Охранника тюрьмы Бриггс Теда Уэстона заставили рассказать, как все было, не один раз, не два, а целых три. Макс и Сара в основном слушали молча. Но Макс хоть подбадривал Теда кивками, пока Сара стояла себе со скрещенными руками, прислонившись к углу тюремного кабинета. Когда Тед пересказал финал в третий раз, не без гордости повторив, что именно он заметил заключенного и надзирателя, садившихся в машину, Макс еще раз кивнул и повернулся к Саре:

– Нет, ну последняя часть точно моя любимая. Что скажешь, Сара?

– Ты про ту часть, где он заметил надзирателя у машины, верно, Макс?

– Ага.

– Да, тогда и моя тоже.

Чтобы не грызть ногти, Макс теперь просто щипал губу.

– Хотите, мы скажем, почему эта часть нам так нравится, Тед? Я ведь могу называть тебя Тед?

– Конечно… – Улыбка Теда Уэстона стала какой-то неловкой.

– Спасибо, Тед. Так что, сказать почему?

– Конечно… наверное.

– Потому что в ней нет вранья. Ей-богу! Пока ты рассказывал о том, как ты выглянул в окно, увидел машину и такой: «Эй, минуточку!» – у тебя аж лицо сияло от искренности.

– Правда сияло, – подтвердила Сара.

– Сияло, как от дорогущего увлажняющего крема. А вот все остальное – например, как ты поздно ночью вел захворавшего беднягу Берроуза в лазарет…

– Нарушив все тюремные протоколы, – добавила Сара.

– …или как он вдруг набросился на тебя…

– Не имея мотива.

– Да и вообще, Тед, ты ведь правша?

– Чего?..

– Ты правша? Я наблюдал за твоим лицом. Лицо как лицо, но всякий раз, когда ты говоришь что вывел Берроуза из камеры и повел в лазарет, твои глаза смотрят вверх и вправо.

– Явный симптом вранья, – отметила Сара.

– Не стопроцентный, но довольно точный. Правша, когда пытается что-то вспомнить…

– Во всяком случае, это верно для восьмидесяти пяти процентов людей, – вставила Сара.

– …смотрит вверх и влево, – закончил Макс.

– Макс, а еще у него глаза бегают.

– Верно, спасибо, Сара. Еще один занимательный факт, Тед, и он тебе, верно, понравится: когда кто-то лжет, его глаза бегают туда-сюда. Так не только с тобой, но с большинством людей. Хочешь, объясню?

Тед ничего не ответил. Однако Макс все равно продолжал:

– Ретроспектива, Тед. Возврат к той эпохе, когда люди глазами искали путь к отступлению, загнанные в угол животными, стихией или другими людьми.

– Ты точно доверяешь этому обоснованию, Макс? – поинтересовалась Сара.

– Ну, не знаю насчет обоснования, а звучит убедительно. Я к тому, чтобы он не сомневался: бегающие глаза и впрямь указывают на ложь.

– Это да, – согласилась Сара.

– Бегающие глаза, – повторил Тед Уэстон, всеми силами изображая уверенность. – Какая чушь!

– Очень по-мужски, Тед, – отозвалась Сара.

Уэстон встал.

– У вас нет никаких доказательств, что я вру, – заявил он.

– Разумеется, есть, – ответил Макс. – Ты же не думаешь, что мы вычисляем всех только по глазам?

– Плохо он нас знает, Макс.

– И не говори, Сара. Покажи ему.

Сара пододвинула через стол к Теду Уэстону выписку с его счета в банке. Тот по-прежнему стоял, но при взгляде на выписку лицо его посерело.

– Сара весьма любезно выделила самую важную часть, Тед. Уже видишь?

– Ему стоило просить взятку наличными, Тед.

– Да, но смог бы он вынести ее из тюрьмы? А вообще, мило, что они кидали ему по десять тысяч. Наверное, думали, никто не заметит.

– Мы заметили.

– Не «мы», Сара, а ты. Ты заметила. И хорошо, иначе как бы Тед узнал, что ты лучше всех?

– Не заставляй меня краснеть, Макс.

У Сары зазвонил телефон, и она отошла. Тед Уэстон рухнул обратно на стул.

– Ну что, не хочешь рассказать, как все было на самом деле? – театральным шепотом спросил Макс. – Или лучше оказаться в тюрьме общего режима и узнать, как живется с той стороны решетки?

Тед все смотрел на банковскую выписку.

– Макс? – окликнула Сара.

– Как дела?

– Нашего парня, похоже, поймала система распознавания лиц.

– Где?

– На выходе из поезда на станции Ревир-Бич.

* * *

– Тебе нельзя здесь оставаться, – говорит тетя Софи. – Сегодня утром приходили люди из ФБР, и они вернутся.

– Можно мне поговорить с ним?

Она с печальным видом склоняет голову набок:

– Он спит. Это из-за морфина. Можешь заглянуть к нему, но вряд ли он поймет, что ты здесь был. Я провожу.

Мы проходим мимо фортепиано. На его крышке, накрытой кружевной тканью, стоят старые фотографии, причем наше с Шерил свадебное фото до сих пор красуется впереди всех. Не знаю, что и чувствовать по этому поводу. Большинство моих дворовых друзей росли вместе с братьями и сестрами, в их семьях бывало по два-три ребенка, а то и больше. А у моих родителей был только я. Я никогда не спрашивал почему, но подозреваю, что проблема с деторождением перешла ко мне по наследству, буквально от отца к сыну, хотя последний мог вообще и не родиться. Но наверняка я не знаю.

Я сажусь на старый рабочий стул – папин стул – рядом с кроватью отца и гляжу сверху вниз. Отец мирно спит, но до чего же пугающая гримаса у него на лице. Позади меня стоит тетя Софи и тоже смотрит.

Я люблю своего отца, он лучший на свете, однако я толком-то его и не знаю. Он не умел делиться чувствами, надеждами и мечтами. Может, и хорошо, что я знаю о них не слишком много, хотя в наши дни люди бьют тревогу касаемо того, что мужчинам вредит токсичная маскулинность, мешая им выплескивать эмоции. Вдруг именно это и сделало моего отца таким? Он воевал во Вьетнаме, а его отец – во Второй мировой, и, как говорила бабушка, эти двое мужчин вернулись домой не такими, как прежде. Еще она говорила (и я с ней полностью согласен), что на войне они видели и совершали поистине страшное, но от этого они не стали другими людьми, просто им не хотелось выплескивать пережитое на родных. И с тех пор они держали ужас взаперти – не ради себя, а ради любимых. Отец и дедушка точно не были холодны или жестоки, они сохраняли ясную голову – и всячески защищали самых близких, как преданные стражи. Помню, когда родился Мэттью, в общении с ним я начал подражать своему отцу, я хотел быть таким, как он. Я хотел наравне с ним защищать, любить и воспитывать своего сына. Я старался перенимать трюки отца, удивляясь им, как ребенок удивляется волшебным фокусам. И мне хотелось раскрыть все секреты воспитания, придуманные этим «фокусником», чтобы однажды поведать их Мэттью.

Я люблю своего папу. Он всегда приходил домой таким уставшим, но находил силы надеть белую футболку и пойти гонять со мной мяч во дворе. По субботам он водил меня обедать сэндвичами с ростбифом и молочным коктейлем. Он позволял мне смотреть собачьи бега и рассказывал о ставках и псах-фаворитах. Каждый год он играл в сборной на соревнованиях по софтболу ревирской полиции, а я за него болел. Он научил меня, как правильно завязывать галстук. Он позволял семилетнему мне «бриться» вместе с ним, сам намыливал мне лицо и давал в руки бритву без лезвия. Дважды в год мы ходили на игру «Бостон ред сокс» в Фенуэй-парке, сидели на трибунах: я с хот-догом и колой, он – с хот-догом и пивом, а чтобы игра запомнилась надолго, отец покупал мне флажок команды соперников. А вот матчи «Бостон селтикс» мы смотрели у дяди Филиппа, по его огромному телевизору. Рядом с отцом я никогда не чувствовал себя лишним или обузой. Отец ценил каждую минуту, проведенную со мной, и я тоже был счастлив проводить с ним время.

Но даже после всего этого я ничего не знаю о его надеждах и мечтаниях, о боли и тревогах, о том, как он пережил смерть моей матери и чего ждал от собственной жизни.

А теперь я сижу в надежде, что он откроет глаза и узнает меня. Вот бы случилось чудо. Вот бы мое возвращение каким-то образом исцелило его, помогло встать с постели или хотя бы прийти в сознание, чтобы минуту-другую он мог поговорить со мной, своим единственным ребенком, и дать последнее напутствие.

Но ничего этого не случилось, и мой отец продолжал спать.

– Тебе здесь небезопасно, Дэвид, – произносит через какое-то время тетя Софи. – Нужно уходить.

Я киваю.

– Твой кузен Даги уехал на месяц изучать акул и оставил мне ключ от своего дома. Можешь жить там, сколько пожелаешь.

– Спасибо.

Я встаю и еще мгновение рассматриваю обмякшую руку отца. Раньше в его руках таилась такая сила, а сейчас… Мышцы, прежде узловатые от частой работы с отверткой и гаечным ключом, выглядят как губка. Я целую отца в лоб, целую секунду надеясь, что он вот-вот откроет глаза. Они остаются закрытыми.

– Ты веришь, что это сделал я? – спрашиваю я тетю Софи.

– Нет.

Я смотрю на нее:

– А хотя бы раз ты…

– Нет. Ни на секунду.

Больше мы не говорим об этом. Я осознаю, что, вероятно, вижу своего отца в последний раз, однако сокрушаться некогда и незачем. Услышав вибрацию телефона, я проверяю сообщение.

– Все в порядке, Дэвид?

Я отвечаю, что Рейчел всего в получасе езды отсюда, пишу эсэмэску с адресом Даги и просьбой зайти через черный ход.

– Тебе помогает Рейчел? – спрашивает тетя.

– Ага.

– Она всегда мне нравилась. Жаль, что ей пришлось столько выстрадать. У Даги будет безопасно и тебе, и ей. Свяжись со мной, если что-нибудь будет нужно, хорошо?

Тут я обнимаю ее и закрываю глаза, стараясь держаться стойко. Но все же у меня вырывается вопрос, такой дурацкий, но он не давал мне покоя, словно больной зуб, который вечно трогаешь языком:

– А папа не думал, что это сделал я?

Тетя Софи, как всегда, честна.

– Сначала не думал, – отвечает она.

– Ну а потом? – замираю я.

– Он привык доверять уликам, Дэвид, ты же знаешь. А все эти твои провалы в памяти, ссоры с Шерил, лунатизм в подростковые годы…

– Так он…

– Он не думал, что ты сделал это специально.

– И все-таки считал меня убийцей Мэттью?

Тетя Софи выпускает меня из объятий.

– Он не знал наверняка, Дэвид. Давай остановимся на этом.

* * *

Я едва узнаю Рейчел с новой стрижкой.

– Что думаешь? – спрашивает она, пытаясь казаться веселой.

– Тебе идет.

И это правда. Сестры Андерсон всегда были красивыми, хоть и по-разному. За Шерил, моей бывшей женой, головы поворачивали чаще, ее красота била в глаза и поражала в самое сердце. На то, чтобы разглядеть красоту Рейчел, нужно время. Ее лицо из тех, какие тетя Софи называет интересными, в самом лучшем смысле. Я только сейчас это осознал. Неприглядное в глазах окружающих, лицо ее, между тем, похоже на картину, которая с каждым разом открывает глазам все больше, при этом черты ее меняются в зависимости от времени суток, света в комнате или ракурса. На мой вкус, стрижка боб ей идет, подчеркивает скулы или как-то так.

Я как раз пересказываю Рейчел случившееся с Хильдой, Эдди и семейством Фишер, когда на мой телефон приходит сообщение от Эдди:

Не приходи сюда больше. Здесь были копы, искали тебя.

Я пишу ему, что полиция, похоже, в курсе моего приезда, и в ответ получаю:

Ревир кишмя кишит копами. Встреча будет в «Гараже Поупа» в Молдене, дом 280 по Хантинг-стрит. 15:00. Сможешь добраться?

Я отвечаю, что доберусь. Эдди добавляет:

Тебе в левое помещение. Приходи один, так они передали.

Рейчел читает все сообщения, глядя мне через плечо.

Все в доме Даги говорит о том, что здесь обитает пятидесятичетырехлетний холостяк. Стены обшиты темными деревянными панелями, как в каком-нибудь дайв-баре, на одной висит доска для игры в дартс, другую почти целиком занимает здоровенный телевизор. Ковер – зеленый и ворсистый, стулья – барные, из искусственной кожи, с металлическими подножками. За стойкой видны старый дубовый бар и огромные неоновые вывески с названиями пивных марок «Микелоб лайт» и «Блю мун бельгиан лайт». В комнате, куда я вошел, горят только эти вывески, давая единственный свет.

– Я тебя отвезу, – говорит Рейчел.

– Ты же читала: они требуют, чтобы я был один.

– До сих пор не понимаю: Фишеры занимаются вымогательством, наркотиками, проституцией и так далее, но что их связывает с… – Она осеклась. – Не знаю, как и назвать.

– Назовем это похищением, – подсказываю я.

– Хорошо, так что их связывает с похищением Мэттью?

– Понятия не имею.

– И ты ждешь, что они тебе все расскажут?

– Других зацепок все равно нет, – пожимаю плечами я.

– Может, и есть… – Рейчел открывает свой ноутбук и загружает фотографии нажатием на какой-то файл. – Я запустила поиск изображений на основе фотки Ирэн в «Шести флагах». Нам известны и место, и дата, с этого-то я и начала. Например, я забила в поиск соцсети все фотографии с хештегом «Шесть флагов», опубликованные в тот день и последующие три дня, ведь не все же выкладывают снимки сразу. Система должна была искать лица Ирэн и ее семьи, случайно попавшие в чужой кадр; я надеюсь, где-то поблизости окажется и Мэттью.

– И как успехи?

– Система выдала шестьсот восемьдесят пять фото и видео из соцсетей, включая «Инстаграм», «Фейсбук»[3], «Твиттер», «ТикТок» и так далее. Можем просмотреть их, пока мы еще свободны.

Снимки рассортированы по времени публикации и дополнительно по соцсетям. Передо мной мелькают пары и семьи, катающиеся на аттракционах, стоящие в очереди на аттракционы, выходящие с аттракционов, машущие с колеса обозрения и каруселей, висящие вниз головой на «американских горках». Тьма постановочных фото, спонтанных фото, фото «горок» издали… Обожаю аттракционы. Я из тех взрослых, которые охотно берут с собой кузенов, племянников и племянниц, да кого угодно, на самые экстремальные покатушки. Мой папа тоже любил кататься, даже в пожилом возрасте. Не могу не думать об этом сейчас. Пару раз я водил Мэттью в парк аттракционов. Он еще был мал для серьезных «американских горок», но с удовольствием катался на детском поезде, маленьких самолетиках и медленных лодках. Все замечали, как Мэттью смахивал на моего отца, и после визита в отчий дом все мои мысли о том, как семейные черты передаются от деда к отцу, от отца к сыну, и, получается, родители отражаются в детях.

Я вижу много фотографий, где люди вместе едут в парк. Где они держат на руках животных после автомобильного сафари. Где едят бургеры и мороженое или стоят в длинных очередях за едой. На некоторых снимках есть аниматоры, переодетые Бэтменом, Багзом Банни или поросенком Порки. На некоторых посетители хвастают выигранными в тире призами: плюшевыми черепашками, синими собаками и всякими покемонами. В парках развлечений – своеобразных «плавильных котлах» – сходятся люди разных культур, вероучений, религий, и, будь то мальчики в ермолках или девочки в хиджабах, все они одинаково улыбаются мне с фотографий.

В подборке на удивление много групповых снимков, где по десять, по двадцать или даже по тридцать человек. Такие мы не пролистываем, но по очереди приближаем каждое лицо. Среди детей мы, конечно же, ищем Мэттью, а что касается взрослых, мы с Рейчел высматриваем либо знакомых нам, либо чем-то подозрительных людей. Снимок, на котором мы находим Тома и Ирэн Лонгли с детьми, в окружении еще шестнадцати человек, мы изучаем особенно тщательно, не торопясь. И ничего не находим.

Я смотрю на часы и понимаю, что мы не успеем просмотреть все снимки до моей встречи в молденском «Гараже Поупа». Так что мы начинаем листать фото чуть быстрее, чтобы вернуться к ним позже, как вдруг мне на глаза попадается еще одна фотография семейства Лонгли с аниматорами-миньонами из «Гадкого Я». Рейчел успевает кликнуть мышкой еще пару раз, но я говорю:

– Подожди!

– Что?

– Вернись-ка назад.

Она кликает назад.

– Еще.

Снова клик, и я вижу снимок Лонгли. На нем только Лонгли, но меня интересуют вовсе не они.

– Что это там, позади них?

– Похоже на корпоративный баннер, – говорит Рейчел.

И правда, только это пресс-волл, перед которым фотографируют людей, скажем, на премьере фильма или корпоративном мероприятии. Обычно такие стенды украшают одним повторяющимся логотипом, а на этом логотипов много.

– Ирэн вроде бы говорила, что они ездили с детьми в «Шесть флагов» на корпоративный праздник, – вспомнила Рейчел. – Помнишь, ее муж работает в «Мертон фармасьютикалз»? Вон их логотип.

Я вижу не только его, но и другие: один – от компании, производящей самый обычный безрецептурный обезбол, другой – от создателей популярной линейки средств по уходу за кожей.

– Этот праздник устраивал большой конгломерат, – рассказывает Рейчел. – В него входят и бренды питания, и фармацевтические фирмы, и сети ресторанов, и больницы.

– Как думаешь, он арендовал весь парк целиком?

– Не знаю. Могу спросить у Ирэн. А что тебя беспокоит?

– А есть другие подобные фотографии, у пресс-волла?

– Да их куча, наверное. Мы как раз к ним потихоньку переходим. Обычно такие снимки делают на входе, а тут, похоже, решили устроить фотосессию в самом конце.

– Кликай дальше, – говорю я – и застываю, увидев искомое уже на третьем клике. – Стоп.

– Что такое? – спрашивает Рейчел.

Я показываю ей логотип в правом нижнем углу. На снимок с семьей Лонгли он попал лишь частично, всколыхнув во мне подозрения, зато теперь меня озарило. Рейчел смотрит туда, куда указывает мой палец – на лого в виде аиста с лентой, на которой написано: «Институт репродуктивной медицины Берга». Смотрит еще секунду, а потом переводит взгляд на меня.

– Туда она и ходила, – объясняю я пересохшим ртом. – Шерил, в смысле.

– Да, ну и что?

Я не отвечаю.

– Дэвид, какая между этим связь? А может, в деле замешана и парочка пиццерий, в которых ты ел? Они ведь тоже в этом конгломерате.

– Не пицца разрушила мой брак, – хмурюсь я.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Твоя сестра ходила в этот… «институт», – показываю я кавычки в воздухе, – за моей спиной.

– Я знаю, – произносит Рейчел так мягко и заботливо, что ее голос почти ласкает слух. – Ну а ты знаешь, что она не стала пользоваться его услугами.

– А вдруг стала.

– Ты о чем?

– Я давно перестал ей доверять.

– Очень зря, Дэвид. Ты же видел, ей было больно. Но она все равно не поддалась искушению.

Смысла спорить я не вижу, и потом, она, скорее всего, права. И все же я качаю головой, глядя на логотип:

– Это не может быть совпадением.

– Это чистое совпадение, Дэвид. Я хочу, чтобы ты это понимал.

– Чего ж тут непонятного? – отвечаю я на удивление буднично. – Наш брак летел кувырком, потому что я стрелял холостыми, и Шерил такая: забеременею-ка я от донора, а людям скажу, что от мужа! Удивляюсь, как она просто не переспала с кем-нибудь, чтобы институту не платить.

– Это несправедливо, Дэвид.

– А кстати, за кого она в итоге вышла? – возражаю я. – Ты об этом как-то не упоминала.

– Это не важно.

– За Рональда, не так ли? – Рейчел молчит, а мое сердце так и разрывается. – За этого «просто друга», как она говорила!

– Он и был просто другом.

– Не будь наивной, – качаю я головой.

– Я и не говорю, что Рональд не мечтал о…

– Да плевать! – перебиваю я, потому что он точно мечтал, и мне больно это слышать. – Сейчас меня волнует только один вопрос: где искать Мэттью?

– И ты думаешь, что здесь, – тыкает она в дурацкий логотип с аистом, – найдешь ответ?

– Именно так и думаю.

– Но почему?

Тут я не знаю, что сказать, поэтому какое-то время мы сидим молча. Затем Рейчел спрашивает:

– Ты все еще собираешься искать этого твоего Скунса?

– Да.

– Вот и иди.

– И пойду. – Я смотрю на нее. – Что ты мне недоговариваешь?

– Ничего.

Но я продолжаю буравить ее взглядом.

– Это просто совпадение, – твердит Рейчел. – Совпадение, и все.

И непонятно даже, твердит ли она это мне или самой себе.