Посетители бара вернулись к своим разговорам, а бар – к своему обычному ритму. Паркер попросил стакан джина, выпил залпом и тотчас заказал второй. Чтобы сумерки не застали их в поселке, они решили не мешкая пуститься в обратный путь, расплатились и вышли на улицу, где бушевал ветер, из-за которого было невозможно идти не спотыкаясь. Но они надеялись, что вот-вот появится какая-нибудь машина и довезет их до места.

– Я хочу домой, – прошептала она.

Паркер глянул на нее с изумлением:

– Домой? У нас нет дома!

Майтен сделала еще несколько шагов и преградила ему путь со словами:

– Есть, пока еще есть.

– Но мы там застряли накрепко и не можем двинуться с места.

– А нормальные дома и не должны никуда двигаться.

– Неужели ты хотела бы остаться там жить, имея в качестве соседей инопланетян?

– Дом – это ты и я, а вовсе не грузовик. Именно это и называется домашним очагом.

Паркер надолго задумался, с интересом поглядывая на Майтен, а потом признался:

– Домашний очаг… Никогда раньше мне не доводилось использовать такого выражения.

Майтен пристально посмотрела ему в глаза, словно утверждая свое присутствие не только на этих дорогах, но и в его жизни.

– Привыкнешь, – сказала она, а потом они двинулись по шоссе и шли, пока очертания заправки не пропали из виду.

Примерно через час Паркер услышал за спиной шум мотора, вышел на середину дороги и раскинул руки в стороны. Машина ехала очень быстро и, ловко вильнув, обогнула его и помчалась дальше. Еще час спустя они все еще шли: она – еле передвигая ноги и накинув на голову платок, а он – подняв воротник плаща, поворачиваясь к ветру то одним, то другим боком и держа во рту погасшую сигарету.

– Никогда еще мне не случалось пройти столько ради одного телефонного звонка, – сказала Майтен, лишь бы что-то сказать, хотя на шутки сил у нее уже не осталось.

Паркер вздохнул:

– А ведь сейчас мы могли бы гулять по центру столицы.

– Давай забудем про Буэнос-Айрес и подумаем, что станем делать завтра, – бросила она, не отрывая глаз от разделительной линии на асфальте, которая напоминала сейчас слабо натянутый канат.

– Давай забудем про завтра и подумаем, где проведем ночь, если никто нас не подберет, – в тон ей ответил Паркер.

Бруно вонзался в равнину с неудержимостью пущенной из тугого лука стрелы. Он пригнулся к самому рулю, чтобы обмануть ветер, который упрямо толкал его назад и хлестал по лицу, так что кожа сделалась упругой, и лицо от этого словно помолодело. У Бруно не было намечено определенного маршрута, он вел себя как зверь, который преследует добычу, подчиняясь исключительно своему чутью. Дорожные указатели он игнорировал и вообще не слишком задумывался, куда едет – на юг или на север, повернет на развилке в ту сторону или в другую, увидит впереди озеро или пустыню. Когда дорога шла вверх, мотор жалобно кряхтел. Бруно вез с собой две канистры с бензином, висевших по бокам, а также бутыль с питьевой водой и сумки, а свернутые в рулон покрывала подложил на сиденье. Одет он был в потертую кожаную куртку, перетянутую ремнями с привязанными к ним компасом и биноклем. За спиной висел рюкзак и торчала полученная от боливийцев коса. Во время этой безрассудной гонки Бруно останавливался только для того, чтобы запастись продуктами или навести справки. Всякий раз, завидев на очередной стоянке грузовики, он сворачивал к ним и, как взявшая след собака, рыскал вокруг и вынюхивал, нет ли среди них того, что нужен ему. Он, подобно хищной птице, сужал круги и осторожно заглядывал в окна кабин. Если водителям это сильно не нравилось – а порой они откровенно выражали свое недовольство и даже кидали в него камни, – возвращался на трассу и продолжал бессмысленную погоню. А если дальнобойщики встречали его приветливо, он устраивал мотоциклу передышку, словно речь шла о верном коне. Ходил туда-сюда, разминая затекшие ноги, подсаживался к компаниям у костров и спрашивал, не видел ли кто девушку, похожую на Майтен. Мужчины смотрели на него с любопытством, воображая самые невероятные истории, которые могли крыться за подобными вопросами, но при этом вся его фигура, весь его взбудораженный и диковатый вид внушали им уважение. В итоге Бруно получал много всяких сведений – иногда ложных, иногда точных, но в любом случае помочь ему хотели искренне и от чистого сердца, цель же у всех была одна – подбодрить и обнадежить этого одинокого человека, на лице которого застыла неизбывная печаль.

Как-то раз он сделал остановку в цыганском таборе, а цыгане, благодаря своему кочевому образу жизни, знали все, что происходило на просторах Патагонии. От них Бруно услышал следующее: грузовик, в котором ехала красивая женщина, они видели у Темной горы, а направлялся он к побережью и теперь вот уже несколько дней стоит неподалеку от Конфлуэнсии. Бруно сразу догадался, что беглецы направлялись в столицу, и, значит, медлить было нельзя. Ему посоветовали сперва ехать до солончака Отчаяние – два дня пути отсюда, за следующий день обогнуть солончак, перебраться на другой берег реки, подняться по южному склону Темной горы до Адской Пампы и уже оттуда спуститься к побережью. Бруно на пальцах посчитал, сколько времени это у него займет, и решил, что слишком много, а потому выглядит рискованно.

– Только и остается, что лететь по воздуху, – заключил он угрюмо.

Цыгане, заметив его уныние и не задавая лишних вопросов, поскольку и так все отлично поняли, объяснили, что да, действительно, существует такая возможность – пролететь это расстояние все равно что по воздуху. Бруно посмотрел на каждого из них по очереди и сразу им поверил.

– Да, для этого надо пересечь солончак, но сам я, к примеру, на такое никогда бы не отважился. Слишком опасно, – предупредил его старый цыган.

– А мне терять нечего, я и так уже считай что покойник, – сказал Бруно, и цыгане тоже сразу ему поверили.

Они указали Бруно ведущие через огромное соленое озеро потаенные пути, которыми сами пользовались на протяжении вот уже нескольких поколений, когда занимались контрабандной торговлей и когда другие дороги были для них закрыты. Речь шла о ровной белой пустыне, бескрайней и коварной, где небо сливается с землей и где нет ни троп, ни следов, как нет вообще никаких признаков жизни – ничего, кроме фонтанов соленой воды. И тут опять заговорил старый цыган. Он начертил палкой на земле маршрут, отмечая как сухие зоны, так и полностью затопленные, переправы и переходы между островками, а также впадины, в которых воздух застаивается и творит невесть что, вызывая у человека головокружение и галлюцинации.

– Если ты двинешься через солончак вот здесь, сможешь избежать самых сырых мест и попадешь в проклятую зону, зато до цели доберешься за считаные часы; а если пойдешь вот с этой стороны, избежишь проклятой зоны, но и времени потратишь гораздо больше. Если ты там заблудишься, то уже никогда оттуда не выберешься и к людям не вернешься, во всяком случае, я искать тебя не пошел бы, – заявил старик, нацелив палку в лицо Бруно, который был как никогда полон решимости пренебречь любой опасностью, коль скоро всего несколько часов будут отделять его от Майтен.

– А что такое проклятая зона? – спросил он вдруг, но цыгане быстро переглянулись и молча разошлись. Только старый цыган ответил ему:

– У индейцев есть одна легенда, которую я не стану тебе пересказывать, иначе ты ни за что туда не сунешься. Говорят, что в той части солончака обитают необычные люди, и когда к ним забредает чужак, у них слюнки начинают течь. Но вовсе не из-за соли, которой там все пропитано…

– Тринитарии? – спросил Бруно, слышавший эту легенду, однако старик откинул голову назад, выставил вперед подбородок, изображая полную невозмутимость, и добавил:

– Не знаю, о ком ты говоришь, только советую тебе держаться подальше от старого месторождения селитры, а если увидишь, что кто-то шагает по солончаку, беги от него со всех ног.

“Глупости”, – подумал Бруно и пообещал себе больше таких сказок не слушать. Он перерисовал на лист бумаги маршрут, начерченный цыганом на земле, запасся водой и едой и вскочил на мотоцикл. По грунтовой дороге добрался до берега мертвого моря, где и начиналось бескрайнее белое поле, которое было видно издалека, поскольку оно превращало яркую синеву неба в блеклую голубизну. Серая лента, по которой ехал Бруно, внезапно оборвалась, и он на своем мотоцикле сразу превратился в крошечную темную точку, воткнутую в абсолютную пустоту. Бруно глянул на компас, потом на план, отыскал юго-юго-запад и нырнул вперед. Надо было ехать на постоянной скорости и точно по прямой линии, ни в коем случае никуда не сворачивая. Даже едва заметный сдвиг в сторону мог стать гибельным, поскольку в глубинах солончака Отчаяние не было ничего, что послужило бы ему ориентиром. После первого часа пути на горизонте должно будет появиться маленькое серое пятно, которое постепенно превратится в далекую вершину Темной горы. И следовать надо будет только туда, даже если компас, облака или шестое чувство станут указывать другое направление. Там у старого месторождения селитры заканчивался солончак, и уже на противоположном его берегу снова появится дорога, ведущая к Адской Пампе. Только тогда можно будет сказать, что Бруно крупно повезло. А оттуда до Конфлуэнсии уже рукой подать, и там он отыщет Майтен – похищенную у него и заточенную в крепостную башню.

Бруно надел темные очки и постарался, чтобы на теле не осталось ни сантиметра, доступного солнечным лучам, похожим на стрелы. Он без труда проехал еще полчаса, пока не произошла первая неприятность: ему вдруг почудилось, что мотоцикл взлетел и ворвался в груду облаков. Линия горизонта исчезла из виду, а ее место заняли черные тучи, почему-то растянувшиеся еще и по земле. Тучи и небо были сверху, тучи и небо были снизу, а также со всех сторон – это вполне соответствовало легендам о здешних предательских и волшебных миражах. Бруно остановился, почувствовав дурноту и ахнув, словно в грудь ему вонзили кинжал. И это стало его первой ошибкой. Он увидел повсюду воду, хотя глубина ее не превышала нескольких сантиметров. Но та часть мира, что была сверху, и та, что была снизу, теперь слились воедино, и куда бы он ни посмотрел, вверх или вниз, никакой разницы уже не замечал. Бруно сошел с мотоцикла, и ему показалось, что он мигом перевернулся вниз головой, но потом все-таки зашагал по этому огромному зеркалу, искажающему реальность, окруженный со всех сторон водой и небом, по щиколотки в соленом растворе. Однако вскоре вернулся к мотоциклу и сел в седло, чтобы снова обрести чувство равновесия. Только тогда мир вокруг вроде бы сразу пришел в норму. Бруно стало немного легче, поскольку мотоцикл был единственным надежным и очевидным предметом, сохранившим верность себе в этом пространстве, которое утратило четкие формы и затягивало в себя человека, перекрывая ему воздух. Хотя Бруно всю свою жизнь провел на огромной равнине, нынешняя безмерность расплющивала его как насекомое и сокрушала любые внутренние опоры. Ехать приходилось очень медленно, и теперь он не знал, не сбился ли с пути, к тому же уровень воды под колесами заставил его свернуть к более высоким местам. И это стало его второй ошибкой. Очень скоро он понял, что движется по кругу – или вычерчивает какие-то иные геометрические фигуры, а через час это были уже и не круги вовсе, а сферы, поскольку в здешнем аду, лишенном понятия о верхе и низе, круг мгновенно становился сферой, а геометрические вывихи – непреложными законами. Бруно опять попробовал свериться с компасом, но серого пятна, то есть Темной горы, так нигде и не увидел. Он вернулся туда, где вода доходила до щиколоток, а солнечные лучи падали вертикально, и двинулся, как ему казалось, по первоначальному маршруту, но горизонт опять тянулся вдали совершенно ровной линией, и даже намека на гору там не наблюдалось. И тут подобно искре прожектора во мраке – а вернее наоборот – появилось четкое черное пятно на фоне абсолютного света. “Темная гора, наконец-то!” – подумал Бруно, воспряв духом, и поспешил в ту сторону. Но время шло, и это сомнительное пятно как-то подозрительно долго не превращалось в желанную гору. Бруно остановился и попытался получше, миллиметр за миллиметром – насколько позволяли истерзанные солнцем глаза – изучить его. Однако и теперь, и чуть позже пятно оставалось всего лишь пятном. Еще какое-то время спустя он заметил, что оно начало сжиматься у самого своего основания, потом плавно закруглилось и оторвалось от линии горизонта, чтобы взлететь вверх, как пузырек воздуха. Темная гора, единственный его надежный ориентир на все триста шестьдесят градусов, поднималась в небеса! Он почувствовал озноб, окончательно убедившись, что вершина, к которой он вот уже несколько часов стремился, была всего лишь тучей, то есть скоплением летучих паров, и теперь они принимали разные формы, соединялись с другими тучами, бросая его в отчаянном одиночестве. Он опустил голову на руль и заплакал – впервые в жизни горько заплакал. Вода солончака могла показаться пресной по сравнению с его слезами. “Это была туча, всего лишь туча, будь она проклята!” – повторял Бруно, колотясь лбом о руль. Он вспомнил теплый мрак туннелей в луна-парке, дружелюбную компанию монстров, в том числе Дракулы и Франкенштейна, а также двух своих боливийцев. Он клял себя за то, что покинул все это, и вот теперь огромный злой мир распластывал его в пустоте. “Может, лучше умереть?” – обреченно подумал Бруно и, не унимая слез, снял куртку, а потом и остальную одежду, которую медленно стал уносить водный поток. Бруно остался совсем голым под лучами палящего солнца и побрел куда глаза глядят, пока не попал в более сухое место. Тогда он растянулся на шершавой соленой поверхности и решил ждать, пока его тело растворится во влаге. Но тут его окутало неземное свечение.

– Боливийцы были правы! Вот он – свет! – шептал Бруно, теряя последние силы. – Я узрел свет! – повторял он, то смеясь, то плача. И голос его становился все тише и тише, пока не смолк окончательно.