«Привет, милая звездочка! Проснись и пой!»

Я, верно, умер. Умер, попал в ад и сижу в темноте, слушая, как Росс Самнер без конца измывается над саундтреком из мюзикла «Волосы». Башка болит, словно в лоб вбили кол. Но постепенно я начинаю различать свет во мгле и моргаю раз-другой.

«Ты мерцаешь над нами, а мы – под тобой…» – выводит Росс.

– Рот на ноль, – говорят ему.

Я выныриваю обратно в реальность, гляжу на флуоресцентный светильник над моей головой. Как ни пытаюсь сесть – не могу, но мешают мне вовсе не усталость, боль или травмы. Я смотрю влево – так и есть: мое запястье приковано наручниками к спинке кровати. То же самое со вторым запястьем и обеими лодыжками. Четверная фиксация, все по классике.

– Ох, какое веселье! Обожаю! – Росса Самнера так и разрывает маниакальный смех.

В глазах по-прежнему все плывет, поэтому я, сделав глубокий вдох, пытаюсь понять, где мы вообще. Итак, серо-зеленые бетонные стены, много коек (кроме моей и Росса, все пусты). Лицо Росса по-прежнему напоминает отбитый бифштекс, его сломанный нос заклеен. Это лазарет. Меня принесли в лазарет. Ладно, уже неплохо. Местоположение определено. Повернув голову в другую сторону, я вижу возле себя не одного и даже не пару, а сразу трех охранников. Двое сидят у моей постели, ни дать ни взять – безутешные родственники, а последний несет вахту позади них.

И все они смотрят с выражением, не обещающим мне ничего хорошего.

– Вот теперь ты точно попал, старина, – говорит Росс Самнер. – Да еще как попал.

Мне в рот будто бы набился песок, но я все же хриплю:

– Эй, Росс…

– Слушаю тебя, Дэвид.

– А классный нос я тебе сделал, придурок.

Самнер больше не смеется.

Вы же помните: здесь нельзя показывать страх.

Я снова гляжу на охранников, с той же дерзостью: перед ними тоже нельзя выглядеть слабаком. Переводя взгляд с одного на других, я чувствую себя неуютно от их разгневанного вида. Эту праведную злость, скорее всего, вызвал именно я.

Интересно, куда делся Курчавый?

Ко мне подходит женщина – наверняка врач.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она безразличным тоном.

– Слегка плыву.

– Чего и следовало ожидать.

– Что со мной случилось?

– Мы пока что это выясняем. – И она косится на злющих охранников.

– А нельзя меня развязать?

– Им решать, – машет доктор в сторону этой троицы.

Судя по их непреклонному виду, мы не подружимся. Когда доктор выходит из комнаты, я замолкаю, не зная, что еще делать. Только пялюсь на старенькие часы с черными стрелками и белым циферблатом, напоминающие мне те, которые я частенько гипнотизировал взглядом в начальной школе Гарфилд, мысленно умоляя время бежать быстрее. На часах чуть больше восьми. Вероятно, восьми утра, а не вечера, хотя без отсутствующих в лазарете окон трудно узнать наверняка. Голова так и раскалывается… Но я все равно пробую восстановить в памяти события предыдущей ночи (если это была она), вплоть до момента, когда меня спас некий голос. Вспоминаются в основном лицо Курчавого, мой страх, моя паника.

Что же случилось?

Стражник на патруле, он худой и высокий, с чрезмерно острым кадыком. Зовут его Хэл, но здесь его знают по кличке Задира, ведь он вечно задирает штаны повыше, чтобы те не падали с его «забытой где-то задницы», как шутил один заключенный. Так вот, этот Задира, не сводя с меня глаз, вдруг шмыгает к койке и наклоняется так низко, что почти касается своим носом моего. Я вжимаю голову в подушку, не шевелясь и только чувствуя его зловонное дыхание; ей-богу, у него во рту песчанка сдохла!

– Ты покойник, Берроуз, – шипит он мне в лицо, и я едва не задыхаюсь от вони.

Так и хочется посоветовать ему зубную пасту, однако разумнее будет помалкивать.

– Хэл, – оживает Карлос, второй охранник и, вообще-то, классный парень.

Но Задира Хэл плевать на него хотел, он только повторяет мне: «Покойник». Я молчу, ведь все сказанное мною точно будет использовано против меня.

Хэл вновь принимается расхаживать из стороны в сторону, а Карлос и третий охранник, по имени Лестер, продолжают сидеть. Я же, прикрыв глаза, окончательно откидываюсь на подушку.

Меня, очевидно безоружного, пристегнули к койке и оставили под наблюдением трех охранников. Сразу трех. Чего они так боятся? Что за хрень происходит? И где Курчавый?

Я что, ранил его?

Моя память утверждает, что не было такого, однако можно ли ей верить, с моими-то ментальными проблемами? Может, я отключился, а тот, другой охранник, отозвавшийся на мои крики, не успел открыть ворота, прежде чем я выхватил у Курчавого заточку и…

Вот черт!

Но даже сейчас, гадая об исходе той ночи, я чувствую, как одна мысль в моей голове как ураган сметает все остальные: а что же мой сын, жив ли он?

Я так отчаянно пытаюсь высвободить руки и ноги, что даже затылком упираюсь в подушку, а в итоге лишний раз ощущаю свою беспомощность. Не знаю, сколько времени проходит, пока я тщетно строю план побега.

Но вдруг звонит настенный телефон. Трубку берет Карлос, говорит тихо, стоя ко мне спиной, так что я не могу разобрать ни единого слова. Пара секунд – и он вешает трубку, кивая Лестеру и Хэлу:

– Пора.

Тут же Хэл маленьким ключом отпирает замки наручников, освобождая мои ноги, а потом и руки. Карлос и Лестер нависают надо мной, будто ждут, что я немедленно рвану от них. Зря ждут. Я только растираю онемевшие запястья.

– Вставай! – рявкает Задира Хэл.

Мою голову до сих пор ведет, так что сажусь я медленно – явно медленнее, чем хочет Задира. Он хватает меня за волосы, тянет вверх так, что кровь приливает к лицу и головокружение усиливается.

– Я сказал: встать, – цедит Задира сквозь стиснутые зубы, срывая с меня одеяло.

Самнер вновь заливается хохотом. Задира спихивает мои затекшие ноги с койки, и хотя я успеваю коснуться ими пола, поднимаюсь с трудом. С первого же неловкого шага я спотыкаюсь, словно марионетка.

– На-на-на, на-на-на, хей-хей-хей! – распевает Росс Самнер, довольный как слон.

От его рулад череп так и раскалывается.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– Вперед. – Карлос мягко толкает меня в спину, от чего я едва не падаю.

Лестер с Задирой вырастают с боков, хватая меня за руки и крепко сдавливая их под локтями. Меня наполовину выводят, наполовину вытаскивают из лазарета.

– Куда вы меня ведете?

Но отвечает мне разве что Самнер, размахивая рукой в финале песенной строфы: «Проща-а-а-ай!»

В моей голове бардак с паутиной по углам, как я ни пытаюсь в нем разобраться. Карлос шагает передо мной, Лестер держит мою правую руку, Задира – левую. И я буквально ощущаю, с какой ненавистью последний на меня пялится. У меня частит пульс. Что теперь будет? Куда мы идем, черт побери? Маленькое напоминание: прошлой ночью меня чуть не убил охранник. Это же Курчавый отвел меня в пустынный коридор за лазаретом и размахивал заточкой. Вспоротое им предплечье замотали толстой марлей, однако рана до сих пор пульсирует.

Вчетвером мы идем сначала по коридору, потом по тоннелю с зарешеченными лампами. Свежий воздух идет мне на пользу, голова проясняется, пускай и не до конца. В конце тоннеля нас ждет лестница, и там я наконец-то вижу окно и дневной свет. Итак, на часах было восемь утра, а не вечера. Ну что ж, логично. Ближайший указатель сообщает, что меня привели в административный блок. Здесь довольно тихо – рабочий день стартует не раньше девяти. Так зачем мы здесь в такую рань?

А не попытаться ли подать какой-нибудь сигнал, что я здесь? Да ну, ничем это не поможет, ведь сейчас только восемь утра и служащих нет на местах.

Но вот Карлос останавливается у закрытой двери, и в ответ на его стук раздается глухой голос, приглашающий внутрь. Карлос жмет ручку двери. Я заглядываю внутрь – а там как раз Курчавый.

Мой желудок ухает вниз, но Хэл и Лестер не дают мне попятиться. Вместо этого они толкают меня вперед.

– Сукин ты сын, – смеется Курчавый надо мной.

Мы смотрим друг на друга, и я вижу: под всей напускной крутизной он снова прячет испуг и желание разрыдаться. Надо бы ему ответить, припомнить покушение, однако есть ли смысл? Все еще не пойму, что вообще происходит.

– Ну хватит, Тед, – вдруг произносит знакомый голос, и я вздыхаю с облегчением.

Заглядываю в дверной проем и вижу справа, у окна, дядю Филиппа, одетого в синий костюм с красным галстуком. Теперь я в безопасности… наверное. Старый надзиратель не спешит встречаться со мной взглядом. Постояв у окна еще секунду, он подходит к Теду, то бишь Курчавому, жмет ему руку:

– Благодарен за сотрудничество, Тед.

– Всегда пожалуйста, надзиратель.

– Возвращайтесь к работе. – Филипп Маккензи снова смотрит мимо меня, на трех охранников. – А заключенного оставьте мне.

– Да, надзиратель, – отвечает Карлос.

Только в эту минуту меня осеняет, что на мне лишь тонкий больничный халат с вырезом сзади, а еще носки (тоже, верно, больничные), зато нет шлепанцев. Теперь я сам себе кажусь беззащитным, чуть ли не голым, но для этих ребят лучше и впрямь выглядеть безобидным. Курчавый идет то ли в мою сторону, то ли к двери, не пойму, но, поравнявшись со мной, он замедляется и снова окатывает меня самым свирепым взглядом. Он делает это лишь для виду, пряча глубинный ужас.

– Тед? – окликает его, замершего у двери, Филипп Маккензи, и Курчавый оборачивается. – Я верну заключенного в конце дня. Чья сегодня смена в блоке?

– Моя, – отвечает Тед. – Я работаю до трех.

– Ты ведь за ночь даже не прилег.

– Да мне нормально.

– Уверен? Почему бы не взять отгул, никто не станет возражать.

– Да я лучше поработаю, надзиратель, если вы не против.

– Ну что ж, хорошо. До трех я вряд ли успею решить все дела с заключенным. Предупреди сменщика.

– Слушаюсь, надзиратель.

Задира Хэл приветствует Курчавого дружеским хлопком по спине, и они оба исчезают в коридоре. Лестер следует за ними. А Филипп все так и не глядит в мою сторону.

– Что-нибудь еще, надзиратель? – Карлос слегка наклоняет голову вниз.

– Не сейчас, Карлос. Я свяжусь с тобой, если понадобишься.

– Так точно, – отвечает Карлос, посматривая то на меня, то на Филиппа.

– Карлос.

– Да?

– Как выйдешь, пожалуйста, запри дверь.

– Вы уверены, надзиратель?

– Да. Уверен.

Ровно это и делает Карлос, оставляя нас с Филиппом одних. Я не успеваю и слова произнести, как Филипп жестом приглашает меня сесть. Когда я сажусь, он остается стоять.

– Тед Уэстон утверждает, что прошлой ночью ты пытался его убить.

Вот это новости.

– Он утверждает, – наклоняется через стол Филипп, скрещивая руки, – что ты симулировал болезнь, чтобы попасть в лазарет. Из-за травм, которые ты получил в драке с Россом Самнером, Тед тебе поверил. – Тут Филипп смотрит вправо и указывает на стол: там, в пакете для улик, лежит наверняка та самая заточка, которой орудовал Курчавый прошлой ночью. – И еще он утверждает, что ты напал на него в безлюдном месте, использовав это. Вы подрались. Он порезал тебе руку, вырывая заточку. А ты бросился прочь по коридору, и там тебя оглушил другой охранник, прибежавший на шум.

– Это ложь, Филипп.

Он молчит.

– Ну зачем мне такое устраивать?

– О, даже не знаю. А не ты ли сидел у меня вчера, умоляя вытащить тебя из тюрьмы?

– Ну и что?..

– А то, что ты вполне мог впасть в отчаяние, затеять драку с одним из самых богатых заключенных…

– Этот псих первый начал!

– …чтобы попасть в лазарет. Может, оттуда ты планировал сбежать? Или просто там тебя ждал Росс, готовый передать оружие? Вы двое что, сговорились?

– Филипп, Курчавый лжет.

– Курчавый?

– Это прозвище Теда. Я ничего не сделал. Он разбудил меня. Вывел в тот безлюдный коридор. Напал на меня, а я пострадал, защищаясь.

– Ага, понятно. И ты рассчитываешь, что я – и все вокруг – поверим на слово осужденному детоубийце, а не охраннику со стажем в четверть века и безупречной репутацией?

Тут мне нечего сказать.

– Вчера я навещал твоего отца.

– Что?

– И твою тетю Софи. – Филипп отводит взгляд.

– Как они?

– Твой отец уже не может говорить. Он умирает.

Я мотаю головой:

– Зачем ты туда поехал?

Но Филипп молчит.

– Да еще именно вчера! Зачем ты ездил в Ревир, Филипп?

– Идем со мной.

И мы направляемся к выходу. Я покорно следую за надзирателем, ни о чем не спрашивая. Мы проходим коридор, бок о бок спускаемся по ступеням; Филипп держится прямо, как кол проглотил, смотрит только перед собой.

– Тебе повезло, что на шум вчера выбежал именно Карлос, – произносит он куда-то в сторону.

– Почему – повезло?

– Потому что он немедленно позвонил мне и обо всем доложил; я же приказал ему и еще двум охранникам глаз с тебя не спускать.

– Выходит, – хватаю я Филиппа за рукав, притормаживая, – ни Курчавый, ни кто-либо другой не мог закончить начатое. Выходит, ты все-таки боялся, что меня убьют!

Филипп выразительно смотрит на мою руку, стиснувшую рукав, и я медленно разжимаю пальцы.

– Я и сейчас этого боюсь, – говорит он. – Тебя достанут хоть в карцере, хоть в другой тюрьме, если я добьюсь немедленного перевода. Ты мозолишь глаза охраннику, который прямо заявляет, что хочет мести, а еще на тебя точит зуб Росс Самнер за то, как ты его отделал. Все это может плохо кончиться.

– Тогда что же мне делать?

Вместо ответа Филипп распахивает дверь своего кабинета, где я был буквально вчера, – и при виде его сына Адама, стоящего там в полицейской форме, мое сердце бьется как сумасшедшее. С минуту я просто пялюсь на своего лучшего друга, а тот улыбается и кивает, будто уверяя: вот он я, настоящий. Мои мысли сами скачут назад, в другую эпоху, мечутся меж баскетбольной раздевалкой в старшей школе, кафе «Дружба», куда мы с сестрами Хэнкок выбрались на двойное свидание, и Фенуэй-парком, где мы громко болели за нашу команду с последнего ряда трибун, прежде чем подрались с правым филдером команды соперников.

Шагнув ко мне, Адам распахивает медвежьи объятия, и я охотно валюсь в них, жмурясь, чтобы не заплакать. Если бы не Адам, я бы упал. Это ж сколько лет мне некого было обнять? Да почти что пять. А кто последний обнимал меня с такой искренностью, такой заботой? То был мой отец, лежащий нынче при смерти; он обнимал меня даже после того, как присяжные вынесли приговор. Но обнимал меня как-то нерешительно, хотя мы любили друг друга безмерно. Возможно – хотя это лишь мои домыслы, – в ту минуту его мучило сомнение, обнимает ли он сына или какое-то чудовище.

Зато Адам во мне нисколько не сомневается.

Он не выпустит меня из объятий, пока я сам этого не захочу. Наконец, я отшатываюсь назад, едва способный говорить. Уже захлопнувший дверь Филипп встает рядом с сыном.

И говорит:

– У нас есть план.