БОСУЭЛЛ: Мы устаем, когда бездельничаем.

ДЖОНСОН: Это потому, что другие заняты, а нам не хватает компании; но если бы все бездельничали, никто бы не уставал, мы бы развлекали друг друга[36].

В наши дни, когда каждому вменяется в обязанность под страхом заочного обвинения в нарушении приличий заняться каким-нибудь доходным делом и трудиться с почти неистовым рвением, любой голос, поднимающийся из стана противоположной партии, – тех, кто довольствуется малым и предпочитает предаваться созерцанию и наслаждаться жизнью, звучит как бравада и пустое хвастовство. И все же так быть не должно. Так называемая праздность, которая заключается вовсе не в том, чтобы ничего не делать, а в том, чтобы усердно заниматься множеством вещей, не вписывающихся в догматические формулы правящего класса, имеет такое же право заявить о своей позиции, как и само трудолюбие. Признаем: существование людей, не желающих участвовать в великой гонке с препятствиями за медяками, одновременно оскорбляет и разочаровывает тех, кто в ней участвует. Достойный малый (каких мы видим во множестве) решительно голосует за медяки и, выражаясь по-американски, «бросается в погоню» за ними. И когда такой труженик изо всех сил карабкается вверх по крутой дороге жизни, нетрудно понять его негодование при виде безмятежных особ, развалившихся на лугу с платочком, прикрывающим лицо от солнца, и стаканчиком под рукой. Александра до глубины души задело пренебрежение Диогена[37]. В чем заключалась слава покорения Рима для тех шумных варваров, которые, ворвавшись в город, увидели сенаторов, невозмутимо восседающих перед лицом их триумфа? Горько трудиться и покорять крутые вершины, а затем обнаружить, что человечество безразлично к твоему достижению. Вот почему физики глядят свысока на всех, кто не посвящен в тайны науки; финансисты едва удостаивают кивком тех, кто путается в разнице между акциями и облигациями; люди пера презирают неграмотных; а представители всех профессий едины в своем пренебрежении к тем, кто ничем не занят.

Но хотя это и представляет собой одну из сложностей нашего предмета, она все же не главная. Вас не посадят в тюрьму за высказывания против трудолюбия, но могут подвергнуть остракизму за глупые речи. Самая большая трудность в большинстве вопросов заключается в том, чтобы обсудить их достойно; поэтому прошу не забывать, что это лишь слово в защиту. Безусловно, в пользу усердного труда можно выдвинуть много здравых аргументов; однако есть и возражения. Именно их я и намерен привести. При этом изложение одного довода не означает глухоту ко всем прочим, и если человек написал книгу о путешествиях по Черногории, это не доказывает, что он никогда не бывал в Ричмонде.

Несомненно, молодости необходима довольно большая доля праздности. Хотя изредка встречаются исключения вроде лорда Маколея[38], сохранившего ясность ума несмотря на все школьные успехи, большинство юношей растрачивают весь свой потенциал в погоне за высокими баллами и начинают жизненный путь банкротами. Подобное справедливо для всего периода, когда молодой человек либо учится сам, либо позволяет другим учить его. Воистину глупцом был тот пожилой джентльмен, что обратился к Джонсону в Оксфорде с такими словами: «Юноша, усердно штудируйте книги сейчас и приобретайте знания, ибо в старости вы обнаружите, что корпеть над фолиантами – занятие утомительное». По-видимому, почтенный господин не осознавал, что с возрастом, когда приходится носить очки и опираться на трость, обременительным становится не только чтение – многие другие вещи превращаются в непосильную ношу. Книги, бесспорно, хороши сами по себе, однако они лишь бледная тень настоящей жизни. Досадно сидеть, подобно леди Шалотт[39], вглядываясь в зеркало и повернувшись спиной к суете и блеску реальности. А если человек читает слишком много, то, как напоминает нам старый анекдот, у него остается мало времени на размышления.

Оглядываясь на собственное образование, вы, я уверен, не пожалеете о ярких, насыщенных и поучительных часах прогулов; скорее вам захочется вычеркнуть из памяти те унылые моменты полудремы в классе. Что до меня, я посетил на своем веку немало лекций. Я до сих пор помню, что вращение волчка – пример гироскопического эффекта, что эмфитевзис – это не болезнь, а Stillicidium – не преступление. Однако, хотя мне и не хотелось бы расставаться с этими крупицами науки, я не ценю их так же высоко, как иные обрывки знаний, полученные на улице во время прогулов. Сейчас не время распространяться об этой могучей образовательной среде, излюбленной школе Диккенса и Бальзака, ежегодно выпускающей множество безвестных магистров Науки о Жизни. Достаточно сказать: если юноша не учится на улице, значит, у него нет способностей к учебе. Впрочем, прогульщик не всегда обретается на центральных улицах – при желании он может пройти садами на окраинах и оказаться за городом. Там, устроившись под кустом сирени у ручья, он выкурит бессчетное число трубок под журчание воды, струящейся по камням. В зарослях запоет птица, и нашего прогульщика посетит череда добрых мыслей, позволяющих увидеть многое в новом свете. Если это не образование, то что же тогда? Представим, как Мирской мудрец[40] обращается к такому юноше и какой разговор может состояться между ними:

– Молодой человек, чем это вы здесь занимаетесь?

– Сказать по правде, сэр, наслаждаюсь покоем.

– Разве сейчас не час занятий? Не следует ли вам усердно штудировать Книги ради того, чтобы чему-то научиться?

– Нет, но этим путем я тоже иду к Знаниям.

– К Знаниям, вот как? К каким же, позвольте спросить? По математике?

– Нет, конечно.

– По метафизике?

– Нет, не по ней.

– По какому-то языку?

– Нет, это не язык.

– По ремеслу?

– Нет, ремесло здесь тоже ни при чем.

– Так чему же вы учитесь?

– Сэр, поскольку близится время, когда, возможно, и я отправлюсь в паломничество, мне хочется узнать, как обычно поступают люди в подобных обстоятельствах, где на пути встречаются самые ужасные Топи и Чащобы, а также какой Посох наиболее пригоден в таких странствиях. Кроме того, я здесь, у воды, всем сердцем постигаю урок, который мой наставник велит называть Миром или Довольством.

При этих словах Мирской мудрец непременно придет в негодование и, с весьма грозным видом потрясая тростью, разразится тирадой: «Знания, говоришь! Да я бы велел палачу высечь всех подобных бездельников!»

И с этими словами он удалится, надменно поправляя хрустящий от крахмала шейный платок, точно индюк, распускающий перья.

Точка зрения, которой придерживается Мирской мудрец, весьма распространена. Факт считается не фактом, а лишь домыслом, если его нельзя отнести к какой-либо из признанных научных дисциплин. Исследование должно вестись в признанном всеми направлении и иметь конкретное название, иначе вы вовсе не исследуете, а просто слоняетесь без дела, и даже работный дом для вас – чрезмерная роскошь. Бытует мнение, что для получения знаний нужно бурить глубокую скважину или смотреть на небо в телескоп. Сент-Бёв[41] с возрастом стал рассматривать весь опыт как одну большую книгу, которую нам дано изучать некоторое время, прежде чем мы покинем этот мир. Для него не было разницы, что именно читать – главу XX о дифференциальном исчислении или главу XXXIX об игре оркестра в саду. Ведь, в сущности, смышленый человек с улыбкой на лице, наблюдающий и вслушивающийся в окружающий мир, получит куда больше подлинных знаний, чем иной за целую жизнь героических ночных бдений. Безусловно, на вершинах формальной и многотрудной науки можно добыть определенные сухие знания. Однако вокруг нас, стоит лишь оглядеться, обнаруживаются живые и трепетные факты жизни. Пока другие забивают головы ворохом слов, половину из которых они забудут еще до конца недели, наш прогульщик может освоить действительно полезное искусство: игру на скрипке, умение разбираться в сигарах или способность непринужденно общаться с людьми разных сословий. Многие из тех, кто «усердно штудировал книги» и досконально изучил ту или иную отрасль общепризнанной науки, выходят из учебных заведений с видом напыщенных старых сов и во всех лучших и светлых сферах жизни предстают сухими, чопорными, оторванными от мира брюзгами. Некоторые сколачивают огромные состояния, но до конца дней своих остаются невоспитанными и удручающе глупыми. Бездельник же, начавший жизнь вместе с ними, выглядит совершенно иначе. У него нашлось время позаботиться о своем здоровье и бодрости духа; он много гулял на свежем воздухе, а это благотворно для тела и ума. Возможно, он не добрался до самых мудреных разделов великой Книги жизни, но все же успел в нее заглянуть и пробежаться по страницам с самым превосходным результатом. Разве не выиграл бы студент, обменяв пару страниц древних языков, а деловой человек – пару полукрон на толику знаний бездельника о мире в целом и об искусстве жить? Впрочем, у бездельника есть еще одно, более важное качество – мудрость. Тот, кто много наблюдал, как другие получают ребяческое удовольствие от своих увлечений, будет относиться к собственным любимым занятиям лишь с иронической снисходительностью. Его голос не прозвучит в хоре догматиков. Он будет великодушен и терпим к самым разным людям и их мнениям. Не открыв никаких сокровенных истин, он не примкнет и к чудовищной лжи. Его путь лежит через малолюдную, но ровную и приятную дорогу, именуемую переулком Обыденности, к бельведеру Здравого смысла. Оттуда открывается приятный, хотя и не слишком возвышенный вид. И пока другие созерцают восток и запад, дьявола и восход солнца, пред ним предстанет просто утренний час в подлунном мире, где армия теней стремительно разбегается от великого света Вечности. Тени и поколения, крикливые ученые мужи и грохот войн уходят в окончательное безмолвие и пустоту. Но за всем этим человек может увидеть из окон Бельведера зеленые мирные пейзажи, множество освещенных гостиных, добрых людей, которые смеются, пьют и предаются любви, как это было до Потопа или Французской революции, и старого пастуха, рассказывающего свои истории под сенью боярышника.

Чрезмерная занятость, будь то в школе, в колледже, в церкви или на рынке, свидетельствует о недостатке жизненной энергии. Напротив, способность к праздности указывает на разносторонние интересы и ярко выраженную индивидуальность. Встречаются, конечно, полуживые заурядные личности, едва осознающие свое существование вне какого-нибудь традиционного занятия. Вывезите таких субъектов на природу или отправьте в морское путешествие, и вы увидите, как они тоскуют по своим кабинетам и рабочим столам. Эти люди лишены любопытства и не способны поддаться внезапному порыву, им неведомо удовольствие от самого процесса мышления. И если только суровая Необходимость не стоит над ними с кнутом, они просто застывают на месте. Разговаривать с ними бесполезно: они не способны праздно проводить время, их натура недостаточно широка; и те часы, что не отданы лихорадочной погоне за золотым тельцом, они проводят в состоянии, близком к летаргии. Когда им не нужно спешить в контору, когда они не испытывают голода или жажды, весь окружающий мир для них – пустое место. Если им приходится час-другой ждать поезда, они впадают в тупое оцепенение с открытыми глазами. Глядя на них, вы бы решили, будто они не заслуживают внимания, что с ними не о чем говорить. Вам показалось бы, что перед вами парализованные или умалишенные. А ведь, вполне вероятно, на своем поприще они усердные труженики, чей острый взгляд мгновенно замечает ошибку в документе или изменение ситуации на рынке. Они исправно посещали школы и университеты, но все делали с прицелом на оценки и награды; они появлялись в обществе и встречались с умнейшими людьми, но думали при этом лишь о собственных делах. Они прожили жизнь, состоящую из одной лишь работы без отдыха, иссушив собственную душу – словно душа человеческая и без того недостаточно мелка. И вот теперь перед нами сорокалетние мужчины, которые с потухшим взглядом ждут поезда – без единой мысли в голове, с умом, лишенным пищи для развлечений. Мальчишкой он бы с увлечением карабкался на чемоданы, в двадцать лет – глазел на девушек, но теперь трубка выкурена, табакерка пуста, и наш джентльмен с унылым видом сидит на скамейке, как истукан. На мой взгляд, это никак нельзя назвать жизненным успехом.

Однако от чрезмерной занятости страдает не только сам человек, но и его жена с детьми, друзья, родственники и даже случайные попутчики в вагоне поезда или омнибусе. Бесконечная преданность тому, что он называет делом жизни, может быть достигнута лишь ценой пренебрежения многими другими аспектами бытия. При этом нельзя поручиться, что избранное им поприще – действительно дело его жизни. Если взглянуть непредвзято, станет очевидно: многие из самых мудрых, добродетельных и полезных для общества ролей на подмостках Театра Жизни исполняются безвозмездно и воспринимаются окружающими как обыкновенное безделье. Ведь в этом театре важные партии исполняют не только расхаживающие по сцене джентльмены, поющие горничные и усердные скрипачи в оркестре – зрители, аплодирующие с галерки, тоже вносят немалый вклад в успех представления. Вы, несомненно, многим обязаны своему адвокату и биржевому маклеру, проводникам и стрелочникам, благодаря которым быстро перемещаетесь из одного места в другое, полицейским, патрулирующим улицы ради вашего спокойствия. Но разве нет в вашем сердце признательности по отношению к тем, кто при встрече вызывает у вас желание улыбнуться или своим обществом скрашивает ваш обед? Полковник Ньюком помог другу потерять деньги, Фред Бейхем имел дурную привычку заимствовать рубашки – и все же оба они были более приятны в общении, чем мистер Барнс[42]. И хотя Фальстаф не отличался ни трезвостью, ни честностью, осмелюсь предположить, что мир лучше бы обошелся без парочки Варавв с постными лицами, чем без этого весельчака. Хэзлитт[43] упоминает, что чувствовал себя куда более обязанным Норткоту[44], не оказавшему ему ни единой услуги в общепринятом смысле, нежели всему собранию своих показных друзей. Он полагал, что нет ничего ценнее общения с хорошим собеседником.

Известно, что некоторые люди не способны испытать благодарность, если услуга не стоила оказавшему ее тяжких трудов и страданий. Однако подобный настрой лишь свидетельствует о душевной черствости. Допустим, кто-то присылает вам шесть страниц занимательных историй или вы с удовольствием – а может, и с пользой – проводите полчаса за чтением его статьи. Неужели ценность этого дара была бы больше, если бы он был написан кровью, как договор с дьяволом? Разве вам было бы приятней получать письма от своего знакомого, зная, что необходимость их писать вызывает у него раздражение? Удовольствия куда полезнее обязанностей, ибо, подобно милости, они не действуют по принужденью и вдвойне благословенны. Для поцелуя всегда нужны двое, а одна шутка может рассмешить десятки людей. Но там, где присутствует элемент жертвенности, благодеяние совершается через силу и среди благородных душ принимается с неловкостью.

Нет обязанности, которой мы пренебрегаем больше, чем обязанностью быть счастливыми. Наше счастье одаривает мир безымянными благами, неведомыми даже нам самим, которые, обнаружившись, больше всех удивляют самого благодетеля. Намедни оборванный босоногий мальчуган бежал по улице за стеклянным шариком, и вид его был настолько радостным, что все встречные невольно приходили в хорошее расположение духа. Один из них, избавившись от особенно мрачных мыслей, остановил малыша и, протянув ему монету, заметил: «Видишь, как иногда вознаграждается хорошее настроение». Если прежде мальчик выглядел просто довольным, то теперь его лицо выражало еще и недоумение. Что до меня, я всецело одобряю поощрение улыбающихся детей, а не плачущих. За слезы я готов платить лишь в театре, зато противоположный товар приобрету с превеликим удовольствием. Встретить счастливого человека приятней, чем найти пятифунтовую банкноту. В нем словно заключен источник доброжелательности; когда он входит в комнату, будто еще одна свеча загорается. Не важно, способен ли этот человек доказать теорему Пифагора, – он делает нечто более ценное, наглядно демонстрируя великую теорему о Радости Бытия. А потому, если кто-то может обрести счастье лишь в праздности, пусть остается праздным. Сей постулат, конечно, революционен, но благодаря голоду и работным домам им не так уж легко злоупотребить, и в разумных пределах это одна из неоспоримых истин во всем Своде Морали. Прошу вас, взгляните на любого из этих ваших неутомимых тружеников. Он сеет спешку и пожинает несварение желудка; вкладывает массу сил и вместо дохода получает расстройство нервной системы. Либо он полностью избегает людей и живет затворником в мансарде – в домашних туфлях, не выпуская из рук чернильницы, либо изредка на короткий миг появляется в обществе, чтобы, выплеснув свое раздражение, возвратиться к работе. Как бы хорошо и усердно такой человек ни трудился, его присутствие омрачает жизнь окружающих. Им было бы легче, умри он совсем. Проще обойтись без его услуг в Министерстве Волокиты[45], чем терпеть его желчный нрав. Он отравляет жизнь в самой ее основе. Лучше одним махом разориться из-за непутевого племянника, чем ежедневно страдать от придирок сварливого дядюшки.

И во имя чего, Бога ради, вся эта суета? Зачем эти люди отравляют жизнь себе и другим? Опубликует ли некто три или тридцать статей в год, закончит ли свою грандиозную аллегорическую картину – все это мало заботит мир. Ряды жизни полны; пусть тысячи падут, всегда найдутся те, кто займет их место. Когда Жанне д’Арк говорили, что ей следует сидеть дома и заниматься женской работой, она отвечала, что прях и прачек и без нее достаточно. То же верно и для ваших редких талантов! Если сама природа «защиты жизней столь чужда», к чему тешить себя мыслью об исключительной важности собственного существования? Представьте, что Шекспира пристукнули бы темной ночью в угодьях сэра Томаса Люси, куда он наведывался в молодости[46], – и мир продолжил бы свой путь, к лучшему или худшему, кувшин бы по-прежнему ходил к колодцу, коса – на ниву, а студент – к книге; и никто не стал бы мудрее от этой потери.

Если хорошенько подумать, немногие творения рук человеческих ценнее, чем фунт табаку для человека скромного достатка. Такое наблюдение способно охладить пыл самых тщеславных гордецов. Даже табачник, поразмыслив, вряд ли найдет в этой фразе повод для особой гордости; ведь хотя табак – превосходное успокоительное средство, качества, необходимые для его продажи, сами по себе не редки и не драгоценны. Увы и ах! Как ни крути, но услуги ни одного человека нельзя считать исключительными. Даже Атлант оказался всего лишь бедолагой, несущим вечное бремя! И всё же мы видим коммерсантов, которые трудятся до истощения, чтобы сколотить состояние, а затем попадают в суд по делам о банкротстве; бумагомарателей, которые строчат мелкие статейки, пока их характер не становится сущим наказанием для окружающих, словно они – израильтяне, которым фараон вместо пирамиды велел делать булавки; и прекрасных юношей, которые доводят себя до чахотки, так что их увозят в катафалке с белыми плюмажами. Разве вам не пришла бы в голову мысль о том, что этим людям сам Церемониймейстер наобещал какую-то судьбоносную участь? И убедил, что арена, на которой они разыгрывают свои фарсы, – центр мироздания и его главная цель? Однако это не так. Цели, ради которых они губят свою бесценную молодость, могут, невзирая на надежды, оказаться призрачными или вовсе губительными; ожидаемые слава и богатство – недостижимыми или пустыми; а сами они и мир вокруг них – настолько незначительными, что разум цепенеет при одной этой мысли об этом.