Спрятавшись за кустами остролиста, Шона смотрела на задворки дома Риты Тубало. Дрожа от страха и холода, она досчитала до пятидесяти, прежде чем ее сердце вернулось к нормальному ритму. Держа винтовку у бедра, она осматривала задний двор, теперь покрытый волнами сугробов. В лунном свете снег блестел, как перламутр.

Под верандой стояла конура, а в центре двора, как маяк на скалистом берегу, возвышались бетонные солнечные часы, стрелку которых покрывали дюймов восемь плотного мелкого снега. Сам дом выглядел заброшенным – его окна чернели, будто пещеры.

Шона не лгала Нэн Уилкинсон – многие из этих домов казались пустыми, но это было далеко от истины. Она видела кошмар, явившийся в Вудсон на этой неделе, и было бы жестоко рассказывать ужасные подробности чужакам.

Все началось быстро – ночью, – и никто ни о чем не догадался. Твари проникли в город незамеченными, словно вражеская армия, напавшая под покровом тьмы. Может, сравнение и звучало надуманно – ведь никто не знал, что это за твари и откуда они пришли. Оставалось только гадать. Внезапное нападение вражеской армии… вот только их недруги людьми не являлись.

Снег шел с середины ноября, так что сказать, когда именно все изменилось, никто бы не смог. Шона понятия не имела, явились ли они вместе с бураном или просто были им. Она понимала, что эти твари могли затаиться в городе с ноября и ждать своего часа. Она знала одно: кошмар начался на этой неделе. С Джареда.

Шона познакомилась с Джаредом в средней школе, но встречаться они стали только после выпускного, когда совершенно случайно получили работу в местном «Бене Франклине»[8]. Джаред был узкогрудым и узколицым любителем старого рока, который не смог бы отрастить бороду даже за миллион долларов, и, если честно, он ей сперва даже не нравился. Она слышала о нем в школе – в таком-то маленьком городке, – но друзьями они не были. Пока Шона зависала с девчонками из футбольной команды, Джаред Калабрезе курил за церковью Святого Иоанна с байкерами, сбежав с уроков труда мистера Барнхольдта. Когда после двух недель работы за соседними кассами он пригласил ее на свидание, она опешила. Улыбнулась и сказала, что у нее есть парень. Это была странная и глупая ложь, ведь в Вудсоне все знали друг о друге. Но Джаред не поймал ее на слове, а просто по-дурацки ухмыльнулся, отсалютовал двумя пальцами и, когда она изумленно рассмеялась, вернулся к работе. В конце концов он подкараулил ее в кладовке, где они выкурили сигарету на двоих, и она сдалась. (Шона начала курить после того, как ее отец, ведущий здоровый образ жизни и бегавший марафоны, умер от рака, – просто поняла, что нет никаких гарантий: есть сигарета – затянись, и все.) Джаред ее не заводил, но, если говорить честно, выбор в Вудсоне был небогат. Они сходили на несколько свиданий, и он, к ее удивлению, не распускал рук. Такой самоконтроль определенно заслуживал награды, и Шона сама не заметила, как влюбилась в сукина сына.

Следующие несколько месяцев они трахались, как дикие кошки. Дважды она боялась, что залетела. Обливаясь потом и гадая, что скажет на это мать, Шона ждала «красных дней» и переводила дух, только когда они наступали. В постели Джаред был неловким, но она считала это очень трогательным и вскоре поняла, что в школьных сплетнях, рисовавших его извращенцем, не было ни капли правды. Он дарил ей цветы и конфеты на день рождения – ничего особенного, но Шоне нравилось. На Рождество у них была бы годовщина. Она предвкушала этот день. В ее комнате на Фэйрмонт-стрит в верхнем ящике комода лежали завернутые в гольфы часы «Таймекс» с серебряным ремешком и их инициалами, выгравированными на крышке. Она усердно копила на этот рождественский подарок, стоивший как ее месячная зарплата.

Но несколько дней назад все изменилось.

Это началось у школы. Во время снегопада несколько ребят, катавшихся на санках с крутого холма за зданием, не вернулись домой. Встревоженные родители натянули перчатки и шапки и высыпали на улицу. Джаред как раз заехал за Шоной после ее смены в «Бене Франклине» (у него был выходной – из-за нехватки сотрудников они никак не могли скоординировать рабочие дни). Он рассказал ей о загадочной пропаже детей с восторгом фаната, только что побывавшего на отпадном рок-концерте.

– Куда же они подевались? – спросила Шона.

– Не знаю, – просто ответил он, пожав плечами так, что они поднялись до ушей. – Но это еще не самое странное. Уезжая, я слышал, как мистер Дормер из дома напротив разговаривал с соседями. Он сказал, к школе вызвали шерифа, а несколько родителей, прибежав оттуда, кричали, что снег поднялся с земли и накрыл людей.

В свете огоньков с приборной панели субару улыбка Джареда казалась зловещей.

– Типа, он вздыбился, как гребаная волна, и поглотил их.

– Они в порядке?

– Ты не сечешь! Нет. Они, черт подери, исчезли.

Нахмурившись, она рылась в сумочке в поисках помады.

– Что значит исчезли?

– Были и нету. Исчезли. Пропали. Их поглотил снег. Этих людей не могут найти.

– Чушь. Мистер Дормер наврал.

– Ты бы так не говорила, если бы его видела. Казалось, он готов был в штаны наложить от страха. И я слышал, как полицейские тачки, несмотря на снегопад, рванули из участка.

– Наверное, копы спешили на поиски детей.

– Их они тоже не найдут.

– Почему это?

– Их забрал снег, – сказал он так, словно это было самое логичное объяснение. – Проглотил, как попкорн.

Джаред подвез Шону до дома, и мама буквально втащила ее внутрь. Глядя вслед парню, уезжавшему по заснеженным улицам, Шона ощутила, как в груди ноет комок дурного предчувствия. Мама – хрупкая, вечно хмурая женщина – потянула ее на кухню, хотя Шона даже не успела снять пальто. Ее кроссовки захлюпали по линолеуму.

На кухне было темно. Шона хотела включить свет, но мать шлепнула ее по руке.

– Ой. Мама, что происходит?

– Тихо, – проворчала та. Ее пальцы клещами сомкнулись на запястье Шоны, и она потянула девушку к окнам, выходившим на задний двор. Лампа на крыльце не горела, но сквозь голые ветви деревьев сочился розовато-оранжевый свет натриевых уличных фонарей.

Шона наклонилась к окну. Кто-то был во дворе. Просто стоял в снегу, глядя на дом.

– Это мистер Копек?

– Он там уже больше часа. Я выключила свет и заперла двери, но он и не шевельнулся.

– Что он делает?

– Ждет, – ответила мама.

– Ждет чего?

– Не знаю. Думаю, это не к добру… – Женщина указала на дом их соседей Сэмджейков. – Смотри.

Кто-то стоял и у них во дворе. Расстояние было слишком большим, чтобы сказать точно, но Шоне показалось, что это пухленькая старая Делия Овермейер, живущая на краю Порт-Авеню. Как и Тим Копек, она стояла по голени в снегу, глядя на дом Сэмджейков.

– Что происходит? – прошептала Шона, и ее дыхание затуманило стекло.

– Двадцать минут назад мне позвонила Лиззи Макдональд, – ответила мама. – Сказала, что у нее во дворе стоит Джордж Ли Уилсон. Просто стоит и смотрит – так же, как этот у нас, Шона. Она сказала, что ее пес, Брут, разрывался от лая. Он выбежал во двор и исчез среди теней. Лиззи добавила, что больше его не слышала.

Ледяные мурашки побежали по спине Шоны.

– Джаред говорил, что какие-то ребята пропали этим вечером после школы. Сказал, родители отправились их искать и некоторые тоже потерялись.

Нет, ты врешь, тотчас подумала она. Джаред не это говорил. Он сказал, что их пожрал снег. Проглотил, как попкорн.

Но она не могла сказать об этом маме. Бедная женщина и так, похоже, была на грани нервного срыва.

Шона оперлась на кухонный стол и прижала к уху телефонную трубку.

– У Джо не отвечают, – сказала мама. Джо Фарнсуорт был шерифом.

Шона все равно набрала номер, выведенный на трубке острым материнским почерком.

Мама наконец отпустила ее запястье. Вцепившись в подоконник обеими руками, она прижала лицо к окну. Ее дыхание туманило стекло, но она все равно видела Тима Копека во дворе. Тима Копека, который, черт добери, тронулся… как и Делия Овермейер… как и Джордж Ли Уилсон.

Нет. Это невозможно.

На другом конце линии раздавались гудки, гудки, гудки. Шона поймала встревоженный взгляд матери.

– Никто не ответит, Шони. У бедняги Джо, наверное, полно забот этим вечером… – В уголках маминых глаз блестели слезы. – Не занимай линию. Лиззи звонит каждые пять минут.

Прикусив нижнюю губу, Шона повесила трубку.

– Не понимаю, – немного помолчав, сказала она. – Что это значит?

– Это значит… – начала мама, но осеклась. Ее глаза вернулись к окну. – Он ушел, – прошептала она.

Шона практически прижала лицо к стеклу. Мама была права: Тим Копек больше не стоял позади их дома.

Шона посмотрела на двор Сэмджейков и увидела, что Делия Овермейер тоже исчезла.

– Куда он ушел? – спросила мама. Ее голос шелестел, как бумага.

– Никаких следов, – сказала Шона. – Посмотри во двор.

– О чем ты? Это невозможно…

Выглянув в окно, мама замолчала. На снегу действительно не было следов, кроме двух ямок там, где всего секунду назад стоял Тим Копек. Мужчина словно в воздухе растворился.

Наверху заскрипели стропила. Женщины вскинули головы к потолку. Это был старый дом-шалаш, построенный в начале семидесятых, и они обе жили здесь достаточно долго, чтобы выучить все его вздохи, стоны и скрипы. Этот звук не походил ни на один из них.

– Что-то наверху? – спросила мама, все еще глядя в потолок.

– Кажется, кто-то на крыше.

Летом по кровле лазили белки. Роняли желуди, а те гремели в водостоке, как камешки. Даже стук беличьих лапок, усиливаясь, превращался в топот, словно сами зверьки были размером с собачек, а желуди – большими, как яблоки. Но теперь по наклонной крыше словно катился пикап.

– Оставайся здесь, – сказала Шона.

– Куда ты? – позвала ее мама, но Шона уже была на середине коридора и шла к лестнице. – Шони!

Второй этаж был погружен во тьму, в окна струились лучи лунного света. Остановившись на лестничной клетке, Шона затаила дыхание и снова прислушалась. Дом молчал.

Она очень любила отца и часто думала о нем после его смерти, но сейчас впервые по-настоящему захотела его вернуть. Будь он здесь, этого бы не случилось. Будь он здесь, ей не пришлось бы проверять верхний коридор и комнаты, смотреть, закрыты ли окна. Это мужское дело.

Она прошла от спальни к спальне, чтобы убедиться: окна заперты. Закрыты накрепко.

Снаружи все падал снег. Из окна своей комнаты она выглянула во двор. Мистер Копек все еще числился пропавшим без вести, но две ямки от его ног уставились на Шону, словно глаза.

Внизу закричала ее мать.

Шона метнулась по коридору и сбежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У подножия лестницы она схватила с подставки зонтик – единственное попавшееся ей на глаза оружие – и бросилась на кухню, где с грохотом падали на пол кастрюли и сковородки.

– Мама!

Вбежав на кухню, Шона успела увидеть, как размытая тень исчезает в дверном проеме. По полу скользил один из маминых шлепанцев.

Шона рванула вперед, подняв зонтик, как меч, и прыгнула за порог – в гостиную. Увиденное в комнате останется с ней до самой смерти.

Там была мама в разорванном с одного бока платье: пышная грудь в бюстгальтере с подушечками открылась, на лице – непонимание и ужас. Она лежала на спине… но не совсем на полу, ведь что-то под ней влажно хлюпало – такое большое, что даже приподнимало ее. От этой картины Шона застыла на месте, ее глаза сделались огромными, как фары трактора.

– Шооооониии!

Тварь под ее матерью содрогнулась, и женщина соскользнула на пол. Затем, каким бы невероятным это ни казалось, с пола взвился маленький снежный вихрь. Ветер сдул волосы с лица Шоны, разметал бумаги и салфетки по комнате. В комнате запахло раскопанной могилой и давней гнилью.

Что-то отделилось от снежной воронки – длинное и конусообразное, заостренное на конце. Оцепеневшая Шона подумала о спинном плавнике акулы. Затем она очнулась – и метнулась вперед, замахиваясь на пляшущий снег зонтиком, словно битой.

Он беспрепятственно прошел сквозь белые хлопья.

– Шоооо-ниииии!

Это было последним, что она услышала от мамы. Лезвие спинного плавника наклонилось, сверкнуло – и вошло в грудь женщины. Черная кровь фонтаном хлынула у нее изо рта. Дом задрожал. Кошмарная вонь мертвых животных настолько усилилась, что резала Шоне глаза.

Она зажмурилась, и наступила тьма.

Когда она снова открыла глаза, то увидела хвостик снежного вихря, исчезавший в каминной трубе. Мама была мертва. Ее шлепанец, присыпанный сажей, лежал на плите для дров.

…Следующие дни были настоящим безумием. Когда они с Джаредом нашли друг друга, половина людей в городе пропала, а прочие либо стали кровожадными дикарями, либо просто изменились. Некоторые из соседских детей исчезли, а остальные превратились в собственные тени, безликие куколки, и прятались в обступивших город лесах. Казалось, твари не могли полностью слиться с детьми, только искажали и портили их.

Джаред хотел свалить из города как можно быстрее, но не смог завести свой субару. Он давил на газ в трясущейся на заснеженной обочине машине, но ничего не добился, только подвеску спалил. Джаред выругался и запаниковал, но оказалось, что пламя отпугивает снежных тварей. Огонь, сказал он ей, может причинить им боль или даже убить. Это была идея Джареда – рвануть в Pack-N-Go за бутылками с жидкостью для зажигалок, чтобы сделать факелы. Когда они прибежали туда, владелец супермаркета, Джордж Фармер, уже изменился… и что-то забралось внутрь него.

Его пришлось застрелить, убить. Закрывая глаза, она все еще видела, как голова Джареда разлетается на куски…

Эти мысли и сотни других, накопившихся за неделю, роились в мозгу Шоны, сгорбившейся за кустами остролиста и смотревшей на задний двор Риты Тубало. Тело девушки застыло, дыхание становилось все слабее. Альтернатива пугала ее, и все же она понимала: надо немедленно уйти с мороза и, конечно, от преследующих ее тварей, то есть укрыться в ближайшем доме.

Но что, если там тоже чудовища? Монстры вроде Тима Копека и Делии Овермейер?

Это был риск, на который придется пойти.

Собравшись с силами, она встала и почувствовала, как что-то рвется. Левую ногу пронзила боль. Наложенные Фредом Уилкинсоном швы разошлись.

Морщась от боли, Шона поспешила через заснеженный двор к дому Риты.

Оглянулась через плечо и испугалась, увидев за собой на снегу цепочку кровавых капель. Через секунду она спряталась в тени первого этажа, пытаясь отдышаться. Внезапно висевшая у нее на плече винтовка потяжелела на тысячу фунтов, воздух вырвался из сжавшегося горла судорожными всхлипами. Она подалась вперед и огляделась по сторонам, пытаясь различить в соседних дворах признаки жизни… или чего-то еще.

На задворках дома не было разбитых окон, через которые твари пробирались в жилища. Впрочем, они могли попасть внутрь и по трубам. И в открытые двери. Как угодно.

Крадучись вдоль бетонной стены, Шона добралась до входа в подвал. Онемевшими пальцами обхватила ручку двери, безмолвно взмолилась Богу, в которого не верила, и попыталась ее повернуть.

Слава Иисусу, ручка поддалась.

Она открыла дверь и подождала – на случай, если что-то выскочит на нее из подвала. Держа винтовку перед собой, досчитала до десяти. Ничего. Шона наклонилась в дверной проем и вгляделась в подвал, черный, как ночное беззвездное небо. Вдохнула свежий воздух, приготовившись к мертвой звериной вони, которую несли с собой твари, но здесь пахло только пылью. Опасности не было.

Возможно.

Шона проскользнула внутрь и тихонько закрыла за собой дверь в подвал.

Мрак там стоял кромешный. В нем сказочными чудовищами возвышались огромные тени: биллиардный стол, диваны, столы и стулья, коробки со старой одеждой и электроприборы. Пахло опилками, растворителем и – еле заметно – мышиным пометом.

Шона прошла в темный угол и составила вокруг себя коробки, создавая импровизированное убежище. Затем, опираясь на винтовку, как на костыль, опустилась на каменный пол. Нога горела от боли, и Шона собрала все силы, чтобы не закричать, разгибая ее.

Что-то стукнуло по полу над ее головой.

Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, взмолилась она. Дай мне немного отдохнуть. Пожалуйста. Пару минуток.

Шона затаила дыхание, но шум не повторился. Положив винтовку на пол, она расстегнула штаны и следующие пятнадцать минут пыталась выскользнуть из них, несмотря на мучительную боль. Ее пальцы коснулись раны. Чувствовать боль – это одно, но, когда Шона дотронулась до воспаленного мяса, к горлу поднялась желчь. Наклонившись, она выблевала вязкую едкую кашицу в одну из картонных коробок.

Проще всего сунуть дуло в рот и нажать на курок. Вряд ли я отсюда выберусь. Все напрасно. Если эти твари живут в снегу, если они и есть снег… то он здесь не растает до марта. Моя удача столько не продлится.

Такие мысли были для нее нехарактерны. Вытерев рот рукавом, Шона прислонилась к стене и стала искать фонарик, который сунула в какой-то из карманов пальто, но везде было пусто. Наверное, она выронила его во время кошмара с преследованием. Ей сразу же вспомнилось, как Нэн Уилкинсон рывком подняли в ночное небо, где она и исчезла.

Вот и все… просто нажми на курок, и страшный сон закончится, Шони. Она испугалась, осознав, что это голос ее матери.

Порывшись в карманах штанов, висевших теперь на лодыжках, Шона нашла зажигалку. Подумала, стоит ли ей пользоваться, – будет ли огонек виден снаружи? – и в конце концов решила, что у нее нет выбора. Если она не позаботится о ране сейчас, то умрет прямо здесь. Замерзнет и истечет кровью.

Шона чиркнула колесиком и поднесла пламя к левой ноге.

К горлу снова подступила желчь, но на этот раз Шона стерпела и проглотила комок. Рана была ужасной и выглядела хуже прежнего: из-за того, что половина швов разошлась, она походила на надутые губы. Вся нога от бедра до голени была коричневой из-за липкой, свернувшейся крови.

Она позволила пламени погаснуть. Прислонившись затылком к стене, досчитала до ста. Закончив, стала рыться в коробках в поисках одежды. Отыскала несколько старых рубашек и сложила их в стопку рядом с собой. Какие-то она наденет, чтобы не замерзнуть, другие использует как подушки и одеяла, а из оставшихся сделает повязки для раны.

Шона взяла одну из рубашек с пуговицами на воротничке, положила ее на колени и начала отрывать рукав. Обмотала его вокруг раны, чтобы остановить кровопотерю. Другой рукав она повязала сверху и, сжав зубы, затянула. Боль была невыносимой и не исчезала, пока Шона не ослабила узел. Наконец она обнаружила спортивные штаны и решила надеть их, вместо того чтобы пытаться натянуть холодные, мокрые, пропитавшиеся кровью слаксы. Штаны были на несколько размеров больше чем нужно, но показались ей мягкими, как райское облако.

Когда она сгребла кучки одежды под голову и тело и улеглась, глаза начали слипаться. Во тьме Шона накрылась ветхой старой шалью, от которой пахло камфарой, и прижала к себе винтовку.

А потом тихо уснула.