флюкигер провел рукой по подбородку, – с моей Гертрудой было проще, она жила неподалеку. А я ей все подарочки носил.

– Подарки? Какие, например?

– Что такой старый сыч из аптеки, как я, может счесть достойным знаком внимания для дамы: цветочный гербарий, кусок акульего зуба, купленный на аукционе в Винтертуре. Или пирожные из кондитерской Фогелей, или пару перчаток.

– Перчаток? – удивился Рудольф.

– Да, тонких, из замши, не вязаных. А ты что подумал?

– А, таких, – пробормотал Рудольф.

Он подумал не о шерстяных перчатках, а скорее о длинных, выше локтя, какие утонченные дамы надевают на бал.

– Напиши ей что-нибудь красивое.

– А как обычно пишут что-нибудь красивое?

– Ну, поэтичное, я бы сказал.

– Это как – поэтичное?

– В стихах, стихотворение напиши, ты что, стихов не читаешь?

– Нет. А вы что, читаете стихи?

– Ну, читывал в молодости. Теперь редко. Все влюбленные пишут стихами, собственно говоря. И читают их друг другу вслух.

– И зачем это?

– Потому что думают, что поэт или поэтесса – такое тоже бывает – в стихах своих описывают именно то, что влюбленные чувствуют. Все влюбленные, знаешь ли, чувствуют как-то одно и то же. Или похожее.

– Вот уж не поверю, – усомнился Рудольф.

– И никто не верит. Всем кажется, их чувства уникальны, что никто прежде никогда такого не чувствовал, но по сути все влюбленные похожи, во все времена во всех уголках этого света. Разочарован?

– Есть немного.

– А ты погляди по-другому: это практично.

– Как это?

– Можно цитировать поэтов, которые любили и писали о любви и сто лет назад. Нет надобности всякий раз измышлять что-то новое.

– У вас есть что-нибудь такое?

– Какое такое?

– Ну, стихи есть?

Флюкигер проковылял от стола в комнатку, которую он, не стесняясь, именовал своей библиотекой. Он прошелся по рядам книг и достал наконец с полки томик Иоганна Вольфганга фон Гёте. И еще один – Готхольда Эфраима Лессинга, тоже немца. Этого имени Рудольф никогда не слыхал.

– Друг нашего цюрихского настоятеля Каспара Лафатера, – пояснил аптекарь.

Лафатер уже умер, но Рудольф, несомненно, слыхал о нем и знал его дом в Санкт-Петерхофштатт.

Через неделю Рудольф книги вернул: эта высокопарная, чрезмерно возвышенная речь была ему совершенно чужда. От этой поэзии веяло стариной и пылью, она казалась такой же ветхой, как сами тома, в которых эти стихи были напечатаны. Нет, это не для них с Катариной. Они ведь молоды, на что им изъясняться языком, которому сто лет? Надо придумать что-то другое. Однажды вечером Рудольф листал свою тетрадку с рецептами и стал по памяти рисовать карандашом на последних пустых страницах мельницу в Веве и мэтра Кайе, получилось неплохо – и вот идея! Зачем писать Катарине скучные стихи! Рисунки! Да, пусть это будут рисунки, что рассказывают коротенькие истории о его странствиях, о Цюрихе и Люцерне, что он помнил. На следующий день Рудольф купил набор бумаги, разрезал альбомный лист на части, чуть больше игральных карт, и – вот он, первый рисунок. Девушка в переулке, мощенном булыжником, магазин, судя по вывеске – мастерская по пошиву одежды. Девушка, брюнетка, одета в фиолетовое платье, цвета вроде этих овощей из Италии, похожих на огурцы, только фиолетовые. Чтобы раскрасить рисунок, Рудольф пошел к одному из учеников Людвига Фогеля, племянника вдовы Фогель, художника, и попросил несколько тюбиков краски. Начинающий художник жил через пару улиц, у Фонтанной башни, сам же Людвиг Фогель жил подальше, на холме в Бодмерхаусе, за садом Рехберггартен. Подмастерье художника, звали его Йеремия Кох, смешал на глазах Рудольфа синий и красный, вышел фиолетовый, добавил чуть красного, затем мазок черного, пока ни получился нужный оттенок. Этим цветом Рудольф раскрасил платье девушки на своем рисунке. А пока краска высыхала, он уже на новом листе нарисовал лодку на Цюрихском озере, с двумя лодочниками и двумя пассажирами – мужчиной и девушкой в белой блузке с красным платком на шее. И так понемногу Рудольф нарисовал всю трогательную историю о себе и Катарине и немного из своей повседневной жизни и послал первый рисунок барышне в лиловом – с сердечным приветствием Катарине Амманн, домоправительнице отеля «Медведь» в Люцерне. Он ждал ответа три, четыре, пять недель, но его не последовало. А Рудольф все рисовал, покупал новые листы бумаги, все ходил на почту и отсылал письма в Люцерн.