– Какой план? – спрашиваю я.

Тогда Филипп Маккензи кивает Адаму – тот с улыбкой принимается расстегивать свою рубашку, говоря:

– Ты станешь мной.

– Повтори-ка?

– Будь у нас больше времени, мы бы продумали все как следует, – произносит Филипп, – но, Дэвид, я не шучу. Задержись здесь еще немного – и ты умрешь, как бы я ни пытался тебя защитить. Бежать нужно прямо сейчас.

– Для меня размерчик маловат, – протянул мне Адам снятую полицейскую рубашку, – зато ты в ней утонешь. – Отдав мне первую шмотку, он принялся расстегивать брючный ремень.

– Итак, излагаю план вкратце, – продолжает Филипп. – Дэвид, ты нас якобы подставил.

– Каким образом?

– Вчера, будучи у меня в первый раз (это отражено в записях), ты сказал, что желаешь реабилитироваться. Спел мне целую слезливую историю о том, что готов загладить вину, во всем сознаться и отправиться на лечение.

– Продолжай. – Я уже скинул с себя больничный халат и стою в белой футболке Адама и униформе.

– Ты взмолился, чтобы к тебе пустили Адама, твоего старого друга, единственного, кто выслушает и не отвернется. Ну а я, верный уже моему другу – твоему отцу, – поддался на уговоры, потому что поверил, что если кто и вытащит тебя из этой ямы и добьется от тебя признания, то только Адам.

Адам с ухмылкой подал мне свои штаны.

– Поэтому я договорился с кем надо и назначил на сегодня длительный визит – ну, ты помнишь, что я сказал охранникам. Весь этот день ты должен был провести с Адамом.

Штаны длинноваты… Придется закатать и их, и рукава.

– Вот только я не знал, что ты припас пистолет.

– Пистолет? – хмурюсь я.

– Ага. Ты наставил его на нас, вынудил Адама раздеться, потом связал его и запер в моем чулане.

– Я, кстати, темноты боюсь, – усмехается Адам.

Я тоже улыбаюсь, лишь теперь вспомнив, что возле детской кровати Адама всегда горел ночник в виде песика Снупи. Он вечно мешал мне уснуть во время ночевок. Я все глядел, глядел на Снупи – сна не было ни в одном глазу.

Забавное воспоминание, и ведь оно до сих пор живет в моей памяти.

– После этого, – рассказывает Филипп, – ты надел полицейскую форму Адама, включая фуражку и дождевой плащ. А затем ты угрожал мне пистолетом, чтобы я вывел тебя из здания.

– Черт, да откуда у меня пистолету взяться?

– Оглянись, мы же в тюрьме, – пожимает плечами Филипп. – Сюда чего только не проносят.

– Но не оружие, Филипп. И потом, я всю ночь пролежал в лазарете под наблюдением трех охранников. Тебе никто не поверит.

– Меткое наблюдение… Так, погоди-ка. – Тут Филипп выдвигает ящик стола и достает свой «Глок-19». – Пистолет ты забрал у меня.

– Чего?

– При мне он был, – расстегнул Филипп свой пиджак, демонстрируя пустую кобуру. – Мы сидели, вспоминали старые деньки, как вдруг ты зарыдал. Я сдуру подошел тебя утешить, а ты неожиданно выхватил пистолет.

– Он заряжен?

– Нет, но сейчас будет.

И Филипп Маккензи вынимает из того же ящика коробку патронов.

Бред сумасшедшего, а не план. Да в нем сплошные дыры. Гигантские! Но меня уже уносит этой бурной рекой: на большее все равно нет времени, это мой последний шанс. Надо бежать. Даже если последствия ударят по Филиппу и Адаму – пускай, зато мой сын жив, и он где-то там. Может, я и эгоист, но для меня нет ничего важнее сына.

– Ладно, что дальше?

Адам уже разделся до нижнего белья, так что я присаживаюсь, чтобы напялить его носки и туфли. Мой друг на пару дюймов выше меня и, вероятно, на двадцать-тридцать фунтов тяжелее, хотя раньше мы весили почти одинаково. Затяну-ка ремень потуже, чтобы штаны не спадали. А если накинуть плащ… Вот так совсем хорошо.

– Адам специально надел фуражку, проходя на территорию. – И Филипп метко бросил мне головной убор. – Спрячь под нее волосы. Иди быстро, голову держи опущенной. Между нами и парковкой всего один блокпост. Когда мы сядем в мою машину, ты прикажешь мне – разумеется, под дулом – ехать в мою берлогу. Я ведь такой болван: как нарочно, сходил вчера в банк и снял пять тысяч долларов налом. Снял бы больше, но не хотел вызвать подозрений.

– Здесь еще тысяча, – кинул мне Адам свой бумажник. – Плюс я наверняка забуду заблокировать одну из своих кредиток. Вот эту, «Мастеркард». Все равно без дела валяется.

Я киваю, стараясь не поддаваться эмоциям. Сосредоточься, Дэвид, набери воздуху в грудь – и вперед, обдумывая каждый шаг. «Мастеркард», значит. Ею точно можно пользоваться или меня легко вычислят по транзакциям? «Позже, все позже, сейчас соберись», – говорю я себе.

– Когда выдвигаемся?

Филипп смотрит на часы:

– Прямо сейчас. Нужно быть у меня дома до девяти. Там ты свяжешь меня, а я освобожусь, скажем, к шести пополудни. Это неплохая фора. Прибавь сюда панику – ты ведь связал и бросил моего сына в тюремном туалете; я помчу назад, вызволять его, и только после этого подниму тревогу. Это будет где-то в семь вечера, а значит, у тебя в кармане целых десять часов.

Я потуже затягиваю шнурки на ботинках Адама, чтобы не выпасть из обуви, и надвигаю фуражку на самые глаза. Адам предлагает обрядить его в больничный халат, – как по мне, в этом нет особого смысла.

– Полезай в шкаф, – говорит ему Филипп.

Но прежде Адам поворачивается ко мне. Мы долго и крепко обнимаемся.

– Найди его, – шепчет мне друг, – найди моего крестника.

Напоследок Филипп оставляет ему пару шоколадных батончиков и моток ремней (которыми я якобы связал Адама). Не знаю, батончики – это, может, и подозрительно, однако ему ведь сидеть в шкафу весь день, если повезет и его не найдут до приезда отца. Надзиратель запирает шкаф своим ключом, затем берет «глок» и нажимает кнопку сброса магазина. Насколько я знаю, эта пушка вмещает пятнадцать патронов, но так как она не самозарядная, то заправлять ее очень долго. Нужно вставлять боеприпасы в магазин по одному, закругленной стороной вперед. Филипп же начиняет пистолет шестью-семью пулями; магазин встает на место, и оружие передается мне со словами:

– Только не стреляй. Особенно в меня.

Мне едва достает сил улыбнуться.

– Готов? – спрашивает Филипп, и я чувствую прилив адреналина.

– Начинаем.

* * *

От людей, подобных Филиппу Маккензи, всегда разит уверенностью и силой, и идут они словно напролом, широким шагом, высоко вскинув голову. Я же просто стараюсь держаться поблизости, пряча лицо под полями фуражки Адама (но не так, чтобы вызывать этим подозрения). Мы останавливаемся у лифта, и Филипп произносит:

– Нажми кнопку «вниз».

Я нажимаю.

– Лифт оборудован камерой. Посвети пистолетом, пригрози мне слегка. Не переусердствуй, просто покажи, что ты вооружен.

– Ладно.

– Когда я вернусь, меня начнут допрашивать, и лучше будет, если они убедятся, что мне грозила смертельная опасность.

Звучит мелодичный звон, двери лифта распахиваются. Внутри пусто.

– Понял, – отвечаю я и вхожу в кабину, держа оружие в кармане плаща.

Пистолет – совсем как игрушка, такое чувство, будто я угрожаю Филиппу пальцем. Я стараюсь, чтобы пистолет непременно попал в камеру у нас над головами. Прокашлявшись, я бормочу что-то вроде «не делай резких движений»; да уж, играю словно в плохом сериале. Зато Филипп не реагирует, не вскидывает рук, не паникует, чем действительно походит на всамделишного заложника.

Лифт останавливается на первом этаже, и я кладу пистолет в карман, следуя за Филиппом и стараясь от него не отставать.

– Продолжай идти, – тихо произносит он. – Не притормаживай, в глаза никому не смотри. Держись правее и позади меня, я заслоню тебя от камер службы безопасности.

Я киваю, как вдруг вижу впереди металлоискатель и почти замедляю шаг… Но вовремя вспоминаю, что охрана просвечивает только тех, кто входит, а не выходит. Последних если и досматривают, то бегло, не заостряя внимания, – и потом, это выход из административного блока, куда нет доступа заключенным. Здесь сидит всего один охранник, издалека он выглядит юным и скучающим, похожим на какого-то школьного смотрителя, да еще накуренного.

Последние десять ярдов. Филипп идет твердым шагом. Я прикидываю, замедлиться мне или ускориться, чтобы точно скрыть лицо за чужой широкой спиной. При приближении Филиппа молодой охранник вскакивает, сбросив ноги со стола, и смотрит сначала на надзирателя, потом на меня.

Что-то мне не нравится его лицо.

А ведь проклятая дверь уже так близко…

Тут я в каком-то смутном ужасе понимаю, что по-прежнему цепляюсь за пистолет в кармане. От этого моя хватка, парадоксально, становится еще крепче; я оглаживаю пальцем спусковой крючок.

Неужели я смог бы выстрелить? Хватило бы мне духу ранить парня и сбежать?

Филипп кивает охраннику, властно шествуя мимо него. Я тоже киваю, так наверняка сделал бы Адам.

– Доброго дня, надзиратель, – здоровается охранник.

– И тебе, сынок.

Все, мы на выходе. Филипп толкает турникет, а уже две секунды спустя мы покидаем здание и направляемся к его авто.

* * *

Тед Уэстон по кличке Курчавый сидел в комнате отдыха, обхватив голову руками, и не переставая трясся. Господи, что он наделал?! Накосячил. Накосячил, как ни разу в жизни. И ведь знал, что творит. А ведь он так старался не сбиться с пути истинного, вспоминая слова отца: «Кто честно работает, тот честно зарабатывает».

Отец Теда работал мясником на громадном мясокомбинате. Ежедневно он вставал в три часа утра, добирался до работы, проводил весь день в холодильнике, а потом без задержек отправлялся домой, чтобы успеть поужинать и лечь спать, – ведь назавтра ему снова вставать в три утра. Так он и жил, пока в пятьдесят девять лет не умер от сердечного приступа.

Тед же знавал в жизни взлеты и падения. Брал ли он взятки? Конечно. Здесь все так делали. И вообще, куда сейчас без коррупции? Такова жизнь, детишки: человек человеку – вор. Тед оправдывал такое положение тем, что сам-то он не свинья, но с таким дерьмовым окладом, как у него, приходится искать халтуру и компенсировать отнятый налог. Ведь в этом вся Америка. Вот можно ли прожить на зарплату сотрудника «Уолмарта»? Конечно нет, и «Уолмарт» это знает. А еще он знает, что правительство всяко восполнит потерю в деньгах, раздав продовольственные талоны, медстраховки и прочие бонусы. Может, Тед и вправду пытался себя обелить, но когда его просят следить за каким-нибудь заключенным (как годами он делал с Берроузом) или сулят неплохие чаевые – а Тед предпочитал именно это слово – за маленькую передачку, которая так порадует осужденного… Почему бы и нет? Не захочет он – согласится кто-то еще. Это же ясно, как божий день. Все берут взятки, все как-то крутятся, главное, чтобы никто не раскачивал лодку.

Вдобавок действия Теда никому не вредили.

Это главное, о чем он всегда заботился. Ну, отвернулся он, пока эти животные рвали друг друга на части, – и что с того? Они все равно улучат момент для драки. Как-то раз Тед полез в самую гущу драки, и зэк, похожий на ходячий сифилис, расцарапал его. Прямо ногтем! Тед тогда получил заражение и два месяца просидел на антибиотиках.

Конечно, от Росса Самнера нужно было держаться подальше.

Да, он обещал Теду большие, реальные деньги. Да, они пошли бы не на красивую жизнь (его устраивала и такая), а на погашение долгов, в которых он тонул и задыхался, всей душой желая хоть недолго пожить спокойно и не волноваться о деньгах. А вдобавок сводить Эдну в хороший ресторан. Ну разве Тед многого хотел? Разве многого?

Тед пошарил по столу в поисках пончика, однако вместо него – проклятие! – нашел принесенный каким-то ослом круассан. Круассан! Его же есть невозможно, чтобы повсюду не насорить. А все же другой еды не было, только эта французская дрянь; хотя кто-то говорил, что круассаны – жемчужина гастрономической культуры.

Врал, что ли?

Какая уж тут культура, когда двое коллег Теда – Моронски и О’Райли – знай себе пихали круассаны в хлеборезки и запорошили крошками все вокруг, споря по поводу самых клевых фоток с сиськами в соцсети. Моронски был ценителем «глубоких декольте», О’Райли же весьма поэтично описывал «грудь сбоку».

«Да уж, – подумал Тед, – пожрали круассанов – и вот тебе французы».

– Эй, а что ты думаешь, Тед?

Тед нацелил все внимание на выпечку, не зная, с какого бока кусать. Наконец он определился, однако едва не выронил круассан из дрожащих рук.

– С тобой все нормально? – спросил О’Райли.

– Да, все хорошо.

– Мы слышали про Берроуза, – добавил Моронски. – Поверить не могу, что он на такое отважился. Чем ты его разозлил?

– Сам не знаю.

– Вообще, я все в толк не возьму, зачем ты повел его в лазарет, не сказав Келси.

– Да звонил я Келси, звонил, – солгал Тед, – а тот не ответил.

– О как. Трудно было подождать?

– Мне казалось, Берроуз сейчас на тот свет отъедет. А потом спросили бы с нас.

– О’Райли, ну чего ты к нему пристал?

– А что? Уже и узнать нельзя?

«Будет вам», – подумал Тед. Вот вопрос: что Берроуз рассказывает надзирателю прямо сейчас? Скорее всего, свою версию правды: мол, заточку принес именно Тед. Ну и что? Кто поверит Берроузу-детоубийце, а не Теду Уэстону? О’Райли хоть и допытывается, но коллеги-охранники все еще на стороне Теда. Все, даже Карлос, которого вчерашняя картина изрядно потрясла. И никто не поднимет шум, никто не попрет против системы и не встанет на сторону осужденного.

Так почему же Тед сидел как на иголках?

Ему нужно было понять, что делать дальше. Для начала – отвлечься, приняться за работу и вести себя так, будто ничего не случилось.

Но ведь могло случиться, Бог свидетель!

Самнер, конечно, припер его к стенке, прибег к шантажу… Но представим на секунду, что Тед, так сказать, преуспел. Убил человека, такого же, как он. И этого Тед все никак не мог понять: он, Тед Уэстон, пытался убить человека! Какая-то его часть все гадала, не остановил ли он сам себя; и, может, Берроуз спасся не потому, что был быстрее или лучше оборонялся, а потому, что Тед вопреки всему понимал, что не сумеет довести дело до конца. Ему представилось, как лезвие попало точно в цель, в сердце Берроуза, а он, Тед, стоит и наблюдает, как жизнь зэка уходит из тела… Сейчас Тед паниковал, боясь разоблачения, но разве лучше было бы переступить черту, довершив это дело?

Тед обхватил стаканчик с кофе и высосал его одним махом, как трубкозуб – муравейник. Затем сверился с часами: как раз подошла его смена, пора покидать комнату отдыха. И пока Тед Уэстон поднимался по лестнице, всем телом по-прежнему чувствуя волны страха, его внимание привлекло что-то за решетчатым окном; он встал как вкопанный, будто одернутый чьей-то гигантской рукой. Что за?..

Это окно выходило на начальственную парковку, где парковались только важные шишки. Простым работникам тюрьмы, вроде Теда, приходилось оставлять машины в другом районе и добираться трансфером до своих блоков. Но взволновала Теда вовсе не эта несправедливость. Он глядел в окно, прищурившись.

Надзиратель выразился довольно конкретно: он собирался держать у себя Берроуза часами, а то и весь день. Да сколько угодно, но тогда почему он прямо сейчас садился в свою машину?

И что за перец его сопровождал?

Вдоль позвоночника Теда скользнул необъяснимый холодок. В самом деле, ну собрался он уехать… И все же Тед продолжал смотреть, как надзиратель устраивается с водительской стороны, а его попутчик – какой-то мужик в плаще и шляпе – прыгает на пассажирское сиденье.

Если надзиратель собрался уезжать, то где Дэвид Берроуз, черт его дери? Личная рация Теда молчала. А что, если надзиратель распорядился увести заключенного в карцер? Но и тогда бы всей охране сообщили. Оставалась вероятность, что надзиратель попросил другого подчиненного присмотреть за Берроузом, а то и допросить.

Но Тед чувствовал, всем нутром чуял, что дело было не в этом. Здесь что-то затевалось, что-то очень нехорошее. Поэтому он поспешил к настенному телефону и сорвал трубку:

– Это Уэстон, сектор четыре. Кажется, у нас проблемы.