Среди множества расхожих утверждений, которые продолжают жить вопреки своей очевидной ложности, лишь благодаря случайно присутствующей в них крупице правды по какому-то иному вопросу, есть одно особенно грубое: будто говорить правду легко, а лгать трудно. Как бы хотелось, чтобы так оно и было! Но правда бывает только одна, и сначала ее нужно выявить, а затем правильно и точно выразить. Даже в точных науках, имея специально созданные для этой цели инструменты – линейку, уровень и теодолит, – добиться точности непросто; гораздо легче, увы, допустить погрешность. Чтобы получить достоверные данные о материальном мире, будь то деления на шкале прибора, границы государств или положение небесных светил, требуются тщательно выверенная методика и неослабное внимание к мельчайшим деталям. Однако нарисовать контур горы проще, чем передать изменчивое выражение лица; а правда в человеческих отношениях – еще более неосязаемая и ускользающая субстанция: ее трудно уловить и еще труднее донести до других. Придерживаться фактической достоверности в обыденном, разговорном смысле – не утверждать, что побывал в Малабаре, если на самом деле никогда не покидал пределы Англии, не говорить, что читал Сервантеса в оригинале, если не знаешь ни слова по-испански, – действительно несложно, да и неважно само по себе. Ложь подобного рода, в зависимости от обстоятельств, может быть значимой или нет; в определенном контексте ее даже нельзя рассматривать как настоящий обман. Любитель приврать может оказаться весьма честным человеком в отношениях с женой и друзьями, тогда как другой, ни разу в жизни не произносивший ни слова откровенной неправды, может быть лживым от головы до пят. Именно такой обман отравляет близость между людьми. И наоборот: искренность в чувствах, правдивость в отношениях, верность своему сердцу и друзьям, отказ от притворства и эмоциональной фальши – вот та правда, которая делает любовь возможной, а человечество – счастливым.
Искусство красноречия – не более чем салонное достижение, если оно не поставлено на службу истине. Трудность литературного труда кроется не в самом письменном изложении мысли, а в умении выразить именно то, что хочешь сказать; не просто впечатлить читателя, а произвести на него в точности такое впечатление, которое задумано. Это общепризнано, когда дело касается книг или подготовленных речей; даже составление завещания или важного письма считается делом непростым. Но есть одна истина, которую приземленные натуры не в силах постичь; она лежит на поверхности, но столь же недосягаема для их разума, как высокий полет метафизической мысли. Эта истина заключается в том, что главные дела нашей жизни в основном осуществляются с помощью этого сложного искусства словесности, и именно мастерство человека в этой области определяет свободу и полноту его общения с другими. Считается, что любой может выразить свою мысль и, несмотря на очевидный опыт, свидетельствующий об обратном, люди продолжают в это верить.
Открываю последнюю прочитанную книгу – «Английские цыгане и их язык» Чарльза Годфри Лиланда. «Говорят, – читаю на странице семь, – что те, кто может общаться с ирландскими крестьянами на их родном языке, составляют гораздо более высокое мнение об их способности ценить прекрасное, о чувстве юмора и душевности, нежели те, кто воспринимает их мысли только на английском. Из собственных наблюдений мне известно, что то же самое верно для североамериканских индейцев и, несомненно, для цыган». Короче говоря, когда человек не владеет языком в полной мере, лучшие и самые привлекательные стороны его натуры так и остаются невыраженными и невостребованными; ведь радость дружеского общения и интеллектуальная составляющая любви зиждутся именно на «чувстве юмора и душевности». В результате человек, богатый и тем и другим, из-за отсутствия средств это выразить не может выставить свои духовные сокровища на рынке привязанностей! Однако то, что столь очевидно в случае с иностранным языком, отчасти верно даже для наречия, усвоенного в детстве. В сущности, все мы изъясняемся на разных диалектах: кто-то – на богатом и точном, кто-то – на скудном и неясном; но речь идеального собеседника должна передавать истину – не скрывать суть под неуклюжими формулировками, словно под просторным плащом, а обрисовывать ее четко и ясно, как облегающее трико подчеркивает фигуру атлета. В результате человек, владеющий таким языком, может полнее раскрыться перед друзьями и насладиться тем, что делает жизнь по-настоящему ценной, – близостью с теми, кого он любит.
Оратор вполне может допустить оплошность: использовать пустую, глупую, грубую фразу; ненароком оскорбить тех, кого стремится очаровать; говоря об одном чувстве, походя задеть другое. И нас это не удивляет, ведь мы знаем, что задача его деликатна и полна подводных камней. «О легкомысленный ум человеческий, слепое невежество!»[22] Как будто вы сами не тараторите, пытаясь объяснить недоразумение или оправдать явную оплошность, и, обращаясь к тому, чей гнев еще не остыл, не вступаете в еще более опасное предприятие; как будто от вас требуется меньше такта и красноречия; как будто обидеть собрание равнодушных политиков сложнее, чем рассерженного друга или подозрительного возлюбленного. Более того, оратор идет проторенной дорогой, вопросы, которые он поднимает, обсуждались тысячу раз до него, язык уже приспособлен к его целям – он говорит заготовленными фразами. Вам же, вполне возможно, приходится опираться в своей защите на тонкости чувств, едва затронутых даже Шекспиром, для выражения которых вам, подобно первопроходцу, приходится вторгаться в еще неизведанные сферы, становясь литературным новатором. Ведь даже в любви случаются неприглядные моменты; неоднозначные поступки и непростительные слова могут быть следствием добрых побуждений. Если бы обиженный мог заглянуть в ваше сердце, будьте уверены, он бы понял и простил. Увы, сердце нельзя показать – все, что в нем есть, нужно выразить словами. Как вы думаете, трудно ли писать стихи? Так вот, это та же самая поэзия, причем высокого, если не высочайшего порядка.
Я бы еще больше восхищался «героическим литературным трудом» моих собратьев, терпеливо разъясняющих словами свои чувства и разногласия и ежедневно излагающих автобиографию супругам, если бы не одно обстоятельство, которое в равной степени уменьшает и сложность их задачи, и мое восхищение. Ведь жизнь не ограничивается словами, какими бы значимыми они ни были. Мы подвержены естественным страстям и волнениям; голос срывается и меняется, в нем неосознанно проскакивают располагающие к себе интонации; выражение наших лиц можно читать как открытую книгу; то, что невозможно выразить словами, угадывается в глазах; душа наша не заперта в теле, как в темнице, а словно стоит на пороге, постоянно подавая знаки окружающим. Вздохи и слезы, взгляды и жесты, румянец или бледность зачастую яснее всего передают сердечные переживания, обращаясь напрямую к сердцам других. Послание мгновенно передается через этих посредников, и недопонимание устраняется в самый момент его зарождения. Чтобы объясниться словами, нужно время, непредвзятость и терпение слушателя, а в критические моменты близких отношений на терпение и непредвзятость полагаться не приходится. Но взгляд или жест объясняют все в мгновение ока; они передают послание совершенно недвусмысленно; в отличие от речи, в них нет упреков или намеков, способных восстановить друга против истины; и потом, они более убедительны, поскольку идут прямо от сердца, минуя коварный и изощренный мозг. Не так давно мое письмо другу едва не привело к ссоре; но при встрече, в личной беседе, даже когда я повторил худшее из написанного и добавил к этому еще более резкие слова, в сочетании с жестами и мимикой это не показалось недружелюбным ни тому, кто говорил, ни тому, кто слушал. Воистину, письма бесполезны для поддержания близости; разлука ведет к зияющей пустоте в отношениях; и все же двое, глубоко понимающие друг друга и стремящиеся сохранить свою любовь навечно, способны так оберегать свои чувства, что при встрече их отношения возобновятся с той же теплотой и искренностью, которая была до расставания.
Печальна участь незрячего, неспособного прочесть выражение лица; жалок удел глухого, лишенного возможности уловить интонации голоса. Но есть и другие, заслуживающие сострадания: те, кому природа отказала в даре общения, не наделив ни живой мимикой, ни красноречивыми жестами, ни выразительным голосом, ни даром ясного, искреннего слова. Воистину, эти люди словно слеплены из глины и навек заключены в непроницаемую оболочку. Они беднее бродячих цыган, ибо их сердца не знают ни одного языка под небесами. Постигать помыслы таких людей приходится по их поступкам и односложным ответам или полагаясь на общее впечатление и иногда исправляя свое мнение, когда душа на миг прорывается наружу. Но это будет тяжкий путь, без очарования и свободы, а ведь именно свобода – главная составляющая доверия. Некоторые романтически настроенные умы презирают физические дарования. Это позиция мизантропа; для тех, кто любит ближних, она всегда бессмысленна. Что до меня, то после таких фундаментальных качеств, как благородство, чувство юмора и способность к состраданию, я не вижу ничего более желанного, чем иметь живое, а не бесстрастное лицо; внешность, отражающую каждое душевное движение; изящество и привлекательность облика, позволяющие нравиться даже в минуты молчания; а также умение не портить речь грубыми манерами, превращаясь в невольную пародию на самого себя. Но среди всех несчастных созданий есть одно (язык не поворачивается назвать его человеком), особенно обделенное судьбой. Это тот, кто отрекся от своей прирожденной способности к самовыражению, кто выработал искусственные интонации, научился ужимкам, подобно дрессированной обезьянке, и таким образом исказил или вообще перекрыл себе пути общения с ближними. Тело – это дом со множеством окон: мы все в нем восседаем, выставляя себя перед прохожими так, чтобы они пришли и полюбили нас. Но этот несчастный закрыл свои окна непрозрачным стеклом, пусть и искусно расписанным. Его дом может восхищать своим обликом и привлекать толпу прекрасными витражами, но его бедный хозяин вынужден томиться внутри, обреченный на вечное одиночество.
Искренность в отношениях – нечто более сложное, чем просто воздержание от явной лжи. Можно не лгать, но все же не говорить правды. Недостаточно отвечать на формальные вопросы. Чтобы добраться до истины с помощью односложных ответов, от вопрошающего требуется вдохновение, что нередко встречается во взаимной любви. Сами по себе «да» и «нет» ничего не значат, смысл должен быть заложен в вопросе. Часто требуется множество слов, чтобы передать предельно простую мысль; и в этом искусстве мы никогда не попадаем в яблочко. В лучшем случае, выпустив множество стрел в сторону нашей цели, мы постепенно обозначаем место, в которое метим, и после часового разговора о том о сем доносим суть единственного принципа или мысли. И если излишне лаконичный собеседник полностью упускает суть, то словоохотливый болтун, склонный к пространным вступлениям, нередко добавляет три новые обиды в попытке извиниться за одну. Воистину, это очень тонкое дело. Мир был создан раньше языка и, похоже, по иному замыслу. Представьте, что мы бы изъяснялись не словами, а музыкой; те, у кого плохой слух, оказались бы отрезанными от близкого общения, став чужаками в этом огромном мире. Но мы не задумываемся о том, сколь многие имеют «плохой слух» на слова и как часто даже самые красноречивые не находят ответа. Я ненавижу вопрошающих и вопросы; так мало тех, с кем можно говорить без лжи. «Вы прощаете меня?» Сударыня, дорогая, за всю свою жизнь я так и не смог постичь, что значит прощение. «Между нами все по-прежнему?» Помилуйте, как такое возможно? Все вечно меняется; и все же вы остаетесь другом моего сердца. «Вы меня понимаете?» Это одному Богу известно; я бы счел это крайне маловероятным.
Самая ужасная ложь часто произносится молча. Человек может провести в комнате несколько часов, не проронив ни слова, и все равно выйти из нее изменником или подлым клеветником. А сколько романов оборвалось оттого, что, ведомый гордостью, упрямством, робостью или недостойным мужчины стыдом, который не позволяет выдать чувство, влюбленный в решающий момент отношений лишь молчит, потупив взор? Кроме того, ложь может быть передана через правду, а правда – скрываться во лжи. Истина, соответствующая фактам, не всегда соответствует правде чувств; и часть правды, как это часто бывает в ответах на вопросы, может оказаться самой гнусной клеветой. Факт может быть исключением, но чувство – это закон, и его нельзя ни искажать, ни предавать. Общий характер беседы складывается из смысла каждого высказывания; начало и конец определяют и порой искажают промежуточную часть. Вы разговариваете не с Богом, а обращаетесь к человеку, полному собственных переживаний; и говорить правду – в истинном смысле – значит не просто излагать правдивые факты, а передавать правдивое впечатление; истина по духу, а не по букве и есть настоящая правдивость. Чтобы примирить рассорившихся друзей, часто требуется иезуитская изворотливость, не столько для того, чтобы быть благосклонно выслушанным, сколько для того, чтобы донести до них трезвую правду. Женщин нередко упрекают в неискренности; и все же они способны на столь же честные отношения. Даже ложь добропорядочной женщины – истинное зеркало ее сердца.
«Для правды нужны двое, – утверждает Торо в самом благородном и полезном тексте, который я помню у современных авторов. – Один – чтобы излагать ее, другой – чтобы слышать»[23]. Нужно быть весьма неопытным или равнодушным к истине, чтобы не признавать этого факта. Капля гнева или подозрения создает странные акустические эффекты, заставляя ухо жадно выискивать обидное. Поэтому те, кто однажды поссорился, держатся отчужденно и вечно готовы нарушить перемирие. Для искреннего разговора необходимо моральное равенство, иначе не будет уважения; оттого общение между родителем и ребенком часто выливается в словесное фехтование, а недопонимание укореняется все глубже. Есть и другая сторона: родитель начинает с неполного представления о характере ребенка, сложившемся в ранние годы или во время бурь юности; этого образа он придерживается и дальше, замечая лишь факты, подтверждающие его предубеждение. А если человеку кажется, что его оценивают несправедливо, он сразу и навсегда отказывается от попыток говорить правду. Между близкими друзьями и в еще большей мере между влюбленными (ведь взаимопонимание – суть любви) истина, напротив, легко излагается одним и точно понимается другим. Угаданный намек, понятый взгляд передают суть лучше долгих подробных объяснений; а когда люди хорошо знают друг друга, даже «да» и «нет» становятся весьма красноречивыми. В самых близких отношениях – в крепкой взаимной любви – речь бывает практически отброшена, как неуклюжий, по-детски примитивный способ общения или формальный этикет; двое взаимодействуют напрямую через свое присутствие, и с помощью нескольких взглядов и еще меньшего количества слов умудряются делить радости и горести, поддерживая друг друга. Ведь любовь опирается на физическую основу, это близость, обусловленная природой, а не добровольным выбором. Понимание в некотором роде опережает знание, ибо привязанность, возможно, зародилась в самый момент знакомства; а поскольку она возникла иначе, чем другие отношения, так и не должна, подобно им, омрачаться и затуманиваться. Каждый знает больше, чем может выразить; каждый живет, полагаясь на веру в другого, возникшую по внутреннему побуждению души. В отношениях мужа и жены язык жестов становится особенно развитым и удивительно красноречивым. Мысль, выраженная и переданная в ласке, лишь потеряет от ее изложения словами, даже если сам Шекспир возьмется за перо.
И все же именно в близких отношениях, как ни в каких других, необходимо стремиться к правде и бороться за нее. Стоит лишь зародиться сомнению, и – увы! – вся прежняя близость и доверие оборачиваются еще одним обвинением против того, кто дал повод в себе усомниться: «Что за чудовищное вероломство, так долго и так бессовестно меня обманывать!» Достаточно этой мысли проникнуть в душу, и вы оказываетесь перед лицом трибунала, глухого к вашим доводам. Апеллируете к прошлому? Но ведь это и есть ваше преступление! Пытаетесь все прояснить, взываете к логике? Увы, правдоподобие лишь свидетельствует против вас. «Если ты обманываешь сейчас, то, значит, мог обманывать с самого начала».
Если привязанность сильна, то такие моменты стоит перетерпеть, и все завершится благополучно; ведь ваш защитник по-прежнему живет в сердце вашей возлюбленной и говорит на ее языке; не вы, а она сама способна оправдать вас и снять обвинения. Но как быть с менее близкими отношениями, с не столь прочным союзом? Задумайтесь, стоит ли овчинка выделки. Все мы считаем себя неправильно понятыми и страдаем от этого – кто меньше, кто больше; все мы делаем ошибки, пытаясь поступать правильно; и все мы ластимся друг к другу, словно бессловесные, всеми забытые комнатные собачонки. Порой нам удается поймать взгляд – вот он, наш великий шанс, – и мы виляем хвостом и жалко улыбаемся. «И это всё?» Всё? Да если бы вы только знали! Но разве могут они понять? Они не любят нас; а мы – последние глупцы, которые растрачивают жизнь на равнодушных.
Вывод из всего этого, как ни странно, обнадеживает: только пытаясь понять других, мы познаем собственное сердце, а в вопросах чувств милосердный судья всегда оказывается самым лучшим нашим защитником.