Паркер подъехал к тем вагонам, где были устроены загоны для скота и птичники. Там же, в открытой при них лавке, он купил несколько кусков мяса. Потом заглянул в вагон-булочную и запасся хлебом, тесто для которого своими мозолистыми и морщинистыми руками замешивала старуха.

– Донья Энкарнасьон!

– Паркер, дорогой, опять добрался до нас! Ну а теперь куда тебя несет? – обрадовалась она, узнав его и улыбаясь беззубым ртом.

Каждый раз, когда Паркер попадал на эту заброшенную станцию, он обязательно что-нибудь покупал у старухи, даже если ему ничего не было нужно, просто ради удовольствия поболтать с доньей Энкарнасьон, и ради такой встречи он порой мог сделать крюк.

– Да ведь я летаю туда-сюда как вольный ветер. А сейчас разыскиваю парк развлечений. Не проезжал он тут? Не видали, случайно?

– Только вчера проехали какие-то грузовики, небось те самые. А направлялись они вон туда, на юг, – отозвалась старуха, махнув рукой вдоль дороги.

– А Старший Лейтенант Лопес далеко отсюда?

– Пара дней, если без ветра. Езжай все время прямо, завтра поверни налево, потом увидишь большой холм, от него – опять налево, а оттуда еще полдня пути, если брать на глазок.

Утром после легкого завтрака Паркер покинул поселок, надеясь наконец-то нагнать луна-парк. Он вел машину, раскинувшись на сиденье, держа в руке сигарету, взбудораженный роем назойливых мыслей. В тот же день, когда солнце уже село за тучи, он увидел на обочине несколько грузовиков. Водители жарили на углях недавно забитого барашка. Они вели себя вполне дружелюбно, и он спросил, нет ли у них каких сведений о передвижном парке, который как раз в эти дни должен был проехать мимо них на юг.

– Да, только вчера они здесь нарисовались, но не думаю, чтобы ехали в Старшего Лейтенанта, – стал объяснять толстый мужик в темном пончо, похожий на индейца мапуче.

Он производил впечатление человека разумного, поэтому Паркер вышел из кабины.

– А почему вы не думаете, что они ехали именно туда? – поинтересовался он, хотя полагал, что боливийцам не было никакого резона его обманывать.

– Потому что там им ничего не светит, там как есть пусто, безнадежное место. Я бы на их месте выбрал Капитана Сосу, это на западе, за рекой Смирной. И скорее всего, они теперь уже в Капитане, – ответил толстяк, пряча руки под пончо.

Паркер удивился:

– А вы считаете, что в этом Капитане Сосе что-то есть?

– Конечно! Там живет двоюродный брат моей жены!

“Так, начинается”, – подумал Паркер, призывая на помощь все свое терпение, чтобы выдержать очередной дурацкий разговор.

– Несколько лет назад брат потерял работу и наконец нашел себе место именно там, – стал объяснять толстяк с самым серьезным видом.

– А… – отозвался Паркер с притворным интересом.

– Только вот платят ему не слишком щедро, – печально добавил индеец.

– А… – повторил Паркер, уже жалея, что заговорил с ним.

Но толстяк тотчас обратился к своим товарищам, спрашивая, не знают ли чего-нибудь они. И все, словно только и дожидались подобного случая, начали пространно рассуждать, какие именно места больше подходят для разъездного луна-парка. Каждый приводил свои аргументы.

– В Патагонских Андах климат мало годится для таких забав, там выгоднее строить супермаркеты, – заявил один, говоривший с непонятным акцентом и одновременно щедро мазавший барашка непонятным соусом.

– А в Капитане Сосе живут жуткие скряги, к тому же они там все как один какие-то квелые и унылые, словно им не до веселья, поэтому куда выгоднее было бы поехать в Глубокую Гавань и открыть там бордель, – вмешался другой мужчина, высокий, худой и сутулый, который пил сейчас мате. И он махнул рукой непонятно куда.

Паркеру показалось, что добром этот обмен мнениями не закончится и лучше будет, пока не поздно, убраться отсюда подобру-поздорову. Он хорошо знал, как легко самые невинные споры перерастают у таких людей в жестокий мордобой. И поспешил объяснить, что вопрос этот для него не столь уж и важен, но было уже поздно: ему принесли стул, и кто-то пошел за тарелкой и стаканом. А обиженный толстяк повысил голос, чтобы доказать свою правоту:

– Нет, вы меня послушайте! Двоюродный брат моей жены живет в Капитане Сосе, а он, да будет вам известно, всегда был человеком веселым и щедрым. Что же касается борделя в Глубокой Гавани, то открывать его там, уж поверьте мне на слово, нет никакого смысла, поскольку местные бабы и без того все до одной – самые что ни на есть шлюхи.

Водитель, который до сих пор стоял в стороне и разжигал угли, размахивая над ними картонкой, подошел к говорившему и, ткнув тому в грудь почерневшим пальцем, потребовал взять свои слова обратно:

– У меня сестра живет в Глубокой Гавани, а она женщина порядочная, и я никому не позволю называть ее шлюхой, потому что шлюхи, то есть заподлинные шлюхи, обитают в Северном Мысе.

Но теперь уже мужчина, мазавший барашка соусом, подскочил к нему, не выпуская из рук кисточки, с которой капало масло, и заявил:

– Правда твоя! Лучшие бабы, шлюхи они или нет, обитают в Северном Мысе – вот там люди, честно вам скажу, жить умеют, и там можно открывать все что угодно – хоть бордель, хоть цирк, хоть универмаг.

Атмосфера быстро накалялась и градусом уже не уступала углям под барашком. Дальнобойщики яростно спорили, хотя их перепалка никакого отношения не имела к вопросу, заданному Паркером. На поверхность тотчас всплыли старые обиды и денежные счеты. Паркер все еще пытался как-то их утихомирить, но его уже никто не слушал. Среди шума и воплей толстый мапуче неожиданно задрал свое пончо и вытащил из-под него что-то, что все приняли за оружие, поэтому после минутного молчания участники ссоры, включая Паркера, попятились назад. А толстяк стал наскакивать на типа с кисточкой. Покраснев от гнева, он вынул из свертка пачку денег и швырнул ему часть в лицо, а часть под ноги с криками:

– Вот, бери все, что я тебе задолжал! И засунь эти деньги себе в одно место!

– Сучье отродье! – взвился оскорбленный, но так неловко взмахнул кулаком, что не устоял на ногах и упал.

Следом оба начали пихать друг друга и хватать за рукава, так что, видимо, было уже не избежать и серьезной драки. Тем временем тип с черными от угля руками, безразличный ко всему, кроме барашка, приблизился к Паркеру и заговорил доверительным тоном:

– Только ни за что не верьте тому, что они несут про Капитана Сосу, там живут очень хорошие люди. У меня была девушка оттуда, красивая, и звали ее…

– Я собираюсь ехать в Старшего Лейтенанта Лопеса! – перебил его Паркер.

– Тогда двигайте на восток – все время по национальной трассе.

– Я предпочитаю окольные пути. На главной можно куда чаще наткнуться на проверки, а у меня не все в порядке с бумагами.

– Можно ехать по семьдесят четвертой до Мерзкой Горы, а уж там свернуть. Потратите на пару дней больше, зато это будет надежней, – добавил он, подмигнув и не обращая никакого внимания на тычки, которые и ему тоже порой доставались от дерущихся.

– А свернуть надо будет направо или налево?

– Это без разницы, и вообще, можете свернуть, а можете и дальше ехать прямо. Ведь если вы не найдете того поселка, поселок сам вас найдет.

Паркер пошел прочь, вернее попятился, не поворачиваясь спиной к драке, поскольку не исключал, что в воздух вот-вот полетят стулья и бутылки. А дойдя до своего грузовика, сел в кабину и постарался не мешкая покинуть новых знакомых. Вскоре вокруг опять распласталась равнина.

Ночь Паркер провел в кабине, не тратя время на устройство ночлега. Что-то вроде нервного зуда не давало ему покоя с того самого мига, как он решил непременно отыскать девушку. “Майтен”, – то и дело звучало у него в голове, и он смаковал это имя, произнося то так, то эдак. Сам его звук заставлял вспомнить луга, голубые горные озера и знойный весенний ветерок, ласково обвевающий тело. В имени Майтен ему слышалось хрупкое и прозрачное эхо, а еще – непонятный акцент, а еще, благодаря приглушенному окончанию, – мягкая воздушная грация. Чем чаще повторял Паркер имя девушки, сидя в полумраке кабины, тем более глубоким смыслом оно наполнялось, пока не приобрело еще и магические черты и не украсило своим ароматом рассвет. Паркер зажег лампу и написал имя на чистом листе бумаги. Поначалу оно выглядело всего лишь как одно из многих имен, обычных и ничего особенного не суливших, но вдруг в нем замерцали некая тень, некая загадка и некое сомнение, поскольку оно могло писаться как с латинской i, так и с греческой y – Maitén или Maytén, а в этом наверняка крылись и какие-то его особенные свойства, но кроме того, последний ударный слог напоминал еще и звон колокольчика. Неужели ее действительно так звали? А если боливийцы подшутили над ним? Ведь они имели омерзительную привычку паясничать и дурачиться, как, впрочем, и многие другие, кого он встречал здесь на своем пути. А если и боливийцы тоже примкнули к грандиозному заговору, затеянному против него, Паркера, а ее зовут, допустим, Хуаной или Марией, и по вине тех двоих он только напрасно растрачивал время, беззвучно повторяя на все лады непослушные звуки. “Майтен”, – снова и снова шептал Паркер, но из-за сомнений в том, как оно правильно пишется, что-то с этим именем у него не ладилось, как не сходилось что-то и в приснившемся ему сне: там снег превращался в слякоть, а потом – в воду, невесть куда утекавшую. В ту ночь, населенную призраками, когда очертания мироздания бестолково расплывались, существовал лишь один верный способ вернуть всему некий порядок – это были цифры, и только их безупречная логика указывала каждой вещи исконно отведенное ей место. Нужно было всего-навсего начать считать что угодно – скажем, овец, перепрыгивающих через ограду загона, как учили его в детстве, когда он не мог заснуть. Или гуанако, или звезды, или любое скопление реальных предметов, которые таким образом превращались в законченное число. Только так и больше никак мир сможет восстановить прежние, а теперь им утраченные четкие формы. Ну а если одно из воображаемых животных вдруг нападет на него, прежде чем перепрыгнет через проволоку? Тогда это окончательно испортит ему ночь… Вот почему Паркер отказался кого-либо или что-либо пересчитывать. Его бессонные ночи часто были втянуты в тревожную круговерть, когда он оказывался между небом и землей или чувствовал на себе всю тяжесть погруженного во мрак и пересеченного меридианами, тропиками и параллелями мира. И Паркер скользил туда-сюда по этим линиям с ловкостью канатоходца.

В течение дня он ехал, крепко ухватившись за руль и не отводя глаз от дороги, а мысленно выстраивал в правильном порядке некое количество деталей и рычагов, то есть сам превращался в часть двигателя или в диспетчерский пункт, откуда распределял тонны металла. А вот ночами, когда голова от этой задачи освобождалась, он с ужасом думал о том, что постепенно утратил контроль над своей собственной жизнью, плыл по течению, и это стало казаться ему диким безобразием. Смешно сказать, но он уже несколько лет жил вот так, став пленником декораций, сляпанных на скорую руку, как в дешевом вестерне, только вот и других вариантов у него, на беду, не осталось.

“Майтен”, – повторил он невесть в который раз и наконец добился желанного результата. Имя, поначалу казавшееся чужим и далеким, теперь вдруг утратило всякую экзотичность и зазвучало почти обыденно. Та девушка просто не могла зваться никак иначе, и между Паркером и ей сразу установилось особое доверие, как между двумя любовниками, которым случилось встретиться после многолетней разлуки. Если он твердо решит отыскать девушку, эти дни перестанут выглядеть слепой погоней непонятно за чем, а обретут конкретную цель – желание непременно успеть на давно условленное свидание, – думал Паркер, пока сознание не накрыла мягкая черная пелена и он не стал частью всего того, что спало вокруг.

Братья-боливийцы Эбер и Фреди, помощники Бруно, явились в поселок Старший Лейтенант Лопес через несколько дней после хозяина. Они доставили сюда все, что еще оставалось в Терновом Саду. И Бруно ждал их, чтобы закончить монтаж аттракционов. Они приехали прямиком по национальной трассе, благодаря чему заметно опередили Паркера, который потратил несколько драгоценных дней, кружа по заштатным дорогам.

Всего несколько часов понадобилось Бруно с боливийцами, чтобы совместными усилиями установить на новой площадке все, что нужно, включая большой ангар для поезда-призрака и шатер с тиром. И теперь Бруно обходил ярмарку, доводя до ума последние мелочи, а Майтен в их вагончике занималась домашними делами. Она вымыла накопившуюся посуду и выстирала в корыте белье. Потом, надев фартук и повязав голову косынкой, принялась готовить на электроплитке в почерневшем чугунке жаркое, после чего собиралась подмести пол. Наконец она выжала белье своими сильными молодыми руками, развесила на веревке, натянутой между двумя шестами, простыни и наволочки и закрепила прищепками, чтобы не унес ветер. Вдруг один шест начал медленно клониться и упал, так что чистое белье разлетелось по земле. Майтен почувствовала бессильное отчаяние, и лицо ее сразу исказилось злобой. Какое-то время она постояла молча, потом в гневе огляделась по сторонам и сорвала ярость на первом же, кого увидела рядом. Однако даже в этой ярости было что-то, что только усиливало ее грубую красоту.

– Ты должен был как следует вкопать шесты! До чего же вы все мне надоели! – кричала она, уперев руки в боки и нервно расхаживая туда-сюда. А кричала она на Эбера, сгребавшего щебень и мусор перед вагончиком, который они делили с Фреди.

– Нет, мне ты ничего не сказала, голубка, небось поручила это моему брату. Бог свидетель, я тебе сейчас в одну минуточку все подправлю, – ответил Эбер, глядя на нее сонными глазами, а потом бросился собирать и снова и кидать в корыто перепачканное белье.

Майтен отмахнулась от боливийца и попыталась сама воткнуть шест в землю. Но тут раздался сердитый голос ее мужа, который успел вернуться и, услышав крики, высунулся в окошко с сигаретой во рту. При этом он продолжал бриться.