Майтен несколько раз провела рукой по лицу, но пальцы остались такими же сухими, как и земля под ногами. Она смотрела на степь и мыслями опять возвращалась в прошлое. Весьма туманное шестое чувство подсказывало ей, что истоки всех семейных бед следовало искать в тех временах, когда их предки прибыли в эти убогие края. Майтен так и не смогла понять, почему они не остались в Европе и зачем их понесло именно сюда. Правда, она ничего не знала ни про Европу, ни про голод, заставлявший людей искать счастья где угодно, хотя бы и на краю света. Из дошедших до нее рассказов удалось только усвоить: Сиро, дед по отцу, покинул Неаполь в начале XX века и присоединился к знаменитому в его родной деревне Паскуалю-Пирату – тот промышлял контрабандой товаров и людей в Магеллановом проливе, в южной его части, а кроме того, не брезговал и морским разбоем. Сиро не один год был его верным подручным, пока правительства двух стран не решили наконец сообща навести порядок. Сиро несколько лет провел в тюрьме, а потом отправился искать золото на Огненную Землю, взяв с собой маленького сына Паскуаля, будущего отца Майтен, названного так в честь прославленного пирата. Вскоре Сиро стал терять рассудок: здоровье его подточили дурной климат, бредовые мечты о богатстве, сифилис и пьянство. Он променял воздушные замки на жизнь в индейских племенах, разбросанных по берегам пролива. Больше о нем ничего не было известно. Возможно, его казнил какой-нибудь вождь, узнавший, что прежде Сиро участвовал в истреблении индейцев. А маленький Паскуаль был взят в заложники и долго жил пленником, пока его не выкупили итальянские миссионеры, которые воспитывали мальчика и кормили до совершеннолетия. Затем большую часть жизни Паскуаль кочевал на запряженной быком колымаге по эстансиям и поселениям первопроходцев, торгуя продуктами, домашней утварью и всем чем придется. Во время разъездов с одного края Патагонии на другой он познакомился с юной метиской, будущей матерью Майтен, которая служила поварихой у шахтеров. У пары родились три дочери.

Девочки с малых лет выполняли всю домашнюю работу. Потом двум старшим сестрам удалось выйти замуж и уехать, а Майтен продолжала учиться в сельской школе. Когда она познакомилась с Бруно, молодым, добрым и трудолюбивым парнем, а к тому же еще и подающим надежды боксером, ей показалось, что наконец-то она сможет избавиться от родового проклятья. Бруно обещал ей лучшую жизнь, и это было реальным шансом выбраться из того болота, где безнадежно увязли ее предки, шансом стать тем самым звеном, на котором оборвется цепочка горемычных судеб их рода. Но надежда обернулась очередным крахом. Река судьбы снова и снова коварно возвращалась в прежнее русло, увлекая за собой и тех, кто еще пытался сопротивляться. Завод, куда устроился Бруно, перевели в другое место. Парень потерял работу, но на полученную после увольнения компенсацию оборудовал спортзал в процветающем рыбном порту. Бруно давал там уроки бокса, но они не пользовались спросом и не слишком ценились местным мужским населением, поскольку соблюдение в драках каких бы то ни было правил лишало эти драки главной привлекательности. Кроме того, вряд ли имело смысл платить деньги за тренировки, если можно было и без того наращивать мускулы, таская мешки и ящики в порту или занимаясь стрижкой овец, которая мало чем отличалась от рукопашной схватки и требовала не меньше сил, чем уличные потасовки. Короче, бизнес Бруно очень скоро прогорел, а с ним сошло на нет его увлечение боксом и вольной борьбой. Скудные сбережения были потрачены на покупку доли в парке аттракционов – включая сюда шатер с тиром и поезд-призрак. С тех пор жизнь Бруно и Майтен протекала в разъездах между побережьем и раскиданными по степи городками и поселками. Но и передвижной луна-парк постепенно перестал приносить сносный доход, хотя Бруно, ослепленный неудачами и алкоголем, долго не желал этого видеть. И все уговоры Майтен покинуть корабль, пока он в очередной раз не пошел ко дну, притом что на сей раз у них уже не будет спасательной шлюпки, самонадеянный Бруно воспринимал как личное оскорбление. Упреки жены, порой и вправду безжалостные, острыми кинжалами вонзались в броню, защищавшую его гордую душу. Майтен во всех неудачах обвиняла только мужа, и теперь он часто буйствовал, хотя до последнего времени с трудом, но все же сдерживал свой горячий нрав. К тому же у него совсем опустились руки, он сдался и действительно был готов пойти ко дну вместе с кораблем, как и велело его весьма примитивное представление о мужском достоинстве. Но погибать одному было страшно – он хотел видеть рядом Майтен, единственную любовь всей его неприкаянной жизни, единственную женщину, к которой он испытывал хотя бы немного нежности и которой мог порой говорить красивые слова. Она должна была рухнуть в бездну вместе с ним.

И вот теперь Майтен стояла посреди пустыни, и ей казалось, что до нее откуда-то долетают жалобы и проклятья Бруно, непонятно к кому обращенные. Она еще немного подождала, сама не зная чего, и повернула назад.

В центре ярмарки Эбер и Фреди застыли по стойке смирно, присоединившись к аккуратному строю монстров. Там же был и Бруно, похожий на генерала, раздающего приказы своей безответной и неподвижной армии. Оба боливийца уныло переглядывались, надеясь, что он вот-вот от пустой ругани перейдет к конкретным заданиям.

– Раздолбаи проклятые! Это из-за вас мы разоряемся и скоро будем стоять с протянутой рукой! – орал Бруно.

– На то, видать, воля Божия, хозяин… – смиренно выдавил из себя Эбер.

– …А только Он “управляет шествием нашим”, – тотчас вставил библейскую цитату Фреди, не поднимая глаз.

– Здесь всем управляю один я, и только моя воля для вас имеет значение, моя и больше ничья, – взорвался Бруно.

– А вы, шеф, пошли бы когда-нить вместе с нами в храм божий, чтобы узреть Его и познать Его свет, – не сдавался Эбер.

Бруно окончательно вышел из себя и пригрозил, что пришибет обоих вместе с их религиозным бредом. Если не считать жалоб жены, то больше всего бесили Бруно попытки боливийцев обратить его на путь истинный и сделать христианином. Когда он перестал кричать, Эбер и Фреди, прекрасно знавшие, что за этим последует, благоразумно отошли в сторонку. А Бруно стал изо всех сил пинать ногами фигуры монстров, так что вскоре почти все они валялись на земле: скелеты с сухим треском распадались на отдельные кости, плащ Дракулы при каждом ударе взвивался вверх, а тело Франкенштейна, сделанное из чего-то мягкого, покорно моталось взад и вперед.

– К черту, к черту, к черту! Всех к черту! Кого могут напугать эти уроды? Люди смеются над нами! – вопил побагровевший Бруно, совсем осатанев. Он то и сам кидался на землю, то снова вскакивал на ноги.

Майтен постояла немного за вагончиком, потом засучила рукава и молча принялась опять стирать перепачканное белье. Фреди и Эбер краем глаза следили за ней, потом переглянулись, словно поздравляя друг друга с тем, что им не пришлось терпеть нагоняй еще и от этой своенравной женщины, а в душе даже посочувствовали своему хозяину.

“Майтен”, – снова и снова беззвучно повторял Паркер, легко управляясь со своим многотонным грузовиком. С того дня, как он узнал это имя, ему важно было распознать все его тайные значения, все формы и варианты его звучания. Таким образом весьма уже расплывчатые воспоминания о лице девушки дополнялись чем-то новым, словно он видел ее под разными углами. Но тут Паркер оказался рядом с заправочной станцией, и мысли его переключились на другую проблему: он сообразил, что уже давно надо было предупредить старика Констанцо о своей вынужденной многодневной задержке и дать какие-то объяснения. Из телефонной будки он позвонил в его контору. Время было довольно позднее, но Констанцо всегда прямо там работал, ел и спал. Правда, ответил не сразу, к тому же весьма раздраженным тоном, так как боялся услышать про очередные неприятности, что могло испортить ему удовольствие от футбольного матча, который показывали по телевизору, и от ужина, который, как всегда, состоял из одних только эмпанад[4].

– Я застрял в Старшем Лейтенанте Лопесе, жду нужную деталь, только вот ее все никак не могут сюда доставить, – соврал Паркер, прикинувшись сильно расстроенным.

Из трубки посыпались упреки и жалобы, а он, отодвинув ее подальше от уха, еще несколько раз повторил свои объяснения.

Голос Констанцо звучал так, словно он говорил в целлофановый пакет, виной чему была изрядная доза выпитого.

– Твой грузовик должен прибыть в порт до конца недели, корабль отчалит в понедельник! – твердил старик, втягивая носом, как догадался Паркер, соблазнительный запах эмпанад.

Но он не прерывал Констанцо. Чтобы прибыть на место в срок, пришлось бы двинуться в путь сегодня же ночью, а значит – отказаться от Майтен и навсегда потерять ее след. Спор между ними шел еще несколько минут, но ни тому ни другому не удавалось договорить до конца хотя бы одну фразу. Были, само собой, упомянуты и прежние конфликты, и задержанное жалованье, и невыполненные обещания.

– И сколько еще дней ты намерен ждать? – спросил старик, вроде уже начиная успокаиваться и громко жуя.

– А как вы полагаете, будь я провидцем, стал бы мотаться по дорогам в этой жопе мира? – ответил Паркер, повторив, несколько переиначив, слова, услышанные недавно от механика.

– А ты не паясничай, груз надо доставить в срок. Раз деталь тебе не привозят, сделай шестеренку сам.

– А может, вы мне ее привезете? – предложил Паркер, хорошо зная, что старика заставит сорваться с места разве что землетрясение, но в тех краях их никогда не случалось.

– Ты, кажется, забыл, кто кому платит, – заявил Констанцо вкрадчиво.

Паркер не упустил случая, чтобы напомнить:

– Если я об этом и забыл, то только потому, не получал положенных денег вот уже четыре месяца.

Констанцо, судя по звукам, вытер рот куском бумаги, потом немного подумал и продолжил ужин, посмеиваясь и покашливая:

– Сколько-сколько месяцев? Неужели целых четыре? Надо же, как быстро бежит время!

– Так вот, я ведь запросто могу взять и направить грузовик в первую же встречную пропасть, если вам так уж хочется посмеяться, – пригрозил Паркер.

Констанцо сразу заговорил серьезно и, видимо, залпом осушил стакан вина. Он хорошо знал, что Паркер на такое вполне способен, а других водителей у него не осталось, то есть надо было любой ценой удержать хотя бы этого.

– Слушай, я ведь пошутил, неужели ты совсем потерял чувство юмора? В следующем месяце я с тобой обязательно рассчитаюсь.

Паркер уже не верил его обещаниям, как и Констанцо не поверил сейчас объяснениям Паркера. Он подозревал, что тот нарочно тянет время, а так как и сам много лет провел на тех же трассах, знал, что причиной подобного рода задержек обычно бывает женщина.

– А не подсела ли к тебе в грузовик какая-нибудь дорожная пташка, а? – намекнул он медовым голосом, громко облизывая жирные пальцы.

Паркер был настолько уверен, что его вранье звучало правдоподобно, что его по-настоящему задели подозрения хозяина, хоть и высказанные весьма беззлобно. В итоге он рискнул выдать Констанцо все, что думал и о нем самом, и о его фирме, хотя под конец держал в руке уже онемевшую трубку, уставившись на нее так, словно внутри застряли, не сумев вылететь наружу, еще какие-то фразы.

Констанцо давно перестал его слушать. Паркер шмякнул трубку на рычаг, заплатил за звонок и направился к грузовику, твердо решив отыскать луна-парк на следующий же день. А еще он решил, что пробудет в Лейтенанте Лопесе столько времени, сколько ему захочется, лишь бы для этого появился реальный повод. И плевать, если ожидающий его корабль покинет порт пустым.

На другой день Паркер доехал до поворота с указателем на параллельную трассу номер сорок восемь и ближе к вечеру наконец добрался до места, нырнув под ржавую металлическую арку с названием городка, украшенную реющими на ветру флажками и просто кусками красной материи. По сторонам дороги были разбросаны импровизированные святилища, сооруженные дальнобойщиками из кирпича, досок и жести, чтобы там можно было помолиться языческим божествам и народным святым: гаучо-чудотворцам, Святой Смерти, благородным разбойникам, сельским бандитам и дезертирам, которых тоже успели объявить местными святыми. Бутылки с водой и всякого рода подношения складывались кучами в знак почитания того или иного мученика, если он, скажем, умер в пустыне от жажды и теперь из загробного мира совершал чудеса, излечивая недужных. Снаружи эти хижины нещадно терзал ветер, а внутри скапливались фигурки святых и горели красные свечи, с которых на землю стекал расплавленный воск, оставляя пятна, похожие на кровавые. На стенах висели таблички, фотографии, искусственные цветы, приношения по обету и написанные от руки просьбы и благодарения. А какие-то имена были написаны даже аэрозольной краской. Вокруг часовен лежали и стояли все те же бутылки с водой, а также шины, жестяные банки из-под масла, превращенные в жаровни, кресты и вырезанные из дерева фигурки. А еще земля была сплошь покрыта сотнями старых номерных знаков, воткнутых один за другим, так что цифры складывались в единственное в своем роде и бесконечное число, которое, казалось, воплотило в себе некие тайны каббалы. К самодельным пантеонам стекались паломники. Они появлялись там с раннего утра и словно бы ниоткуда – на автомобилях, верхом или пешим ходом, – чтобы поклониться придорожным святым, а ближе к вечеру двинуться обратно в свое никуда, пока не растворятся в пустыне. Машины, проезжавшие мимо, непременно останавливались, и люди бродили от святилища к святилищу, благоговейно прикладывались к изображениям, осеняли себя крестным знамением и зажигали факелы. Сюда наведывались целыми семьями, чтобы оставить подношения, навести порядок в часовнях и украсить их, а потом люди сидели снаружи, пили мате и разводили огонь под жаровнями. Тот, кто по какой-то причине не мог остановиться, громко сигналил и таким образом словно извинялся перед святыми за свою невольную непочтительность.