Я торопливо иду по улице Манхэттена. Мой быстрый шаг наверняка привлекает внимание, и все же я хочу побыстрее оказаться как можно дальше от той квартиры на Двенадцатой улице. Путь мой лежит строго на север. Я миную станции метро «Четырнадцатая улица» и «Двадцать третья улица», не позволяя себе спуститься внутрь, ведь знаю, что если в городе объявят план «Перехват», то близлежащие станции обложат в первую очередь.

Или нет.

Понятия не имею.

Зато мне известно, где я должен быть: в Ревире, штат Массачусетс. На своей малой родине. Потому что тот самый шантажист Хильды Уинслоу, человек с белым чубом, там и живет.

Мне известно, кто он такой.

Полагаю, что ФБР посадила кого-то следить за домом моего отца, но полиция, опять же, не может успевать все и сразу. Просто мы привыкли так думать, доверяя кино и телепередачам, где всякого плохого парня почти немедленно ведут под суд благодаря неограниченной слежке, повсеместному снятию отпечатков пальцев и моментальным ДНК-тестам.

Хильда Уинслоу могла сказать копам что угодно, хотя, казалось, она проявила ко мне искреннее сочувствие и помогла сбежать. Это могло быть проявление смелости – или, напротив, страха оказаться между мной и ворвавшейся полицией. Не могу сказать наверняка, однако ясно, что у меня нет выбора. Придется рискнуть и ехать в Ревир.

Спустя полчаса, выйдя на Таймс-сквер, я вдруг понимаю, насколько отстал от жизни. Меня тянет в такие вот людные места – к толпам, шуму, яркому свету, большим экранам и неоновым вывескам, – но мои органы чувств к этому явно не готовы. Я останавливаюсь. Кругом слишком много раздражителей. Целый водоворот, волны гула, оттенков, запахов, лиц – самой жизни – заставляют меня пошатнуться. Будто последние пять лет я провел в комнате без света, а теперь кто-то светит мне в лицо фонариком. Голова кружится до того, что мне надо прислониться к стене, чтобы не упасть.

Весь поддерживавший меня на ногах адреналин не столько убывает, сколько превращается в дым и растворяется в ночном воздухе. Меня настигает усталость. Уже так поздно… А поезда и автобусы до Бостона ночью не ходят. Мне следовало раньше об этом подумать. По прибытии в Ревир меня ждет много дел, и чтобы все удалось, нужно полностью восстановить когнитивные способности, иначе говоря – выспаться.

Поблизости много станций метро (слишком много, копы их все не закроют), однако я все-таки выбираю идти пешком. Не уверен, что моя бритая голова обманет преследователей. Пускай Хильда Уинслоу и видела меня лишь в бейсболке, я на всякий случай напяливаю еще и медицинскую маску. Правда, сейчас их носит уже не так много людей и она может привлечь ненужные взгляды, а все-таки это отличная маскировка… Мне продолжать? Я к тому, что трудно определиться, нужно ли мне ее носить. Лучше сосредоточусь на том, где бы провести ночь. Я подумываю о том, чтобы отправиться на север, к Центральному парку, где можно легко укрыться и передохнуть. Но я снова задаю себе вопрос: не захочет ли полиция перекрыть весь парк?

Я проверяю звонки на запасном телефоне – как дозвониться, знает только Рейчел, которая и дала мне этот телефон. Я все жду, когда она свяжется со мной, и не совсем понимаю, что означает ее молчание. Наверное, она все еще чувствует себя под колпаком.

Ладно, план таков: не снимать с себя маску и ехать к Центральному парку.

Уже там, вблизи Семьдесят девятой, мне удается найти тропинку, ведущую в Рэмбл – это «дикая» часть парка, этакий природный заповедник. Настоящие дебри. Я забредаю в них поглубже, нахожу безлюдное место и ложусь спать, разложив вокруг себя ветки – в надежде, что на них случайно наступят те, кто попробует ко мне приблизиться, а я услышу треск и смогу вовремя среагировать. Итак, я ложусь, слушаю журчание ручья, сливающееся со звуками большого города, закрываю глаза и отдаюсь милосердному сну без сновидений.

В самый час пик, когда на Пенсильванском вокзале яблоку негде упасть, я сажусь в пассажирский «Амтрак» до Бостона. Посреди поездки я вдруг понимаю, что гуляю на воле уже двадцать четыре часа. До этого я постоянно трясся, но, зайдя в туалет и взглянув на себя в зеркало – все такой же лысый и в маске, – я понимаю, что практически неузнаваем. Трудно сказать, насколько рискованно было садиться в поезд, но куда денешься с подводной лодки?

В часе езды от Бостона мой одноразовый телефон наконец оживает. Какой-то незнакомый входящий. Я нажимаю кнопку ответа, подношу телефон к уху, но ничего не говорю, просто жду.

– Альпака, – произносит Рейчел, и меня окатывает облегчением.

Мы с ней придумали семь кодовых слов. Если одно из них не прозвучит в начале разговора, значит она в стане врага и ее заставили позвонить. Я же узна́ю, что нас кто-то прослушивает и ведет свою игру.

– Ты в порядке? – спрашиваю я без всяких отзывов и ответных кодов, в которых все равно нет необходимости.

Осторожность – осторожностью, а глупо выглядеть не хочется.

– В пределах ожидаемого.

– Тебя допрашивала полиция?

– ФБР.

– Они поняли, куда я поехал.

– Кто, ФБР?

– Ага. Чуть не сцапали меня у Хильды.

– Клянусь, я ничего им не сказала!

– Я знаю.

– Но тогда как они догадались?

– Трудный вопрос.

– Ты ведь ушел от них?

– На данный момент – да.

– Ты ее расспросил?

Она, конечно, имеет в виду Хильду Уинслоу. Я говорю «да» и пересказываю почти все, что узнал. Например, я умалчиваю историю про карточный долг и шантажиста в Ревире, ведь если нас все-таки подслушивают – м-да, я точно сделаюсь параноиком, – лучше не подсказывать им, куда я еду.

– Я соберу столько нала, сколько смогу. Заодно, как мы и условились, попытаюсь замести следы, чтобы ФБР на меня больше не вышло, – продолжает Рейчел.

– Это долго?

– Час или два. Напиши мне, где ты, когда доберешься. Я приеду.

– Спасибо.

– И еще кое-что… – добавляет Рейчел. – Вчера вечером заезжала Шерил.

Я ощущаю стесненность в груди.

– Как все прошло?

– Я показала ей снимок. Она думает, что мы оба спятили.

– Тут трудно спорить.

– Еще она сказала, что на мои суждения могут влиять личные проблемы.

– Проблемы? Какого рода?

– Давай ты сам прочитаешь, я скину несколько ссылок. Это проще, чем пытаться объяснить.

* * *

Вскоре Рейчел присылает мне ссылки на три разные статьи о ее инициативе в рамках «MeToo» и последовавшем самоубийстве молодой Кэтрин Тулло. Я устраиваюсь поудобнее и читаю, стараясь оценивать историю объективно, будто она и не связана с моей обожаемой Рейчел. И все же сотня причин мешает моей объективности. Все мои вопросы к Рейчел подождут.

Я лежу с закрытыми глазами, пока не слышу объявление о прибытии на Северный вокзал Бостона. Пока мы подъезжаем к платформе, я высматриваю в окно полицейские кордоны. Полицейские и впрямь рассеяны по вокзалу, но они не выглядят сильно настороженными. Это, конечно, неприятно, но все же лучше, чем толпа «встречающих» с оружием наперевес.

С самого вокзала я невольно улыбаюсь, гуляя по родным местам. В частности, захожу в людный бостонский «Данкин» на углу Ланкастер-стрит и Козуэй-стрит и беру себе полдюжины пончиков. Тут и парочка французских круллеров, и два с шоколадной глазурью, один с жареным кокосом, один обычный донат, плюс большая чашка кофе без запаха (на мой вкус, ароматизированный – отстой, особенно в «Данкин»).

И потом я гуляю по Ланкастер-авеню с целым пакетом «данкинов», желая попозже рискнуть и снять маску, чтобы полакомиться круллером. От самой мысли так и потекла слюна. Еще четверть часа – и я уже еду по синей ветке метро, с Боудойн-стрит в сторону Ревир-Бич, и мыслями невольно окунаюсь в воспоминания о таких же поездках в юности. Нас тогда была целая компания парней, все из одного класса старшей школы Ревира. Ближе всего я дружил с Адамом Маккензи, однако общался и с Ти-Джеем, и с Билли Симпсоном, и с человеком, которого я собирался вскоре навестить, – Эдди Грилтоном. Семья Эдди владела аптекой, открытой его дедушкой на углу Сентенниал-авеню и Норт-шор-роуд, всего в паре шагов от станции Ревир-Бич. Все мои знакомые ходили туда за лекарствами, а еще дедушка и отец Эдди, насколько мне известно, помогали с букмекерским и игорным бизнесом криминальному клану Фишеров.

Небольшая парковка позади аптеки полностью изолирована от улицы. Когда-то здесь мы в основном и тусовались: пили пиво, курили травку. Давно это было, с тех пор все разбрелись кто куда. Ти-Джей работает врачом в Ньютоне, Билли открыл бар в Майами, зато Эдди, который больше всех нас мечтал покинуть город, ненавидя семейное дело и вынужденную работу в аптеке, так и не переехал. Он окончил фармацевтический, как и мечтал его старик. После выпуска ему светило пахать в аптеке до гробовой доски, по примеру его деда, однажды просто свалившегося с сердечным приступом. Вот теперь Эдди и бегал по аптечному залу – явно в преддверии собственного инфаркта.

Выйдя на станции Ревир-Бич, я держусь настороже, и не только из-за возможного присутствия полиции. Просто это мой старый район, где меня могли бы узнать с любой маскировкой. А всего в тысяче футов отсюда стоят мой дом и дом Маккензи, пиццерия «У Сэла» и «Аптека Грилтона». Последнюю потрепало время, хотя, сколько себя помню, она и так медленно ветшала. Даже кирпичные стены, покрытые водным раствором, уже не очень красные, а края неоновой вывески проржавели. Когда-то буквы вывески мигали при включении. Опустив голову, я заворачиваю в переулок и иду на парковку, в этот некогда «наш притон». Парковка была рассчитана всего на одно место, где всегда стоял «кадиллак» папы Эдди. Машина для него много значила, судя по тому, что он не уставал полировать ее воском до идеального блеска. Теперь на том же месте стоял «Кадиллак АТС», принадлежавший Эдди. Все меняется, но остается прежним.

Всегда, когда я устаю, невольно начинаю философствовать.

За мусорным баком отличное укрытие. Кофе, спасибо стаканчикам «Данкин», еще горячий. Я наслаждаюсь ароматом французских круллеров и, немного дольше, кокосового пончика. В тюрьме и так-то несладко, но без настоящего сахара мои вкусовые рецепторы почти атрофировались. Теперь же у меня кружится голова от одного вкуса. Или, может, от свободы. В тюрьме так легко зачерстветь, закрыться от мира и сознательно не позволять себе чувствовать или переживать хоть какие-то удовольствия. Так проще выживать. Но теперь, вышвырнутый из этой «зоны комфорта» и в состоянии без помех думать о Мэттью, об искуплении, я переживаю целый шквал эмоций.

Сверяю время на телефоне. Десятилетиями, что мы провели на этой парковке, черным ходом аптеки никто не пользовался, хотя сейчас мне кажется, что вот-вот… Так и есть: стеклянная дверь открывается, на пороге возникает Эдди, во рту у него незажженная сигарета, в руке – зажигалка. Дверь закрывается, одновременно Эдди щелкает зажигалкой и подносит пламя к сигарете, тут же глубоко затягивается, прикрыв глаза.

А Эдди-то постарел. Ссутулился, осунулся, заработал брюшко. Его некогда объемные волосы истончились, и теперь на голове нечто среднее между лысиной и залысинами. Прибавьте тонкие, как карандаш, усы и запавшие глаза.

Я не знаю, как начать разговор, но в итоге появляюсь в поле его зрения:

– Здравствуй, Эдди.

Вот это у него отвисла челюсть при виде меня! Аж сигарета выпала изо рта, но Эдди успевает схватить ее в воздухе – и я невольно улыбаюсь. У Эдди всегда были самые ловкие руки, отчего он слыл лучшим игроком в пинг-понг, акулой бильярда, гением видеоигр, пинбола, боулинга и мини-гольфа – словом, в любых занятиях, требующих зрительно-моторной координации.

– Вот же дерьмо! – произносит Эдди.

– Мне нужно просить тебя не кричать?

– Охренеть, да ты издеваешься! – И он спешит ко мне с объятиями. – Как же я рад тебя видеть, чувак!

Объятие – еще одно ощущение, к которому нужно заново привыкать; я напрягаюсь всем телом в страхе, что если пошатнусь, то так и лягу. Тем не менее объятия Эдди радуют. Радует даже запах сигарет.

– Я тоже, Эдди.

– Смотрел новости, а там про твой побег. Ты что, тоже лысеешь? – указывает он на мою макушку.

– Да нет, маскируюсь.

– Умно. Только давай сразу проясним одну деталь.

– Конечно.

– Ты не убивал Мэттью, правда же?

– Я его не убивал.

– Я так и знал! У тебя есть план? Стой, забудь, что я спрашивал: чем меньше знаю, тем лучше. Тебе нужны наличные?

– Очень.

– Не вопрос. Бизнес в дерьме, но у меня найдется немного денег в сейфе. Не знаю сколько, но все твое.

Бог мой, я вот-вот разрыдаюсь.

– Спасибо, Эдди…

– Ты ко мне за деньгами?

– Нет.

– Так рассказывай давай!

– Ты еще ведешь учет?

– Не-а. Вот поэтому-то бизнес в дерьме. Прежде мы занимались бухгалтерией, в смысле, дед мой был спец по рулетке, папа ставки собирал. Копы признали обоих мошенниками, не в обиду твоему старику.

– Да ничего.

– Как он, кстати?

– Думаю, ты лучше меня в курсе, Эдди.

– Да, верно… Так на чем я остановился?

– Твоих отца и дедушку обвинили в мошенничестве.

– Точно, точно. Но знаешь, кто в итоге вывел нас из бизнеса? Власти! Взяли нелегальную рулетку и превратили в гослотерею, с еще меньшими шансами выиграть, а потом – бам! – легальный бизнес. Азартные игры раньше тоже держали под запретом, а потом какие-то черти из Интернета откупились от кучки политиков, и – бум! – все ставки принимаются онлайн, хоть укликайся. Да и с марихуаной та же история, не то чтобы мой старик ею когда-либо торговал…

– А пять лет назад ставки еще принимались?

– Примерно в то время дело и начало загнивать. А что?

– Не припоминаешь такую клиентку: Эллен Уинслоу?

Эдди нахмурился:

– Не, не моя. С ней работала Реджи на Ширли-авеню.

– То есть имя ее тебе известно?

– Да, помню, у нее была настоящая игромания. Правда, не понимаю, почему тебе это интересно.

Классный на Эдди халат, белый, аптекарский. В нем он похож то ли на врача, то ли на продавца косметики в «Филинсе».

– Вроде бы она задолжала братьям Фишер?

Эдди явно не нравится, куда я клоню.

– Да, по-моему. Слушай, Дэйви, а чего тебе, собственно, надо?

– Мне нужно поговорить с Кайлом.

Он долго молчал.

– С Кайлом? Со Скунсом, что ли?

– Его что, до сих пор так называют?

– Да, и ему нравится.

Кайла прозвали Скунсом, когда мы были детьми. Точно не помню, когда его семья сюда переехала – может, я учился в первом или во втором классе, но уже тогда у Кайла был белый чуб. Белая полоса на черной голове – прозвища Скунс было не избежать. Дети есть дети. Мало кому понравилась бы такая кличка, а вот юный Кайл по ней просто угорал.

– Так, давай-ка начистоту, – произносит Эдди. – Ты собрался обсудить со Скунсом чьи-то долги?

– Ага.

Тот присвистнул:

– Да ты помнишь, что он за человек-то?

– Помню.

– Помнишь, как он столкнул Лизу Миллстоун с крыши? Нам было всего девять!

– И это помню.

– А коты миссис Бейли? Они пропадали бесследно, когда нам было по двенадцать.

– Ага.

– И девчонка Паллоне, как ее там… Мэри Энн?

– Помню, – говорю я.

– Так вот, Скунс с тех пор не слишком изменился, Дэвид.

– Не удивлен. Он, верно, так и работает на Фишеров?

Эдди живо трет лицо.

– Ты введешь меня в курс дела или как? – спрашивает он.

Почему бы и нет.

– Я считаю, это Фишеры похитили моего сына и выставили меня убийцей. – И я коротко рассказываю ему все.

Вслух Эдди этого не говорит, но точно думает, что я ополоумел. Даже когда я показываю ему фотографию из парка развлечений, на нее он смотрит вскользь – все больше на меня. Окурок падает на потрескавшийся тротуар, другая сигарета немедленно поджигается и оказывается во рту. Эдди слушает не перебивая. И когда я умолкаю, он произносит:

– Не мое дело тебя отговаривать. Ты большой мальчик.

– Я ценю это. Так что, подсобишь?

– Могу кое-что разузнать.

– Спасибо.

– Кстати, ты знал, что старик отошел от дел?

– Старик – это Ники Фишер?

– Ага, он вышел на пенсию, переехал в местечко потеплее. Слышал, он гольфом здорово увлекся. Всю свою жизнь Ники убивал, грабил, вымогал, мародерствовал, людей калечил почем зря, а теперь ему, видите ли, за восемьдесят и можно наслаждаться гольфом, спа и ресторанами во Флориде. Вот тебе и карма…

– Так, и кто теперь босс?

– Эн-Джей, его сынуля, он правит балом.

– Думаешь, этот Эн-Джей захочет поговорить со мной?

– Могу только поспрашивать. Однако если они замешаны в деле так, как ты говоришь, то вряд ли в этом признаются.

– Я же не собираюсь устраивать никому проблем.

– Да, но дело-то не в этом. Если это они пытались обвинить тебя в убийстве сына – не стану тут перечислять миллион причин, почему это бред, – при встрече они могут просто вызвать копов, ну и все.

– Фишеры – и звонят в полицию?

– Это было бы некрасиво с их стороны, признаю. Ясное дело, тогда они могут просто кокнуть тебя. Вот это уже в их стиле, в отличие от состряпанной тобою байки про графа Монте-Кристо.

– У меня и правда нет выбора, Эдди. Фишеры – единственная зацепка.

Тогда Эдди кивает:

– Ну хорошо. Я позвоню.