Поверить не могу, что сижу в машине Филиппа.

Сквозь лобовое стекло на нас глядит серое утро. Шрамы на лице ноют – это к дождю. Мне приходилось слышать о людях, страдающих артритом, якобы те предсказывают непогоду по ломоте в суставах. Я предчувствую то же самое, как ни странно, щекой и челюстью, пострадавшими в первой тюремной драке. Перед скорым ливнем кости так и ноют, подобно воспалившемуся зубу мудрости.

Филипп заводит машину, дергает заднюю передачу и выезжает, пока я с внутренней дрожью разглядываю здание тюрьмы, похожее на форт. Нет уж, сюда я больше не вернусь, хоть режьте. Никогда и ни за что. Когда я оборачиваюсь к Филиппу, то вижу, как он озабоченно хмурит густые брови и сжимает руль крепкими руками с такой силой, будто вот-вот сорвет его с места.

– Тебя ведь спросят, как я вырвал у тебя оружие, – говорю я. Филипп в ответ только пожимает плечами. – Ты сильно рискуешь.

– Не волнуйся обо мне.

– Ты делаешь это потому, что я едва не умер прошлой ночью, или ты веришь, что Мэттью жив?

Старик с полминуты обдумывает мои слова.

– А это важно?

– Наверное, нет.

Мы умолкаем, пока Филипп заходит на круговое движение. Впереди виднеются сторожевая башня с выездными воротами. Еще каких-то сто метров – и мы на воле. Я сижу, стараясь сохранять спокойствие. Осталось недолго.

* * *

Адам Маккензи старательно устраивался поудобнее на дне темного шкафа. Если все пройдет удачно, его выпустят отсюда лишь через десять-одиннадцать часов. Наконец он сел, прислонившись к задней стенке. Телефона при нем, увы, не было, остался в машине отца, ведь слетевший с катушек Дэвид Берроуз вряд ли позволил бы его взять. Но все же… Десять, а то и одиннадцать часов в этой коробке, где ни черта не видать… Адам покачал головой: эх, не додумался захватить с собой фонарик и что-нибудь почитать.

Он закрыл глаза, чувствуя, что устал. После полуночи ему звонил отец с рассказом о том, что Дэвид подрался с охранниками; а к этому он добавил нелепое предположение, что Мэттью может быть жив. В которое Адам, конечно же, не поверил. Мальчик не мог выжить. Одним из лучших моментов в жизни Адама был тот, когда Дэвид попросил его стать крестным отцом Мэттью, в дань тому, что самого Дэвида некогда крестил отец Адама. Адам вообще очень гордился своей дружбой с Дэвидом, ведь тот был особенным, тем самым сыном маминой подруги. Знакомые парни косили под Дэвида, а девушки влюблялись в него пачками… Ну а демоны им особенно интересовались. И поэтому, когда Адам впервые услышал, что Дэвида обвиняют в убийстве, вслух он, конечно, отказывался в это верить, – а все же некая его часть, нечто в глубине души даже не усомнилось. Дэвид всегда заводился с пол-оборота. Вспомнить хотя бы ту драку в старшей школе. На тот момент Адам считался самым результативным игроком по очкам и подборам в своей команде, однако именно Дэвида, ролевого игрока и трюкача плюс отменного защитника, выбрали капитаном. И так было всегда: Адам ставил рекорды, но Дэвид все равно был популярнее. Как бы там ни было, в выпускном классе их команда проиграла ребятам из Бруксайда со счетом 77:78, и все из-за того, что Адам, на счету которого было 24 очка, пропустил простой бросок за четыре секунды до свистка. Признаться, Адам по-прежнему казнился из-за того мяча. Да даже сейчас. Но тем вечером, когда пришлые из Бруксайда подняли Адама на смех из-за проигрыша, Дэвид ринулся в атаку с такой яростью, что Адам еле смог оттащить его и посадить в машину. Но даже так его друг успел избить двух нападающих.

А вдобавок отец Дэвида, Ленни… Да что там, верно же говорят: за грехи отца расплачиваться сыновьям.

Все эти пять лет Адам должен был навещать в тюрьме старого друга, так почему же он этого не делал? Ну, вначале сам Дэвид видеть никого не хотел. Его право, но все же Адам мог бы и постараться. Вместо этого он просто… сдался, сказав себе, что у него не хватит духу прийти. Потому что человек, заточенный в этой адской дыре, – уже не его лучший друг. Нет, его лучший друг умер вместе со своим сыном, забитый до смерти той же дубинкой.

Едва Адам решил поменять положение ног, как дверь в кабинете его отца распахнулась.

– Что это за херня? – спросил грубый голос.

«Вот дерьмо…» – Адам поспешно обматывался путами, взяв в рот платок, выполнявший роль кляпа. На случай, если кто-то найдет Адама прежде Филиппа, план был прост: нужно сделать вид, что всеми силами пытаешься освободиться.

– Говорил же! Нет его, – сообщил еще один голос.

– Куда он деться-то мог, черт побери?! – ответил ему предыдущий.

– В смысле?

– Где заключенный?

– Хочешь сказать, надзиратель не привел его перед отъездом?

– Нет!

– Ты уверен?

– Он из моего блока! Парень, пытавшийся меня убить! Если бы он вернулся в камеру, я бы уже знал!

Адам почти не дышал.

– Вдруг Берроуза увел другой охранник?

– Нет, за этим позвали бы меня.

– Но ты сам только что сказал, что ушел на перерыв. А надзирателю, может, ждать было некогда, вот он и позвал других ребят.

– Может… – недоверчиво ответил грубый голос.

– Дай я сделаю звонок, перепроверю. И чего ты так всполошился?

– Я только что видел его, надзирателя то бишь, на парковке с каким-то парнем.

– Так это был, наверное, сын его.

– Сын?

– Да, он из полиции.

– Надзиратель сегодня и сына привел?

– Ага.

– Но зачем?

– Да мне-то почем знать?

– Чушь полнейшая! Надзирателю доложили, что один из заключенных чуть не убил охранника, а он устраивает день «Приведи ребенка на работу»?

– Не знаю… Наверное…

– По-моему, пора бить тревогу, как думаешь? – спросил человек с грубым голосом.

– А не рано? Мы даже не уверены, что Берроуз действительно исчез. Звони в свой тюремный блок, в карцер, узнай, где он.

– А если его нигде нет?

– Тогда бьем тревогу.

– Ну хорошо, – произнес грубый голос после недолгой паузы. – Пойдем звонить.

– Можешь взять мой телефон, он в соседнем офисе.

Услышав, как те двое ушли, Адам встал на ноги. Весь воздух вдруг исчез из шкафа, от чего клаустрофоб Адам почувствовал себя как в ловушке. Он дернул ручку, но та не поддалась. Ну конечно же, отец запер его, чтобы все выглядело правдоподобно.

Иисусе Христе, что же теперь делать?!

План катился ко всем чертям, у Дэвида заканчивалась фора. Сейчас они позвонят куда надо, узнают, что он пропал, и тут же врубят сирену. Проклятие! Адам снова налег на ручку, проворачивая ее со всей силы. Нет, не идет! Выбора нет, придется выломать дверь. Но если делать это плечом, так только вывих заработаешь. Вжавшись спиной в стенку шкафа, Адам поднял ногу, проверил, в какую сторону смотрят петли дверцы (если та открывается внутрь, ее не выбить). К счастью, как и в большинстве шкафов, эта дверца открывалась наружу, чтобы не съедать пространство внутри шкафа. Пинать надо строго туда, где врезан замок: это самая уязвимая часть всей конструкции. Как следует упершись в заднюю стенку, так, что она сыграла роль рычага, Адам врезал пяткой пониже ручки шкафа. Три попытки спустя дверца наконец поддалась, и моргающий от яркого света Адам, спотыкаясь, побрел к отцовскому столу.

Он поднял стационарную трубку. Потратил несколько секунд, чтобы вспомнить номер отца (большинство людей его не запоминает), затем набрал и услышал телефонный гудок.

* * *

Когда машина Филиппа плавно замерла позади белого грузовика, к ним направился охранник, держа какое-то устройство.

– Надвинь фуражку получше, – говорит мне Филипп.

Обходя нашу машину, охранник все поглядывал на свое устройство. Вот он остановился возле грузовика, прежде чем продолжить осмотр.

– Что это он держит?

– Датчик сердцебиения, – отвечает Филипп. – Чувствительный, вычисляет людей даже сквозь стены.

– А значит, если кто-то прячется в багажнике или на заднем сиденье…

Филипп кивает:

– Мы его мигом находим.

– Серьезные меры безопасности.

– За все время, что я надзиратель в Бриггсе, отсюда не случалось ни одного побега.

Я стараюсь не показывать лицо охраннику, пока тот не возвращается к себе на пост и не кивает Филиппу. Тот отвечает ему дружеским взмахом руки. С замиранием сердца я жду, когда перед нами распахнутся ворота, и кажется, что это длится целую вечность. По периметру двенадцатифутового забора из рабицы, увенчанного колючей проволокой, растет на удивление зеленая трава, идеальная, как на поле для гольфа. А с той стороны забора, неподалеку от него, виднеется не только трава, но и густорастущие деревья.

Я чувствую, как учащается мое дыхание, а почему – не знаю. Похоже, у меня наступила гипервентиляция.

Скорее, на волю!

– Спокойно, – говорит Филипп.

И тут оглушительно звонит телефон. Связь синхронизирована с автомагнитолой, поэтому звук такой громкий. Я смотрю на панель: номер не определен. На лице Филиппа то еще замешательство, когда он снимает телефон со станции и подносит к уху.

– Алло?

Голос будто бы Адама. Его слов мне не слышно – в отличие от паники в его голосе. Зажмурившись, я убеждаю себя сохранять спокойствие, а между тем ворота впереди потихоньку распахиваются – со скрипом, будто бы неохотно. Впереди нас все еще торчит белый грузовик.

– Черт! – произносит Филипп в телефон.

– Что там? – спрашиваю я, но не получаю ответа.

– Сколько времени у нас до…

И ровно в эту секунду неподвижный воздух взрезает звук тюремной сирены.

* * *

Оглушенный сиреной, я смотрю на Филиппа и его страшную, что вполне объяснимо, мину. Уже почти отворившиеся ворота вдруг останавливаются, меняют вектор движения. Охранник на башне, до этого говоривший по телефону, мигом бросает трубку и вздевает винтовку.

– Филипп?

– Дэвид, направь на меня пистолет.

Я делаю так, как он говорит, не требуя разъяснений, и Филипп прыгает на педаль газа, сворачивает вправо, обгоняет белый грузовик, направляясь к закрывающимся воротам. Он хочет успеть проскочить в их зияющую брешь – но у него точно не выйдет. Наше авто просто-напросто не пройдет. Но Филипп не останавливается, продолжает топить педаль газа, не отпускает, даже когда шины пробуксовывают. Между воротами по-прежнему есть отверстие, но какое же маленькое!

Охранник выбегает из башни с винтовкой наперевес.

– Не опускай пистолет! – кричит Филипп, и я не опускаю.

Неожиданно охранник, затормозив, целится в нашу машину, и тогда Филипп дает задний ход. Ворота успевают лишь поцарапать бока его авто, прежде чем Филипп таранит их по новой. Створки поддаются лишь слегка. К нам спешат еще двое охранников, оба с пистолетами. Глядя, как они приближаются, я отчетливо чувствую тяжесть оружия в моей руке.

Они уже почти здесь, а сирена все никак не умолкнет.

– Филипп? – Я не свожу глаз со своего пистолета.

– Держись!

Машина рвется вперед, до сочного хруста – и застревает носом меж приоткрывшихся ворот. Филипп снова дает по газам – по тормозам – по газам; двигатель изнывает от натуги.

Охранники что-то кричат нам, однако их не слышно из-за сирены. Теперь машина кое-как протискивается сквозь брешь: еще немного, ну же, почти! Ворота держат нас крепко. У меня в голове вспыхивает та сцена с уплотнителем мусора из «Звездных войн» и все старые телешоу, чьи герои попадали в комнаты со сдвигающимися стенами.

Самый первый охранник подбегает к окну с моей стороны, что-то там голосит, и мне не важно, что именно. Мы буквально встречаемся взглядами. А потом он начинает поднимать оружие. Похоже, у меня нет выбора: нельзя возвращаться в тюрьму, нельзя сдаваться. Мой пистолет все еще направлен на Филиппа, но голова уже повернута на охранника.

«Нужно целиться в ноги», – думаю я.

– Не смей! – кричит Филипп.

Охранник направляет на меня пистолет. Вот оно: теперь он или я. Я колеблюсь, однако ничего другого мне не остается. Я собираюсь выстрелить в него… как вдруг машину бросает со всей дури вперед, так, что я невольно запрокидываю голову. Ворота цепляются за тачку не больше секунды, последний отчаянный скрип – и мы на свободе.

Охранники гонятся за нами пешком, но им не угнаться за Филиппом. Машина несется на максимальной скорости, петляя по дороге. Когда я оборачиваюсь, охранники все еще смотрят нам вслед – и они, и тюрьма Бриггса постепенно уменьшаются, тускнеют и наконец исчезают из виду.

А сирена все не умолкает.