– Это моя утренняя зарядка, – объяснил он Майтен, но та его объяснения словно не услышала.

В отличие от Паркера, она проснулась в паршивом настроении и чувствовала себя неважно. Беда в том, что стоило ей выпить лишние полрюмки, как это кончалось головной болью, а от желудка поднималась вверх противная кислота. И был только один способ поднять настроение и привести себя в норму – немедленно заняться уборкой и наведением порядка, только тогда все, что пошло в ее жизни наперекосяк, сразу вставало на нужное место.

– Костер погас, дров больше нет, кабина заросла пылью, а ты бегаешь как очумелый, – раздраженно бросила она.

– Вытирать пыль нет никакой необходимости, ведь она как сама прилетела, так сама и улетает. И вообще, в природе не бывает ничего окончательного и бесповоротного.

Майтен глянула на него растерянно и одновременно со злобой. А он продолжал свои рассуждения, одурманенный свежим утренним воздухом:

– Пойми: путь этой пыли действительно пролегает через наш грузовик, только вот потом она полетит дальше, а не останется там навсегда. Как и мы сами, ведь рано или поздно и нам тоже придется куда-нибудь отсюда уехать.

– А запахи, они тоже сами улетучиваются?

– Нет, запахи способны изменяться, но до конца не исчезают.

Майтен еще несколько секунд молча смотрела на него, не находя ни малейшего смысла в продолжении этого разговора, но потом все-таки повторила свои претензии. А так как Паркер явно не воспринимал ее аргументы всерьез, пошла собирать одежду, раскиданную по кабине, потом сняла с кровати наволочки, простыни и покрывала и кучей бросила собранное на землю.

– Пора заняться стиркой, – заявила она, после чего, вооружившись щеткой и веником, принялась мести и чистить все подряд – от ящиков в шкафу до последнего уголка в кабине, приговаривая: – Значит, по-твоему, пыль сама улетает… Ну а полотенца, они тоже сами себя выстирают?

– Полотенцами вытирают досуха то, что было перед тем вымыто, а значит, теоретически уже чистое тело. Но тогда чем они будут пачкаться?

Майтен обожгла его взглядом и спросила, сам он все это придумал или где-то вычитал. Она не могла понять подобного отношения к миру, поскольку для нее вообще не существовало каких-то промежуточных состояний: вещи были либо чистыми, либо грязными, люди были либо хорошими, либо плохими, полицейские были полицейскими, а воры – ворами.

– На ярмарке ты жаловалась на работу – теперь опять жалуешься. У каждого из нас есть свои пунктики, чистота – один из твоих, – сделал он вывод, расхаживая вокруг кучи белья.

– Зато твой пунктик – грязь.

– Просто я не трачу время на то, чтобы пачкать вещи, а даю им возможность испачкаться самим.

– Да, а еще ты не желаешь тратить время и на то, чтобы понять точку зрения другого человека.

Паркер, разозлившись, зажег сигарету при помощи вытащенной из костра головешки, отошел от грузовика и стал мочиться, не позаботившись о том, чтобы найти для этого более укромное место.

– Ты настоящий дикарь и даже не сознаешь этого, – тотчас крикнула она.

Вернувшись, он немного постоял в глубокой задумчивости. Для него такая обстановка выглядела настолько привычной, что упреки Майтен казались нелепыми. Беспорядок? Но беспорядок может образоваться только в доме, то есть там, где есть крыша и стены, а не посреди степи, где вещи располагаются в любом месте и по своему усмотрению, поскольку никакого своего места у них просто нет и быть не может.

Но тут Паркер вспомнил минувшую ночь, вспомнил, как они ужинали под забрызганным звездами небом, а рядом потрескивал костер, вспомнил лучшие мгновения их с Майтен любви.

– Неужели, по-твоему, так живут только дикари? Ведь в нашей теперешней жизни есть своя гармония, поэтому я не понимаю твоих придирок и твоей мании вечно твердить о порядке или беспорядке.

– А неужели так трудно понять мое желание иметь, скажем, туалет?

– В городе – конечно, кто бы спорил, но здесь все воспринимается иначе, – ответил он, делая широкий круг рукой.

Она покорно опустила голову:

– Да, ты прав. Это твой дом и твоя жизнь, а я вторгаюсь в них со своими правилами.

Паркер быстро вскочил на ноги, схватил ее за плечи и заговорил очень мягко:

– Пойми, это не мой дом, и это вообще никакой не дом. Просто мы с тобой сейчас находимся в пути.

– А я не хочу ни вторгаться в твой дом, ни мешать тебе на этом твоем пути, только вот, на беду, я уже нахожусь внутри, – сказала она, стряхивая со своих плеч руки Паркера.

Он подождал какое-то время, потом умылся холодной водой из бака, надел чистую одежду, сходил за хворостом, вымыл тарелки и стал наводить так называемый порядок – исключительно для того, чтобы доставить удовольствие Майтен. Она тоже что-то делала, хотя прекрасно понимала, что их старания не имеют ни малейшего смысла, поскольку в доме, лишенном стен, и вправду невозможно определить, что следует считать порядком, а что нет. Кроме того, ее представления о чистоте были с детства связаны с потоками мыльной воды, бегущей по выложенному плиткой полу.

Майтен в отчаянии рухнула на диван. Обежала взглядом степь, где обитала вот уже столько дней – или недель, или веков, – и задалась вопросом: как долго ей удастся выдержать все это? А что они будут делать зимой? После бегства от Бруно на нее впервые накатила жуткая тоска, и захотелось решить для себя, не лучше ли было продолжать жить прежней жизнью в парке аттракционов. Но нет, хватит малодушничать, ведь стоит уступить мрачным мыслям хотя бы крошечное место в голове, как они совьют себе там прочное гнездо и станут плодиться, после чего с ними будет уже невозможно справиться. Поэтому Майтен постаралась забыть про неудобства, которые вряд ли останутся с ней навсегда, хотя сейчас они казались ей именно что вечными. И как все-таки ей быть? Потерпеть еще немного или попробовать начать жить своим умом? Все еще может измениться, и они еще сумеют наладить нормальную жизнь, такую, какой она и должна быть.

Между тем Паркер отошел от грузовика с лопатой на плече и принялся копать яму. Майтен молча стирала белье, наклонившись над водой и время от времени с любопытством поглядывая в ту сторону.

– Ну и что ты про это скажешь? – спросил он, закончив работу и явно гордясь результатом.

Майтен развесила белье и медленно подошла к нему.

– Скажу, что ты выкопал яму в земле, – ответила она, скроив такую мину, словно присутствовала при похоронах родственника и ждала, пока кто-нибудь произнесет наконец прощальную речь.

– Ты только представь себе: если мы отыщем нефть, можно будет открыть заправочную станцию и осесть прямо тут, – объяснил Паркер, а потом начал строить вокруг ямы стенки из прутьев и веток, переплетая их между собой. Для надежности прикрепил растяжки из веревок к воткнутым в землю колышкам. И закрыл оставленный проем куском ткани.

Майтен пыталась остановить его, но тщетно: Паркер работал с таким азартом, что любые слова отскакивали от него как от стенки горох. Подозрения Майтен подтвердились.

– Насколько я понимаю, это туалет. Гениальная идея, – бросила она язвительно.

Однако Паркер был настолько увлечен своим замыслом, что не уловил в ее тоне издевки: эта яма означала особый договор со степью и новый вид отношений с землей, по которой он изо дня в день перемещался, не оставляя за собой другого следа, кроме почерневших камней и пепла на костровищах. Никогда раньше он не посягал на эту почву, зато отныне тут сохранится свидетельство его пребывания на ней, его личная отметина на поверхности планеты.

– Да, именно туалет, – объявил он важно.

Майтен совсем сникла и молча разглядывала это подобие индейской хижины, которая косо стояла посреди равнины и напоминала скорее игрушечное бомбоубежище. А Паркер, по всей видимости, был уверен, что эта постройка – величайшее достижение человеческой мысли, поэтому проезжающие мимо люди просто умрут от зависти, если только успеют ее заметить. Майтен устало слушала его пафосные рассуждения, и ей хотелось громко разрыдаться – но в первую очередь оттого, что ситуация опять выглядела, вопреки всему, еще и жутко смешной. Паркер воткнул лопату в землю и попытался утешить Майтен, хотя не понимал причины ее слез, ведь теперь у них был настоящий – как у нормальных людей – туалет. Майтен мягко кивнула, изобразив благодарность, и сразу опустила глаза, поскольку вдруг по-настоящему испугалась того смертельного объятия, которым ее уже начинала душить степь.

– Господи, а дальше-то что со мной будет? – прошептала Майтен, но быстро взяла себя в руки.

Меньше всего ей хотелось быть похожей на тех женщин, которые вечно охают, ноют и причитают. Ее хорошо закалили пустыня, беспросветное одиночество, снегопады и ураганные ветры, но сейчас с ней происходило нечто странное. Прежде она мало с кем могла поделиться своими чувствами – на нее почти не обращали внимания ни отец, пока жил с ними, ни мать, суровая женщина, занятая борьбой за выживание. Только к сестрам девочка была по-настоящему привязана, однако теперь время и расстояние перетерли и эту связь. Сколько Майтен себя помнила, она ненавидела сумерки, и стоило им опуститься на землю, как внутри у нее что-то умирало, а в груди открывалась рана, которая делалась глубже и глубже по мере того, как мрак покрывал все вокруг. А уж если еще прилетал ветер, порой не утихавший неделями, сердце у нее щемило от чувства беззащитности. Детство Майтен прошло в переездах из поселка в поселок, из эстансии в эстансию, в места без названия, по которым люди блуждали стадами, подчиняясь тем же природным циклам, что и степные животные. Унять ее печаль в мире, лишенном всяких границ, могли лишь стены очередного временного жилища, так или иначе напоминавшего дом, где пахло дровами и только что приготовленной едой, где она играла с сестрами на постели, пока снаружи лил дождь и лютовал холод. Вот почему она сразу оживала, оказавшись среди людей: с ними ей было уютно. Вот почему она так охотно знакомилась с теми, кто приехал откуда-нибудь издалека и рассказывал разные занятные истории. В переполненных барах и ярко освещенных магазинах она чувствовала себя защищенной, а не брошенной на произвол судьбы, и начинала верить, что ничего плохого с ней больше не случится.

Вот о чем поведала она теперь Паркеру, а он слушал, не произнося ни слова, и только теперь начал понимать, что таилось у нее в душе, только вот понимать исключительно от противного, а не ставя себя на ее место, на что он был не способен, так как сам воспринимал мир совершенно иначе. Он и она были двумя формами, которые почти идеально повторяли друг друга, хотя первая представляла собой полное отрицание второй, будучи, по сути, ее тенью или даже изнанкой.

Майтен замолчала. И по выражению их лиц можно было прочитать еще и то, что ни он, ни она не отваживались произнести вслух.

– Мы с тобой оказались в тупике, и будет лучше, если я сяду на первую же встречную машину и уеду. Чем скорее, тем лучше – лучше для нас обоих, – наконец проговорила она с глубокой печалью, но твердо.

Ее признания, как казалось Паркеру, связали их еще крепче, даже если считать, что услышал он их слишком поздно. Он долго смотрел в степь, но ничего достойного внимания там не обнаружил. И перевел взгляд на Майтен, которая тем временем начала собирать свои вещи в кабине. Она делала это очень медленно, и все равно ей понадобилось лишь несколько минут, чтобы сложить их в пару сумок, а потом она повесила сумки на плечи и зашагала по дороге. Паркер кинулся следом, кляня себя за глупость, раскаиваясь в том, что приводил такие нелепые доводы, которые сейчас казались ему еще более нелепыми, чем всегда. Словно извиняясь, он объяснял ей, что когда человек живет в изоляции, сознательно отгораживаясь от людей, он почти автоматически привыкает выполнять некие ритуалы и невольно потакает своим чудачествам. Майтен слушала его со смесью горечи и обреченности, но продолжала идти, хотя и не понимала, куда, собственно, идет. У нее было всего две возможности: двигаться все по той же дороге либо направо, либо налево. Паркер несколько раз повторил, что такие решения нельзя принимать сгоряча, и обещал раз и навсегда отказаться от своих эксцентричных выходок. Однако на Майтен, судя по всему, никакие уговоры уже не действовали. И если иногда она вдруг останавливалась, то только для того, чтобы с видом загнанного в клетку зверя повернуть в противоположную сторону. Тучи над их головами уплотнились и больше не напоминали дикое стадо. А кусты, которые еще недавно нервно колыхались, внезапно застыли и с напряженным вниманием следили за происходящим.

– Скажи хотя бы, где находится ближайший поселок – там или вон там? – спросила Майтен.

Паркер сел на асфальт, схватился руками за голову, затем огляделся, пытаясь сориентироваться:

– Близко нет ни одного.

– Но куда ты мне посоветуешь идти?

– Без разницы. Пешком ты отсюда никуда не дойдешь. Зато уже завтра мы сможем доехать до железнодорожной станции, – предложил Паркер, и никогда еще собственные слова не казались ему столь противными его желанию.

– Лучше уж покончить с этим одним махом, – возразила она, чувствуя, что тело больше не слушалось ее и стало будто чужим. Она сбросила сумки с плеч и села на обочину, ожидая непонятно чего. Вероятно, появления какой-нибудь машины.

Паркер сел с противоположной стороны, заложив руки за шею. И у него тоже внутри все пошло трещинами, но он этого не замечал. А как только понял, что теряет Майтен, ему сразу стало трудно дышать.

Два часа спустя они по-прежнему сидели у дороги, так и не увидев никого, кроме стаи птиц и семейства нанду, пронесшихся мимо. Паркер точно знал, что больше здесь ни одна живая душа не появится. Он встал, пересек дорогу и хотел сесть рядом с Майтен, но она жестом остановила его.

– Давай поговорим, – сказал он.

– Давай, но только ты будешь сидеть там, а я здесь.

И они опять повторили друг другу то же самое, что уже сказали раньше, и каждый сидел на своем краю дороги, пока равнодушное солнце двигалось по небу. Все вокруг словно застыло – все, кроме двух темных силуэтов, распластавшихся по асфальту и медленно менявших очертания. Паркер с отчаянием думал, что любые слова сейчас не только не помогают исправить положение, но еще больше его усложняют. Он лег на обочину. Их оглушила неправдоподобная тишина – даже птицы куда-то исчезли. Паркер долго лежал с закрытыми глазами, а когда наконец открыл их, увидел, что Майтен сидит на том же месте и в той же позе. Капризная погода теперь принесла мелкий дождик с его мраморными разводами, который падал на них обоих и словно превращал в статуи.