Мне наконец-то удается пробиться в свою старую электронную почту, когда Рейчел заруливает на парковку у гольф-маркета ПГА недалеко от платной дороги Гарден-Стейт-Паквэй. Я ищу письмо восьмилетней давности через поисковую строку – и нахожу. Перечитываю его, просто чтобы убедиться. И еще раз перечитываю…

– Дэвид?

Эта парковка просто огромна, слишком большая для одного магазина; интересно, здесь отгрохают еще центр или два? В дальнем углу парковки, на окраине леса, стоит одинокая «тойота-хайлендер». Сквозь деревья виднеется поле для гольфа. Удобно.

– Так что случилось с Шерил? – спрашивает Рейчел.

– Она согласилась на оплодотворение донорской спермой.

В ответ – ни звука.

– Ты знала? – спрашиваю я.

– Нет, – тихо произносит Рейчел. – Дэвид, мне очень жаль…

– Это ничего не меняет. Мэттью – мой сын, биологический или нет.

– Я знаю…

– И он от меня. Это не так уж важно, однако я в этом уверен.

– Я тоже. – И Рейчел паркуется рядом с «тойотой».

Из чужой машины выходит мужчина в бейсболке «Янкис».

– Пойдем, – говорит мне Рейчел, оставляя ключи в замке зажигания.

Стоящий возле «тойоты» мужчина в бейсболке говорит нам: «Выезжайте переулком, вдоль деревьев. Там нет видеонаблюдения». И мы с ним меняемся машинами. Раз – и все. Адвокат Рейчел чудесно все устроила. Покидая больницу, мы оба понимали, что не можем доверять Рональду или другим свидетелям, способным донести на нас полиции.

Рейчел выезжает обратно на шоссе. На сиденье авто мы обнаруживаем новенькие одноразовые телефоны и настраиваем их так, чтобы нам переадресовывались любые сообщения, отправленные на старые номера. Мы также находим продуктовые пакеты, а в одном из них – молоток, поэтому, притормозив на шоссе у «Бургеркинга», я закрываюсь в туалете забегаловки, уничтожаю старые телефоны прихваченным молотком и выбрасываю обломки в мусорное ведро.

Рейчел успела сгонять за едой, и мы едим прямо в машине. Прежде я ненавидел фастфуд, а вот после тюрьмы гамбургер с картофелем фри заходит лучше любой проповеди. Я уплетаю за обе щеки.

– Что будем делать теперь? – спрашивает Рейчел.

– Осталось всего две зацепки, – отвечаю я между укусами. – Парк развлечений и Институт репродуктивной медицины.

– Я попросила Хейдена переслать нам все снимки корпоративных фотографов. – Пока на светофоре горит красный, Рейчел успевает проверить свой телефон. – Подожди-ка…

– Что?

– Сообщение от Хейдена.

– Он прислал фотографии?

Светофор как раз вспыхивает зеленым, так что Рейчел просит:

– Давай я остановлюсь, и посмотрим.

Она заворачивает на пандус перед «Старбаксом» и парковой зоной, тормозит, возится с телефоном.

– Фотографии хранятся в каком-то «облаке», к которому у нас есть доступ. Размер файлов слишком велик для загрузки.

– Значит, на одноразовый телефон их не скачать?

– Похоже, нам понадобится ноутбук или что-то вроде него. Я могла бы использовать мой, только боюсь, что его отследят.

– Думаю, нужно рискнуть.

– Тогда зайду через VPN. Этого должно хватить.

Рейчел лезет в сумку и достает ультратонкий ноутбук. Зайдя в нужное «облако», мы листаем фотографии, стараясь не задерживаться на каждой подолгу. Все снимки сделаны на фоне того пресс-волла.

– Да когда же это закончится? – не выдерживает Рейчел.

– Я не знаю. Может, вернешься за руль? За нами погоня, а движущуюся цель, вероятно, труднее отследить.

– Сомневаюсь… Но ладно.

Я продолжаю просматривать фото, постепенно ускоряюсь, но все это пустая трата времени. Приводя в парк похищенного ребенка, вы вряд ли бы стали позировать перед фотографами. Или я ошибаюсь? Все-таки прошло пять лет, мальчик вырос, и все считают его мертвым. В его гибели никто не сомневается. Так что, может, вы и рискнете в надежде, что через столько лет все позабылось. А даже если это и риск, неужели вам хочется вечно держать малыша взаперти?

Я пролистываю «облако» до конца – все зря. Тогда я принимаюсь увеличивать фотографии, чтобы тщательно рассмотреть дальний план, где, как я надеюсь, меня ждет подсказка. Качество файлов настолько хорошее, что можно увеличить каждую деталь на этих снимках. И в какой-то момент я даже замечаю мальчика примерно возраста Мэттью… Но стоит увеличить его лицо, как мнимое сходство исчезает.

Тут звонит одноразовый телефон Рейчел. Взглянув на номер, она принимает вызов и жестом предлагает мне приблизиться, послушать разговор.

– Алло?

– Можешь говорить?

– Да, Эстер.

А, это, насколько мне известно, Эстер Кримстайн, адвокат Рейчел.

– Ты там одна? – спрашивает Эстер. – Просто скажи «да» или «нет», без имен.

Она, конечно же, имеет в виду мое имя – вдруг нас все-таки кто-то подслушивает.

– Я не одна, – произносит Рейчел, – но мы можем говорить без опаски. Что-то случилось?

– Значит, так, ко мне только что заглядывали ребята из ФБР, – сообщает Эстер, – И угадай, кто у нас теперь «лицо, представляющее интерес»?

Рейчел смотрит на меня, но Эстер произносит это сама:

– Ты, Рейчел. Ты.

– Да, я примерно так и подумала.

– Тебя засняли видеокамеры возле больницы, где работает твоя сестра. На записи ты мило прогуливаешься с предполагаемым беглецом. Поздравляю, отныне твоя новая стрижка бесполезна. Я заявила ФБР, что на видео вовсе не ты, что это фотошоп, а даже если и ты, то тебя явно привели туда силой. Я им еще много всякого наговорила, всего не упомнить.

– И что, помогло?

– Да ни на йоту, ты уже в розыске. Скоро твоей прической в новостях будет любоваться вся страна. Ты прославишься.

– Потрясающе, – вздыхает Рейчел. – Спасибо, что предупредила.

– И позволь мне дать тебе последнее напутствие, – говорит Эстер. – Для всего мира твой зять – сбежавший убийца. Детоубийца. Худший из убийц. Он стырил пистолет у тюремного надзирателя, напал на полицейского – тот до сих пор в больнице… Ты понимаешь, к чему я веду?

– Наверное.

– Тогда буду с тобой очень откровенна. Дэвид Берроуз проходит под грифом «вооружен и очень опасен». По такой одежке его и будут встречать. Попадетесь полиции – она будет стрелять не колеблясь. Ты же, Рейчел, моя клиентка, а я не люблю, когда мои клиенты гибнут под перекрестным огнем! С мертвой тебя я не получу ни цента! – И Эстер вешает трубку.

Я от нечего делать пялюсь на снимок с колеса обозрения с тремя улыбающимися мужчинами лет тридцати. Интересно, их лица такие красные из-за солнца или из-за спиртного?

– Ты должна позволить мне сделать все самому, – говорю я Рейчел.

Но та только шикает на меня, и я улыбаюсь. Она явно решила меня не слушаться, а я и не настаиваю на этом, ведь мне нужна Рейчел. Машинально мои пальцы все еще приближают-отдаляют изображение, пока мне не приходит в голову мысль.

– Фотография Мэттью, – осеняет меня.

– Что?

– Ты говорила, твоя подруга Ирэн показывала тебе фотографии?

– Да.

– И сколько?

– Не знаю, наверное, десять-пятнадцать штук.

– Ты, конечно же, просмотрела их все, как только увидела на одной из них Мэттью?

– Да, так и сделала.

– На что она их снимала?

– В каком смысле?

– На пленку, на цифру, на телефон?

– А, поняла. Ее муж Том знатный фотолюбитель, однако я не знаю, что у него за техника. Я спрашивала Ирэн о других фотографиях – она сказала, это все, что есть.

– Так мы можем связаться с «довольно забавной Ирэн»?

– Я звонила им прямо перед тем, как ехать в Бриггс, но они уехали в Аспен на чью-то свадьбу. Должны были вернуться прошлой ночью. А что?

– Может быть, Ирэн или Том смогут увеличить фотографию Мэттью или другие, те, что у них остались. Увеличить, как здесь. Видишь, какое качество? Кто бы ни привел Мэттью в парк, он явно сторонился профессиональных фотокамер. А единственный человек, который, как мы знаем наверняка, смог сфотографировать Мэттью, – это Том.

– И так мы найдем какую-нибудь другую подсказку на его фотографиях!

– Именно.

Рейчел размышляет над этим, но затем возражает:

– Я не могу просто взять и позвонить Ирэн.

– Почему нет?

– Мое лицо скоро будет во всех выпусках новостей, и если Ирэн их увидит…

– …она может позвонить в полицию, – заканчиваю я за нее.

– Я бы не стала отметать такую возможность. Во всяком случае, она уж точно не примет меня с распростертыми.

– Ее может вообще не быть дома.

– Нельзя так рисковать, Дэвид.

И она права.

– Где живут Лонгли? – все равно спрашиваю я.

– В Стэмфорде.

– Так это же всего в часе езды отсюда!

– И какой у нас план, Дэвид? Мы приезжаем, я звоню в дверь и говорю, что хочу посмотреть фотографии?

– Чем не план?

– Она все еще может вызвать полицию.

– Мы сразу поймем по ее лицу, видела ли она новости, и в случае чего успеем сбежать.

– Рискованно, – хмурится Рейчел.

– Я думаю, мы должны воспользоваться этим шансом. Давай пока поедем туда, а потом решим.

* * *

Много лет назад в одной крошечной балканской стране родился мальчик, оставленный умирать в общественном туалете. Его родителей так и не нашли, поэтому отправили малыша в детдом, где ему дали имя Майло. Мальчик выглядел здоровым, но все время плакал, ведь ему было больно. Вскоре врач поставил ему редкий диагноз – синдром Мелейн, абсолютно летальное наследственное заболевание, вызванное дефектным геном. Такие дети, как Майло, доживали максимум до пятилетнего возраста, хотя большинство умирало уже в первые недели жизни.

Но и пять лет в комфортных условиях требовали таких вложений, которые даже этот детдом, щедро спонсируемый одной американской семьей, не мог выделить на безнадежного ребенка. Чтобы продлить ему жизнь, при этом полную боли и страданий, требовались крайние меры – и крайне большие деньги. В подобном случае, как сказало бы большинство, лучше уповать на тихую, милосердную смерть.

Но с малышом Майло все вышло по-другому.

Член того самого семейства и наследник огромного состояния Хейден Пейн узнал о бедственном положении Майло и сразу проявил к нему живейший интерес, хотя никто не понимал почему. Ходила сплетня, что Хейден втайне от большинства служащих детдома поручил немедленно сообщить ему, если вдруг найдется малыш, подходящий ему по внешним критериям. А когда Хейден узнал, что этот мальчишка еще и плох, то еще сильнее заинтересовался. Зачем столь богатому человеку искать себе мальчика по определенному описанию, не осмелился бы спросить никто в детдоме. Почему? Очень просто: Пейны обеспечивали приют, и какими бы ни были их недостатки, без них у детей не было бы крова, а у взрослых – рабочих мест.

Однако те немногие, кто когда-либо видел Хейдена и Майло вместе, признавали в Хейдене настоящего благодетеля. Он делал для Майло все, что было в его силах. Для Хейдена было так важно, чтобы короткая жизнь этого малыша ничем не омрачалась, что он совершенно не жалел денег. Почти ежедневно Хейден устраивал Майло увлекательные приключения: так, в один день мальчик работал пожарным и катался на большой пожарной машине; а в другой день – был полицейским и сам запускал полицейскую сирену. Хейден водил малыша на футбольные матчи, показывал раздевалки команд, разрешал наблюдать за игрой прямо с поля. Также он возил Майло на скачки, на ралли, на городские ярмарки, в зоопарки и океанариумы. Все дни, отмеренные Майло судьбой, Хейден сделал по-настоящему счастливыми.

Конечно, он мог бы и не стараться так сильно, но Хейден действительно видел в этом нечто правильное. Не вмешайся он, Майло давно умер бы от боли, а так, благодаря Хейдену и его щедрости, мальчик прожил жизнь, полную радостей и веселья. Хейден считал, что заслуживает похвалы. Никто не просил его делать столько для Майло. Он мог быть более прагматичным в этом вопросе, мог выбрать здорового мальчика, которого никто бы не хватился, и тогда его план воплотился бы быстрее, легче, с меньшими рисками. Но нет, вместо этого Хейден предпочел подождать. Он верил, что поступает правильно. Поступает по совести. Он нашел жизнь, которой суждено было давным-давно угаснуть, и наполнил ее светом, яркими красками.

Никто из нас, живущих на земле, не вечен. Мы живем, зная это каждый свой день. Майло же прожил дольше и лучше, чем мог бы, – и все благодаря Хейдену Пейну.

Но вот однажды подошел срок. Майло был как раз подходящего роста и веса, и самое главное – ему уже не помогали лекарства. Продумав свой план до последней детали, Хейден взял мальчика на борт частного самолета и улетел с ним в США.

Он привез его в частный дом в Массачусетсе. Хейден дал Майло немного снотворного, которое не обнаруживалось в составе крови. Эта доза позволяла спать, не чувствуя боли. Затем Хейден отнес Майло наверх, в детскую другого малыша. Последнего он накачал тем же снотворным и положил спать в своей машине, заодно убедившись, что в виски отца семейства достаточная доза более сильного препарата.

Затем Хейден переодел Майло в пижамку с героями «Марвел», которую снял с другого ребенка.

Майло мирно спал в кроватке в тот самый момент, когда Хейден занес над его головой бейсбольную биту. Он закрыл глаза и вспомнил профессора Тайлера, того восьмиклассника-хулигана, ту девочку, что страшно кричала, – все те случаи, когда он калечил людей, и всегда по уважительной причине, естественно. Собрав всю эту ярость, он открыл глаза и…

Хейден надеялся и верил, что убил Майло с первого же удара.

Но он занес биту снова. И снова. И снова. И снова.

И только когда он привез другого ребенка в поместье Пейнов – самое безопасное место на этой земле, – как ни странно, им овладела настоящая паника.

«Пикси, мне нужно кое в чем признаться…»

Что же он совершил? И почему в нем только сейчас проснулись сомнения – после стольких лет ожидания, стольких планов, после того, как он исправил большую ошибку?

А что, если он сам совершил ошибку?

И если мальчик на самом деле не его, можно ли как-нибудь вернуться в прошлое и все изменить?

Или уже слишком поздно?

Но, даже услышав это, Пикси, как всегда, оставалась рассудительна и спокойна. Она послала Стефано убедиться, что Хейден не напортачил и не оставил ниточек, которые приведут к семейству Пейн. После этого, чтобы развеять все сомнения, она потребовала у Хейдена тест на отцовство. Целый день в ожидании результатов показались Хейдену вечностью, но в конце концов Пикси с гордостью объявила: тест подтвердил, Хейден все сделал правильно.

Тео, еще недавно известный как Мэттью, действительно был его.

– Хейден?

Голос Пикси вернул его в настоящее, и он кашлянул:

– Да, Пикси.

– Ты переслал ей фотографии? – спросила Гертруда.

– Только те, которые просмотрел сам. Все от двух фотографов из четырех, они снимали не там, где гуляли мы.

– Как бы там ни было, полагаю, вы с Тео должны уехать как можно скорее.

И Хейден ответил:

– Мы выезжаем утром.