Рейчел не знала, следят ли за ней. Скорее всего, следят.

Но это не имело значения, ведь она все продумала.

Она добралась до вокзала и села на поезд от Мэна до Бергена. В это время суток в вагонах было полно свободных мест. Рейчел оставалась настороже, дважды меняла вагоны; и вроде бы за ней никто не следовал и не глядел украдкой, но вдруг эти парни были профессионалами? Наконец она сошла с поезда на станции Секокус-Джанкшен и пошла на пересадку до Пенсильванского вокзала. Почти все пассажиры, ехавшие с ней, сделали то же самое. Рейчел вновь пробовала обнаружить слежку – все тщетно.

Не имеет значения. Она все продумала.

Следующие сорок минут она петляла по центральным улицам Манхэттена, пока впереди не показалась высотка на углу Парк-авеню и Сорок шестой; сюда ей и велела идти ее адвокат Эстер Кримстайн. Ее уже ждал молодой парень, и он даже не спросил ее имени, только улыбнулся и произнес: «Вам сюда», указывая на открытые двери лифта. Молча они оба поднялись на четвертый этаж.

– По коридору налево, – сообщил юноша.

Когда двери вновь открылись, он пошел следом за ней. Рейчел открыла нужную дверь, вошла и обнаружила другого мужчину, стоявшего над раковиной.

– Присаживайтесь, – сказал он.

Она села спиной к раковине. Мужчина не мешкал. Ее волосы коротко остригли и покрасили в легкую рыжину. За все время в комнате они не обменялись и словом. Когда мужчина закончил, сюда вернулся молодой человек и повел Рейчел назад к лифту. Нажал кнопку G3, – похоже, они ехали на третий уровень парковки. Прямо в лифте Рейчел получила ключи от машины и конверт, в котором нашла деньги, водительское удостоверение на имя Рейчел Андерсон (то была ее девичья фамилия), две кредитки и телефон. Телефон был вроде как односторонний: на него Рейчел могли звонить и писать, и при этом его не засекло бы ФБР. Так, по крайней мере, ей объяснил молодой человек.

Двери лифта распахнулись на уровне G3.

– Парковочное место сорок семь, – произнес ее сопровождающий. – Будьте внимательны за рулем.

На указанном месте ее ждала «хонда-аккорд», как заверила Эстер – точно не украденная и не взятая напрокат, так что и ее было не отследить. Садясь за руль, Рейчел проверила телефон: Дэвид только что прислал сообщение. Ого!

То, что он в Ревире, да еще недалеко от своего старого дома, немало ее удивило. И Рейчел призадумалась. Прежде поездка домой не входила в его планы, более того, Дэвид сам подчеркивал, что очень опасно появляться в родных местах. Похоже, информация, полученная им от Хильды Уинслоу, заставила его рвануть в Ревир. Рейчел не понимала почему, но ей это и не нужно было. Она завела машину и поехала на север.

* * *

Эдди кладет трубку и сообщает, что устроил мне встречу через несколько часов.

– А пока не хочешь отдохнуть в задней комнате? – интересуется он.

Я отказываюсь и называю ему номер своего запасного телефона.

– Позвонишь мне, когда точно узнаешь время?

– Конечно.

Поблагодарив его, я выхожу на улицу. Знаю этот район как свои пять пальцев. Такие места обычно сильно не меняются, не в последнюю очередь из-за близости водоемов. В Ревире выстроили новые высотные здания с видом на пляж; ну а здесь, в местах, где я вырос, рядами стоят все те же дома – может, и перекрашенные, выстланные алюминиевым сайдингом или расширившиеся за счет пристроек, однако все равно смотрятся они почти одинаково. Большую часть моего детства я срезал путь через соседские дворы и частенько прятался в них от нагоняя и скуки.

Мой отец сейчас так близко.

Я все понимаю, идти опасно. Уверен, на меня открыли ту еще массовую охоту и наверняка наблюдают за домом, где до сих пор живут мои отец и тетя. Неудивительно. Однако и копам за всеми зайцами не угнаться. Они знают: прошлой ночью я был в Нью-Йорке, так неужели я вдруг рвану оттуда в Ревир? Пожалуй, навести их на меня могла бы Хильда Уинслоу, однако сомневаюсь, что она рискнула бы признаться в даче ложных показаний на суде.

Ныряя в задние дворы, знакомые мне по юношеским приключениям, я все поглядываю по углам. Я не встречаю здесь никакой опасности, правда и слежка не означает, что прямо перед домом будет припаркован полицейский фургон. Интересно, безопасно ли будет навестить родных? Или стоп, вернемся немного назад: есть ли смысл идти к отцу и тете Софи после стольких лет? А вдруг мой визит их расстроит? Как бы там ни было, меня тянет в мой старый дом. Я сбежавший уголовник, и мне надо бы убить несколько часов; и неужели странно, что я хочу повидать самых дорогих мне людей? Конечно же нет. Но мой основной мотив и цель по-прежнему неразрывно связаны с Мэттью.

Во дворах между Торнтоном и Хайлендом я чувствую себя безопасно. Они, в основном многоквартирные, так тесно прислонились друг другу, что даже соседям неясно, где заканчивается их собственность и начинается чужая. Из-за этого в квартале когда-то вспыхивали жаркие пикировки. Например, когда мне было четырнадцать, Сигельманы утверждали, что садик мистера Крестина вышел за пределы его участка; в качестве компенсации они требовали несколько его помидоров, между прочим лауреатов местной выставки. Я буквально в эту минуту перебегаю эту спорную границу и встречаю дом миссис Бордио. Она жила здесь со своим сыном Пэтом, который страдал, как говорили, «ленивым глазом»; они съехали в начале двухтысячных, и я вижу, новые соседи лучше ухаживают за этим участком. Потому как в мое время он всегда стоял заросшим – прежде его косил отец Пэта, пока не погиб во Вьетнаме. В итоге мой старик все же составил сменный график, чтобы соседи по очереди косили газон миссис Бордио, – она же «платила» им за труды домашним арахисовым грильяжем. А вот и дом мистера Раскина, который однажды провел целое лето за постройкой огромной печи для пиццы из кирпича и бетона. Мистер Раскин съехал в 2007-м, а его печь стоит и поныне. Уж ей-то ничего не сделается, даже если однажды по району пройдет торнадо.

Впереди я вижу заднюю стенку дома, в котором я рос.

Растущий здесь кустарник стал гуще. Одно из моих самых ранних воспоминаний – из той поры, когда мне было три-четыре года, – это как папа и дядя Филипп строили качели во дворе. Адам и я с восхищением наблюдали за их работой. Стоял жаркий день; я помню, как отец то и дело подносил к губам бутылку «Бада», делал большой глоток и, замечая мой взгляд, обязательно подмигивал.

И конечно же, как забыть мою школьную подругу – Шерил. Чем ближе я к моему дому, тем сильнее воспоминание, совершенно постыдное, связанное с шалашом, построенным в честь празднования Суккота. Каждый год мистер Даймонд строил из прутьев и ветвей шалаш – он называется «сукка». Поставить такой во дворе – священная обязанность, хотя я уже и не помню почему. Другие парни в тюрьме, как ни странно, были подкованы в религии лучше всех, кого я знал. Я в эту их тусовку не очень вписывался. Так или иначе, сукка Даймонда была выше всех остальных в округе. Большая, насыщенного цвета, украшенная надписями на иврите, однажды поздно вечером в прохладном октябре она стала приютом мне и Шерил. Мы пробрались в шалаш Даймонда и просто лишились девственности. Ага.

Это воспоминание заставляет одновременно улыбаться и морщиться. Блин, да я любил Шерил. Я, будучи восьмиклассником, влюбился в нее с того самого дня, когда ее семья переехала на Ширли-авеню. Но Шерил ответила мне взаимностью лишь перед самым выпускным балом – и даже на него мы с ней пошли «просто как друзья». Ну вы понимаете. Мы общались двумя компаниями, и мне и ей было не с кем больше пойти. Той ночью мы в итоге поцеловались, правда в ее случае это было больше от скуки.

Именно тогда мы и начали встречаться.

Вспоминая, я прислоняюсь к дереву, растущему на заднем дворе у бывшего дома Даймондов. Мы с Шерил долго жили душа в душу. Наше короткое расставание в колледже случилось, в общем-то, по моей вине. Я поддался на чужие уговоры, мол, вы еще такие молодые, ну какая свадьба, повстречайтесь еще с кем-нибудь.

Мы попробовали, как нам советовали, и я тогда понял, что мне никто так не подходит, как она. На последнем курсе мы обручились, а пожениться хотели, только когда Шерил окончит медицинскую школу. Такого плана мы и придерживались. Когда же все-таки поженились, обустроились в доме ее мечты и далее, следуя этой гладкой, предсказуемой, счастливой «светлой полосе», решили завести детей.

И вот тут что-то пошло не так.

Шерил – или, лучше сказать, нам обоим? – не удавалось продолжить род. У кого бывали такого рода фертильные проблемы, тот знает, как тяжело это пережить. Мы с Шерил хотели детей, буквально мечтали, спали и видели, как родим четырех. Да, мы осознанно планировали четырех. Но месяцы пролетали за месяцами, а беременность так и не наступала. А когда вы мечтаете о ребенке, то кажется, что буквально все в этом мире, будь то злодеи, болваны или даже чайлдфри, заводят их очень легко. Все, кроме тебя. Мы отправились к специалисту, который после миллиона сделанных тестов обнаружил, что проблема была во мне. Да, кругом могут сколько угодно повторять: «Это не твоя вина», «Мы пройдем через это вместе», «Даже так ты настоящий мужчина» и бла-бла-бла, однако, если у вас маловато сперматозоидов, вы едва ли уложите это в голове. Это сейчас я умнее и знаю такой термин, как токсичная маскулинность, но рос-то я в другое время, тогда для мужчин существовал четкий перечень критериев и обязанностей, и если твоя жена от тебя не беременела – что ж ты за человек-то такой?

Я сгорал со стыда. Понимаю, как это было глупо, но порой сложно думать головой, а не сердцем.

Шерил и я трижды пробовали сделать ЭКО – и все неудачно. Напряжение между нами росло. Вскоре мы уже не могли говорить ни о чем, кроме деторождения, а когда пробовали оставить эту тему (вроде как нужно просто расслабиться, и тогда все получится), то все равно оба только о ней и думали. Слон-то был не только в комнате, но и в нашей постели. Слон ходил за нами по пятам.

В этой ситуации Шерил вела себя образцово. Или я так думал. Она никогда не винила меня, зато я, будучи дураком с проблемной самооценкой, навоображал себе всякого. Мол, теперь Шерил смотрит на меня не так, как прежде. Она видит, что я не подхожу под ее стандарты. Она встречает других мужчин, настоящих мужчин, способных к деторождению, и недоумевает, как это рядом с ней оказался такой никчемный. Мои страхи почти уничтожили нашу семью.

Но вдруг мы получили хорошие новости от доктора Шенкера – врача общей практики в Нью-Гемпшире и старого друга моего отца. Оказывается, тот и сам страдал таким же заболеванием – варикоцеле, но справился с ним при помощи операции. Ни вы, ни я не хотим подробностей, но, если вкратце, от хирургов требуется перевязать расширенные вены внутри мошонки. Короче говоря, это сработало. Число моих сперматозоидов даже превысило норму, и спустя четыре месяца после операции Шерил забеременела Мэттью.

Казалось, все снова стало хорошо. Но нет, не стало.

Годы в настоящем аду для бесплодных пар разрушали нас и наши отношения, и оставалось лишь верить, что с рождением Мэттью все печали останутся позади. Я и верил, пока не узнал, что Шерил поддерживала меня лишь на словах, а сама за моей спиной пошла в другую клинику по лечению бесплодия – узнать о донорской сперме. Ее идея так и не получила продолжения, о чем она постоянно напоминала. Она говорила так складно: ах, как ей хотелось не просто родить, а вытащить нашу семью из этого кошмара, и поэтому, всего на миг поддавшись своей глупости, она подумывала о донорской сперме. Не сказав мне. Мол, она знала, что я и так не соглашусь. Она уверяла, что сама мысль о доноре пугала ее до дрожи. Она не переставала извиняться, однако я не собирался ее прощать, во всяком случае сразу. Я ощутил обиду, ощутил вновь идиотскую неуверенность в себе, и я ударил Шерил, подорвавшую мое доверие. Чем только усугубил проблему.

Сквозь заднее окно моего дома чудится какое-то движение. Я прячусь за кустом… И когда я вижу, как в кухню входит тетя Софи и в одиночестве садится за стол, мое сердце разрывается. На ней бесформенно болтается синее домашнее платье. Она горбится. Ее волосы заколоты невидимками, и все же несколько выбившихся прядей свисают на лицо. Эмоции разыгрывают во мне целое попурри. Тетя Софи… Моя замечательная, щедрая, добрая, сильная тетушка, та, что воспитывала меня после моей мамы, умершей от рака. Она выглядит усталой, изможденной, постаревшей раньше времени. Жизнь высосала из нее все соки – или это сделала болезнь моего отца?

Или я?

Тетя Софи продолжала верить в меня, когда другие отвернулись. Она единственная никогда, никогда не отворачивалась.

Я ловлю себя на том, что неуверенно подхожу к окну, не зная, как остановиться. У Софи включено радио – она любит, когда в кухне звучит музыка. Любит классику рока. Конечно, может, это уже и не радио, а какая-нибудь «Алекса» или другая колонка. Я слышу, как Пэт Бенатар поет, что, пока мы молоды, наше сердце разбивается вновь и вновь. Да, Софи предпочитает Бенатар и Стиви Никс, Крисси Хайнд и Джоан Джетт. Я крадучись поднимаюсь по ступенькам заднего крыльца и бездумно стучу по стеклу костяшками пальцев.

Софи поднимает глаза и видит меня.

Я был готов к тому, что мое внезапное появление ее поразит, ошарашит или, по крайней мере, разозлит. Мне казалось, что на миг или два я увижу ее растерянной, и это было бы вполне понятно, но тетя Софи обманывает ожидания. Любить она умеет лишь яростно и без всяких условий, что я и вижу, когда тетя вскакивает и мчится к задней двери. Ее лицо, озаренное яркой улыбкой и в то же время мокрое от слез, навевает мысли о грибном дождике. Тетя Софи распахивает дверь, с грозным видом, от которого екает сердце, поглядывает влево-вправо и говорит: «Иди сюда».

И я слушаюсь ее. Тут нельзя не послушаться. Вспоминаются дни, когда мой отец возвращался домой с ночных смен и спрашивал, где я, а тетя Софи каждый раз придумывала для меня отговорку и тайком, чтобы он не узнал, пускала меня через черный ход. Я захожу в дом, закрываю дверь, и тетя Софи обнимает меня. Теперь она кажется меньше, слабее меня, и я поначалу боюсь обнимать ее слишком сильно. Но ей все равно. Я пытаюсь сдержаться, желая остаться трезвым и сосредоточенным, вместо того чтобы поддаться моменту… Нет, бесполезно. Только не с тетей Софи, только не в ее руках. У меня подгибаются ноги, и я даже вскрикиваю от неожиданности – а эта женщина, такая хрупкая и такая выносливая, поддерживает меня.

– Все будет хорошо, – говорит она мне, и я ей верю.