«Как безумен род людской!»[17]
В жизни человека лишь единожды случается событие, способное по-настоящему изумить его и выбить из колеи привычных суждений. Все прочее происходит примерно так, как он и ожидал. События сменяют друг друга, создавая приятное разнообразие, но без особых потрясений; в совокупности они образуют не более чем своего рода фон для собственных размышлений человека. Последний же естественным образом обретает спокойную, любопытствующую и снисходительную манеру мышления и выстраивает для себя концепцию бытия, где завтрашний день подобен сегодняшнему и вчерашнему. Возможно, такому человеку привычны причуды друзей и знакомых, находящихся под влиянием любви. Он может и сам предвкушать это чувство с непостижимым нетерпением. Но это такой предмет, в котором мыслителю не помогут докопаться до истины ни его собственная интуиция, ни поведение окружающих. Пожалуй, о любви невозможно ни придумать, ни написать ничего толкового, не опираясь на собственный опыт. Мне вспоминается анекдот про одного французского теоретика, который горячо отстаивал некую точку зрения по этому вопросу в своем литературном кружке. Ему возразили, что он никогда не испытывал любви. Тогда этот человек поднялся, покинул общество и дал зарок не возвращаться, пока не восполнит пробел. «Ну что ж, – заметил он, появившись там в следующий раз, – теперь я готов продолжить дискуссию». Возможно, он и не слишком глубоко вник в суть предмета, но эта история указывает на верный подход и может служить ориентиром для читателей моего очерка.
Когда же наконец пелена спадает с глаз, не без некоторого замешательства человек обнаруживает, что обстоятельства совершенно изменились. Ему теперь приходится иметь дело с сильными эмоциями вместо привычных легких симпатий и антипатий, которыми до сих пор были наполнены его дни. Он открывает у себя способность страдать и радоваться, о чем прежде и не подозревал.
В нашем скучном и благоразумном мире влюбленность – единственное иррациональное приключение, которое кажется нам чем-то сверхъестественным. Следствие здесь совершенно несоразмерно причине. Двое – возможно, не блещущие красотой и обаянием, – встречаются, обмениваются мимолетными взглядами и парой фраз. Подобное случалось с каждым из них десятки раз без особых последствий. Но в этот раз все происходит иначе. Они мгновенно впадают в то состояние, когда другой человек становится самой сутью и центром мироздания, одной своей улыбкой разрушая все тщательно выстроенные теории. Все помыслы моментально оказываются связанными с этим главным предметом, и даже самые обыденные заботы о своем облике превращаются в акты поклонения, а любовь к жизни – в желание пребывать в одном мире с таким дорогим и желанным созданием. И все это время друзья и знакомые потрясенно наблюдают за происходящим, в полном недоумении спрашивая друг друга: «Что он нашел в этой особе?» или «Что она в нем разглядела?». С полной уверенностью могу вам сказать, джентльмены: ответа у меня нет. Что до меня, я решительно не в силах постичь женских вкусов. Ладно бы еще Аполлон Бельведерский вдруг ожил и сошел с пьедестала, поражая взор своим божественным обликом. Но среди тех убогих недоразумений, которые называют себя мужчинами и несут всякую чепуху за обеденным столом, я не встречал ни одного, кто казался бы достойным зажечь искру любви. Да и не читал о таких – разве что о Леонардо да Винчи и, пожалуй, Гёте в его юные годы. В вопросе о женщинах я придерживаюсь несколько иного мнения; но, увы, здесь у меня чисто мужской взгляд.
Во многих других вопросах можно подкараулить Судьбу, приставить ей нож к горлу и добиться исполнения желаемого. Упорный труд, возвышенные размышления, дух авантюризма и многое другое из духовного меню доступны почти всем, кто обладает толикой отваги и терпения. Но далеко не каждому дано влюбиться. Вспомните, в какое затруднительное положение попал Шекспир, когда королева Елизавета попросила его изобразить Фальстафа влюбленным. Я не верю, что Генри Филдинг когда-либо испытывал это чувство. То же впечатление производит Вальтер Скотт, не считая пары эпизодов в «Роб Рое». А ведь это великие имена и, что еще важнее, сильные, полнокровные, энергичные и благородные натуры, от которых можно было бы ожидать обратного. Что же касается бесчисленной армии безынициативных приспособленцев, захвативших нашу планету, то представлять их в состоянии любовного томления просто абсурдно. Мокрая тряпка не горит, а слепой человек вряд ли придет в восхищение от романтических пейзажей. Помимо прочего, многие из тех, кто достоин любви, разминулись в этом мире, либо их пути пересеклись под несчастливой звездой. А еще существует волнующий и критический момент признания, на которое нужно решиться. Из-за робости или отсутствия подходящего случая добрая половина любовных историй так и не достигает этой стадии, а еще по меньшей мере четверть на ней завершаются. Есть, конечно, ловкие люди, которым удается подготовить почву и объясниться в самый подходящий момент. Встречаются и решительные личности, которые выдерживают отказ за отказом, и если им потребуется сделать предложение сорок раз, то они будут невозмутимо делать это перед всем изумленным миром, пока не получат положительный ответ. Осмелюсь заметить: будь я женщиной, мне бы, вероятно, хотелось выйти за того, кто способен на такую настойчивость, но не за того, кто уже проявил ее на деле. Это несколько унизительно и даже грубовато, а браки, в которых одну из сторон берут измором, едва ли могут служить приятной темой для размышлений. Любовь должна встречать любовь с распростертыми объятиями. Воистину идеальной можно назвать историю, в которой двое погружаются в чувство вместе, шаг за шагом, с замиранием сердца, словно дети, отважившиеся войти вместе в темную комнату. С момента первой встречи, когда сердца их пронзает взаимный интерес, с растущим восхищением и смущением они должны видеть отражение своих собственных переживаний в глазах друг друга. Им не нужны объяснения в любви; их чувство настолько взаимно, что, едва распознав его в себе, мужчина безошибочно угадывает его и в душе женщины.
Эта простая случайность – влюбленность – столь же благотворна, сколь и поразительна. Она останавливает время, опровергает бесстрастные и циничные умозаключения, пробуждает дремлющую чувственность. Прежде человек считал, что лучше не верить в существование радостей, недоступных ему; так он отворачивался от ярких, солнечных сторон жизни и приучал себя замечать лишь обыденное и скучное. Он довольствовался прозаическим идеалом и лишался многих своих качеств от их неупотребления; и если был молод, остроумен или красив, то намеренно пренебрегал этими преимуществами. Он становился последователем того, что в старой куртуазной поэзии изящно называлось nonchaloir – изысканной отстраненностью, и в причудливом смешении чувств – в порыве самоуважения, эгоистичном стремлении к свободе и изрядной доле страха, с которым благонравные люди относятся к серьезным увлечениям, – уклонялся от прямого жизненного пути, погрузившись в отдельные избранные занятия. И вот он, подобно святому Павлу, сброшен со своего пьедестала наигранного равнодушия. Его сердце, привыкшее размеренно отсчитывать секунды, вдруг подпрыгнуло и стало биться часто и неровно. Кажется, будто до этого момента он вовсе не слышал, не чувствовал и не видел; судя по его воспоминаниям, прежнюю жизнь он провел между сном и явью или в отрешенной глубокой задумчивости. Его смущает щедрость собственных чувств, он часто улыбается в одиночестве и вдруг приобретает привычку рассеянно созерцать луну и звезды. Но прозаику нет нужды рисовать полную картину этого гиперболизированного состояния ума, это уже сделано, и притом превосходно. «Аделаида»[18], «Мод» Теннисона и некоторые песни Гейне дадут вам исчерпывающее представление об этом упоительном солнечном чувстве. Ромео и Джульетта – еще один пример пылкой влюбленности, хотя, как мне сказали, некоторые немецкие критики придерживаются иного мнения – вероятно, те же, кто пытается уверить нас, что Меркуцио был скучным парнем. Бедняга Антоний[19] точно был влюблен, тут ошибки быть не может. Даже несколько картонный Мариус в «Отверженных» представляет собой интересный случай, достойный внимания. Многие герои Жорж Санд влюблены до беспамятства, то же можно сказать и о персонажах Джорджа Мередита. В общем, на эту тему есть что почитать. Молодой человек, если он от природы восприимчив к любви и душа его способна откликнуться на ее зов, порой может войти с помощью искусства в ту землю Беулах, что лежит у границы Рая, откуда виден Город Любви. Там он сможет провести некоторое время, взращивая восхитительные надежды и опасные иллюзии.
Одно явление, сопровождающее страсть при ее зарождении, поистине трудно объяснить. Случается (я и сам не вполне понимаю, каким образом), что влюбленный, испытывая безмерную радость от всех проявлений жизни – от сна и бодрствования, от движения и дыхания, от самого существования, – начинает воспринимать свое счастье как благо для всего мира и высочайшую личную заслугу. Человечеству никогда не хватало смирения допустить, что грохот его войн, ведущихся горсткой юнцов на задворках мира, не отзывается громогласным эхом в небесных чертогах. Точно так же каждому, у кого в груди бушует буря чувств, кажется, что она непременно должна затрагивать и окружающих. Двое влюбленных настолько очарованы друг другом, что полагают, будто их восторг должны разделять и все остальные. Они почти готовы вообразить, что и небо голубеет, и солнце светит именно благодаря им и их любви. И действительно, погода обычно благоволит влюбленным… По сути, хотя счастливец и испытывает добрые чувства к представителям своего пола, в его поведении нередко проскальзывает высокомерие. Если люди становятся самонадеянными и напыщенными от таких вещей, как герцогский титул или папский престол, то едва ли они выдержат такое головокружительное возвышение без намека на некоторое чванство, ведь любить и быть любимым в ответ – главная жизненная вершина. Оттого счастливые избранники довольно снисходительны в общении с другими мужчинами. Чрезмерно острое чувство страсти и значимости бытия едва ли способствует простоте манер. К женщинам они испытывают чувства самые благородные, чистые и великодушные, словно каждая из них Жанна д’Арк, но это не сказывается на их поведении – оно остается грандисоновским[20] с налетом напыщенности и самодовольства. Трудно сказать, нравится ли женщинам подобное обращение, но, признаться, после размышлений над романом «Даниэль Деронда» Джордж Элиот я оставил попытки понять, что им по душе.
Это возвышенное и одновременно смешное суеверие влюбленных, будто их счастье каким-то образом благословляет окружающих, служит по крайней мере одной цели – оно помогает сохранять любовь щедрой и великодушной. К тому же это суеверие не совсем беспочвенное. Влюбленные часто проявляют живейший интерес к другим романтическим парам. Они испытывают смесь жалости и одобрения, наблюдая за теми, кто подражает величию их собственных чувств. В пьесах действует негласное правило: пока молодые господа ухаживают друг за другом на террасе, между лакеем и поющей горничной разворачивается грубоватый флирт и зарождается легкий, поверхностный вид любви. Поскольку в воображении люди обычно отводят себе главные роли, читатель может провести параллель с реальной жизнью, не рискуя сильно ошибиться. Короче говоря, они совершенно уверены, что чужая любовная история не так глубока, как их собственная, но им чрезвычайно приятно наблюдать за ее развитием. Любовь как зрелище, несомненно, привлекает многих, даже не принадлежащих к этому братству. Сентиментальная старая дева, с упоением следящая за чужими любовными историями, – излюбленный персонаж романистов. И нужно быть абсолютно черствым созданием, чтобы смотреть на это милое безумие без снисхождения и сочувствия. Есть вещи, обладающие непреодолимой привлекательностью для людей: природа удивительным образом пленяет наши сердца – даже самый занятой человек порой замирает перед величественным закатом; и точно так же, как бы миролюбивы или хладнокровны вы ни были, невозможно остаться равнодушным, читая о жарких сражениях или встречая влюбленную пару на уединенной тропинке.
Даже если эта идея благотворной радости и неприменима к миру в целом, в отношениях между влюбленными она – несомненная истина. Делать добро и делиться им – главное стремление любящего сердца. Именно счастье другого приносит ему наивысшее удовольствие. Невозможно распутать клубок эмоций – гордости, смирения, сострадания и страсти, – которые пробуждает взгляд, исполненный счастливой любви, или нежданная ласка. Стремление выглядеть красивым – пригладить волосы, блеснуть в разговоре, подчеркнуть достоинства своего характера и впечатлить других – это не только самовозвеличивание, но и изысканная дань уважения. Именно ради нее влюбленные и совершают подобные действия, ибо сущность любви – доброта, которую, наверное, точнее будет назвать страстной добротой: это доброта, если можно так выразиться, доведенная до безумия, ставшая настойчивой и неудержимой. Тщеславие в сугубо личном смысле исчезает без следа. Влюбленный испытывает опасное удовольствие, обнаруживая перед избранницей свои слабости, одну за другой, и наблюдая, как она их принимает и прощает. Ему хочется убедиться, что его любят не за то или иное достоинство, а такого, какой он есть, – или такого, какого он способен показать другому. Создать картину «Брак в Кане Галилейской» или написать четвертый акт «Антония и Клеопатры», надо полагать, было очень непросто, однако перед каждым в этом мире, кто берется объяснить кому-то свой характер, стоит еще более трудная художественная задача. Слова и поступки легко вырвать из истинного контекста, а ведь это единственный язык, который доступен нам для общения. И владеем мы им, как правило, довольно скверно. К лучшему ли, к худшему ли, люди неверно толкуют наши намерения и оценивают чувства. Обычно мы спокойно принимаем это и не переживаем о том, что нас неправильно понимают болтливые кокетки. Но, оказавшись во власти любви, мужчина считает делом чести развенчание всех сомнений. Он не может допустить, чтобы лучшая из женщин заблуждалась в столь важном вопросе, а гордость восстает против того, чтобы быть любимым по ошибке.
Он обнаруживает в себе глубокое нежелание оглядываться на свое прошлое. Воспоминания обо всем, что было в его жизни до появления возлюбленной, – правах и обязанностях, былых удачах и настроениях – требуют от него немалого усилия воли, преодоления внутреннего сопротивления. Осознание того, что он растратил годы, не ведая о единственно важном, что мог с удовольствием думать о других женщинах, ложится на его самоуважение почти непосильным грузом. А мысль о другом – ее – прошлом терзает душу, как незаживающая рана. То, что он сам создавал видимость полноценной жизни в те пустые, никчемные дни до судьбоносной встречи, уже достаточно прискорбно. Однако представить, что и она позволяла себе такую же вольность, просто немыслимо.
Многие порицают ревность, считая ее искусственным чувством, к тому же очень неприглядным. Вряд ли это справедливо, ибо чувство, которое она сопровождает, словно угрюмый придворный, тоже искусственно в том же смысле и в той же степени. Полагаю, это возражение об искусственности подразумевает, что ревность не всегда была свойственна человеку, что она не входила в тот скромный набор чувств, с которым он начинал свой путь в мире, а появилась в лучшие времена и у более разносторонних натур. Однако то же самое верно для любви, дружбы, патриотизма, восхищения так называемыми красотами природы и большинства других достойнейших эмоций. Любовь, в частности, не выдерживает никакого исторического анализа: для всех, кто с ней столкнулся, она – один из самых неоспоримых фактов в мире; но стоит задаться вопросом о ее сущности в другие эпохи и в других странах, например в Древней Греции, как возникают странные сомнения, и все кажется настолько расплывчатым и изменчивым, что даже сон в сравнении с этим выглядит образцом логики. Так или иначе, ревность – одно из следствий любви; нравится вам это или нет – дело вашего вкуса, но она существует.
Однако то, что мы испытываем, размышляя о прошлом любимых, – это не совсем ревность. Пачка писем, найденная после многих лет жизни в счастливом союзе, не вызывает чувства неуверенности в настоящем, но все же причиняет острую боль. У счастливой пары не возникает вульгарных сомнений друг в друге, но сама мысль о существовании обоих до момента их встречи кажется чем-то неделикатным. Чтобы все было идеально, им следовало бы родиться одновременно, в тот самый миг, когда возникло связавшее их чувство. Тогда все действительно было бы простым и совершенным, без оговорок и задних мыслей. Тогда они понимали бы друг друга с недостижимой иначе полнотой. Между ними не было бы преграды из воспоминаний и ассоциаций, которыми невозможно поделиться. Их не терзали бы сравнения, от которых стынет кровь. И они знали бы, что не потеряли ни мгновения и провели вместе столько времени, сколько было возможно. Ведь помимо страха перед разлукой, которая ждет их в будущем, влюбленные чувствуют гнев и нечто вроде угрызений совести, когда думают о той разлуке, в которой они пребывали до своего знакомства. Кто-то писал, что любовь заставляет верить в бессмертие, ибо кажется, что в одну жизнь просто невозможно вместить столь великую нежность, и невозможно представить, что существование самого сильного из наших чувств ограничивается лишь несколькими годами. Действительно, кажется странным, что столь глубокое чувство обречено на такую краткость; но, если вспомнить другие примеры из жизни, нельзя считать это совершенно невозможным.
«Слепой мальчишка с луком»[21], который встречает нас в старых голландских садах, со смехом пускает свои стрелы в мимолетные поколения смертных. Но как бы быстро он ни стрелял, его жертвы растворяются в вечности; кто-то исчезает прежде, чем его настигнет стрела; кому-то хватает времени лишь на один жест и страстный возглас; все они существуют лишь мгновение. Когда уходит поколение, когда завершается спектакль жизни, когда изодранный в клочья занавес тридцатилетней драмы опускается на мировой сцене, мы спрашиваем себя: что же стало с теми великими и непреходящими чувствами, с теми влюбленными, что в прекрасной своей наивности не признавали законов смертного существования? И видим лишь пару старомодных песен, горстку поступков, достойных упоминания, да нескольких детей, унаследовавших черты своих родителей.