Говорят, надежда не покидает нас ни на одном этапе нашего бытия. С первого и до последнего дня, несмотря на горькие разочарования, мы продолжаем рассчитывать на удачу, крепкое здоровье и благоприятное стечение обстоятельств, причем с такой уверенностью, что не считаем нужным пытаться их заслужить. Мне кажется маловероятным, что я когда-нибудь смогу писать, как Шекспир, командовать армией, как Ганнибал, или прославлюсь на стезе добродетели, как Марк Аврелий; и все же бывают дни, когда, подталкиваемый надеждой, я готов поверить, что соединю все эти достоинства в своей персоне и предстану перед потомками, осененный божественными почестями. Нет ничего настолько невероятного, что мы не могли бы примерить это на себя. В отношении себя, своих устремлений и прегрешений мы по собственной воле с детства пребываем в восхитительной неопределенности. Вспомните Тома Сойера с его желанием: «Ах, если б можно было умереть – не навсегда, а на время!» Или, еще лучше, двух «пиратов» из той же книги, решивших в душе, что в этом качестве «они не запятнают себя таким преступлением, как кража». Именно так мы мыслим в детстве. А наше детство закончилось… когда? Не думаю, что в двадцать лет, и, пожалуй, не в двадцать пять и даже не в тридцать. Смею предположить, говоря совсем откровенно, что мы все еще пребываем в этой идиллической поре. Ибо подобно тому, как весь род человеческий после веков цивилизации все еще сохраняет некоторые черты своих предков-варваров, так и отдельно взятый индивидуум не вполне расстается с юностью, даже когда уже стар, почитаем и стал лорд-канцлером Англии. Мы прокладываем свой путь сквозь годы примерно так же, как армия, вторгшаяся в бесплодную землю; достигнутый нами возраст мы удерживаем лишь как форпост, сохраняя связь с глубоким тылом и исходной точкой нашего марша. Там наша истинная база – не только начало пути, но и неиссякаемый источник наших способностей; и дедушка Уильям может при случае удалиться в зеленый зачарованный лес своего детства.

Неувядающая детская надежда и ее упорная иррациональность отчетливо проявляются в нашем поведении. В «Путешествии пилигрима в Небесную страну»[13] есть персонаж, некий мистер Празднолюбец; полагаю, каждый из нас хорошо знаком с кем-то подобным – с тем, кто славится неистощимым оптимизмом, который не покидает его вплоть до самого поражения и даже после; с тем, кто, хоть жизнь убеждает его в обратном на протяжении восьмидесяти лет, продолжает верить, что можно заниматься пиратством и при этом не запятнать себя кражей. Каждый наш грех – последний, каждое первое января – поворотный момент в нашей судьбе. Любое явное действие прежде всего видится как алхимическое по своей способности все изменить. Пьяница дает зарок – не может быть, чтобы он не помог. Сколько лет мистер Пипс[14] давал свои маленькие обеты и нарушал их? Однако же никто не слышал, чтобы он в конце концов потерял веру в себя. Именно такими способами мы пытаемся укрепить решимость, возникшую под влиянием момента, подобно согласию трусоватого человека обратиться к дантисту, лишь когда у него разболелся зуб.

Но, увы, установив веху в высшей точке прилива, нельзя ни предотвратить, ни отсрочить неизбежный отлив. В сфере нравственности не бывает магических превращений; и даже «священный обряд» бракосочетания не меняет мужчину. Это горькая истина, но в ней есть привкус парадокса. Ибо в браке есть нечто столь естественное и заманчивое, что этот шаг кажется простым и легким; он обещает навсегда похоронить множество мучительных забот: сулит обеспечить нас постоянным и близким спутником на всю жизнь; открывает радужные перспективы благословенной пассивной любви вместо активной и благословляющей; к нему приходят не только через восторги ухаживания, но и через публичную церемонию и некоторое количество подписей под официальными документами. Человек, естественно, полагает, что просто не имеет права не быть добрым, удачливым и счастливым в стенах столь величественной крепости.

И все же, пожалуй, нет в жизни мужчины поступка более безрассудного и опрометчивого, чем брак. Представим, что годами вы распоряжались своей жизнью самым небрежным образом. Ваши успехи, осмелюсь предположить, были не более впечатляющими, чем у святого Павла или Горация; подобно им, вы стремились к добру, но были не в силах достичь своей цели; подобно им, творили зло, которое презирали. Вы просыпаетесь ночами в горячем (или холодном – в зависимости от вашей телесной конституции) поту, с мрачным изумлением вспоминая свои непростительные слова и поступки. Порой у вас возникает искушение выйти из этой жизненной карусели, подобно игроку, который бросает незадавшуюся партию в бильярд. Вы утешаетесь мыслью о том, что сами страдаете сильнее всего от своих проступков, что вы, как говорится, не враг никому, кроме себя. А потом вы осознаёте, сколько прекрасного, достойного, мудрого и доброго было в других ваших поступках; вам кажется, ничто не может устранить это противоречие – и вы совершенно правы. Если вы зрелый мужчина, то просто замолкаете, стиснув зубы; а если находитесь только в процессе взросления, то считаете, что ваш случай совершенно особый и вы вовсе не виноваты в том, что ваша жизнь складывается так неудачно.

Пусть будет так. Давайте примем эти оправдания; искренне согласимся, что вы не враг никому, кроме себя; признаем, что вы своего рода моральный калека, неспособный к добру, и будем относиться к вам с безраздельным состраданием, которое приличествует такой судьбе. Но есть одна вещь, которая при таких условиях совершенно неприемлема, которую просто невозможно одобрить, – ваш брак. Да, именно так! Посудите сами: вы странным образом не сумели совладать даже со своей собственной жизнью, и вот уже решились взять на себя ответственность за чужую? Не были верны даже в малом, но почему-то мните себя достойным взять в управление десять городов[15]. Этот шаг лишает вас всех оставшихся утешений и оправданий. Вы больше не довольствуетесь тем, что вы враг только себе; вы собираетесь стать врагом и своей жене. До сих пор вы находились в подчиненном положении, наносили жестокие удары направо и налево, но несли лишь половину ответственности, поскольку попали в эту битву не по своей воле. Теперь, похоже, вам придется взять все в свои руки: жизнь дал вам Бог, но женитесь вы сами; и за все, что терпит ваша жена, не отвечает никто, кроме вас. Нужно быть абсолютно уверенным в своих знаниях, чтобы вести кого-то через опасное ущелье; в этой жизни вы вечно сбивались с пути и до сих пор сожалеете о последствиях этого, и все же решительно хватаете руку жены и вслепую тащите ее за собой к гибели. Заметьте, это ваша жена, вы выбрали ее сами. А теперь делаете ту, чьего счастья желаете больше всего, своей жертвой. Вы бы искренне предостерегли ее от прогулки по шаткому мосту или от неудачного вложения денег. Если бы она собиралась выйти замуж за кого-то другого, с каким трепетом вы бы беспокоились о ее судьбе! Будь она просто вашей сестрой, к которой вы не питали бы и половины этих чувств, – разве вы доверили бы ее будущее такому человеку, как вы?

Жизнь меняется для того, кто вступает в брак; больше нет тенистых тропинок, где можно беззаботно прогуливаться, – теперь перед вами лежит долгая, прямая и пыльная дорога, тянущаяся до самой могилы. Праздность, которая часто привлекательна и даже уместна в холостяцкой жизни, начинает выглядеть иначе, если появляется супруга, которую нужно содержать. Представьте, что после свадьбы с вами случится одна из тех маленьких оплошностей – ведь то, что произошло в минувшем ноябре, вполне может повториться и в феврале следующего года. Возможно, в тот момент они вас раздражали, поскольку вы не имели в виду ничего такого, но вообразите, как они будут терзать вас в будущем, разрушая покой вашей супруги и ее доверие к вам! Тысяча неприятных мелочей происходили в сумеречных уголках вашей жизни, и вы просто закрывали на это глаза и не утруждали себя угрызениями совести; вы встречали свои неудачи легким кивком – и шли дальше своей дорогой. Но время, когда вы могли позволить себе такую отстраненность, миновало. Вы сознательно ввели свидетеля в свою жизнь, на арену этих поражений, и больше не можете отворачиваться от неприглядных эпизодов – вам придется смотреть им в лицо и называть их своими именами. И ваш свидетель не только судья, но и жертва ваших прегрешений; она не только может наложить на вас суровые кары, но и сама вынуждена будет с болью в сердце разделить с вами их бремя. Заметьте вновь, насколько безрассудно вы выбрали на роль своего соглядатая именно ту, чье уважение цените превыше всего, ту, которую уже успели убедить, что вы лучше, чем есть на самом деле. Возможно, вы считаете, что и прежде у вас была совесть и вы верили в Бога, но что значит совесть в сравнении с совестью перед женой? Мудрецы былых времен воздвигали статуи богам и сознательно жили под взором их мраморных очей. Божество наблюдало за ними во время трапезы и стояло у изголовья их ложа по утрам; во всех древних городах, где они торговали, играли на свирели и состязались, можно было встретить символы того, что лежит за пределами человеческого понимания. Нравственность преподавалась негромким языком искусства, со всей его честностью и в то же время деликатностью. Тому же, если угодно, учит и брак – только его уроки намного болезненней, – когда женщина, которую вы почитаете, плачет от вашей черствости или краснеет от стыда за ваш проступок. Бедные девушки в Италии поворачивают своих нарисованных Мадонн лицом к стене – вам же не скрыться от глаз жены. Брак – это приручение ангела-летописца, ведущего записи всех ваших дел. После женитьбы вам придется вести добродетельную жизнь – другого выхода просто нет, даже самоубийство не поможет.

Женатому мужчине быть добродетельным намного сложнее, чем холостяку, ведь в браке нужно воплотить два идеала. Девушка, разумеется, и прежде жила словно в стеклянном доме, под пристальным присмотром строгих родственников, чье слово – закон; ее приучают поступаться своим мнением и беспрекословно подчиняться дорогому папеньке; позже она с удивительной скоростью меняет свои установки и начинает смотреть на все с позиции мужа. Ее мораль слишком часто определяется предписаниями и стремлением соответствовать ожиданиям. Но холостяк, вкусивший и самостоятельности, и свободы, привык выносить моральные суждения в соответствии со своей природой. Он сам решал, что в его глазах считается грехом, а значит, грешил только тогда, когда действовал вопреки своему твердому убеждению; огонек, освещающий его путь, был, возможно, тусклым, но единственным. Теперь же, когда два разных человека, каждый со своим нравом и образом мыслей, соединяют свои судьбы, на смену этой сравнительной определенности приходит хитросплетение противоборствующих установок. Уже недостаточно полагаться лишь на собственное видение жизни; неизбежно приходится советоваться с другим, причем тот, кто сильнее, не должен обижать более слабого. Единственный немощный брат, которого я готов принимать во внимание, – это (простите мне такую несообразность) моя жена. Ради нее, и только ради нее, я должен отступать от своих праведных принципов и сходить с прямой дороги. Как же в атмосфере постоянных уступок сохранить честь и не скатиться к постыдному потаканию слабостям? Как устоять перед мольбами любви? Как вам, проповедовавшему вольность нравов, превратиться в строгого блюстителя правил и после стольких лет беспорядочной жизни притворяться героем перед лакеем, который давно вас раскусил? В этом искушении взаимного потворства кроется особая опасность для нравственности в супружеской жизни. День ото дня супруги удаляются от первоначальных идеалов, опускаясь все ниже и ниже и какое-то время вполне довольствуются их искаженными подобиями. Но однажды Любовь пробуждается, оглядывается по сторонам и видит: ее герой превратился в обрюзгшего старого грубияна, которого не интересует ничего, кроме бокальчика грога, а героиня утратила свое ангельское сияние; разочарованная, Любовь улетает прочь.

К тому же муж в таких союзах, как ни странно, обычно принадлежит к мужскому полу, а жена, что не менее удивительно, – к женскому; и, хоть такой брак и получается довольно крепким, это и без того сомнительное предприятие окружает дополнительная завеса непонимания. К женщинам, на мой взгляд, это относится реже, чем к мужчинам; впрочем, рискну предположить, что придерживался бы противоположного мнения, будь я сам женщиной. Во всяком случае, все мы более или менее полностью принадлежим к одному из этих лагерей, и даже мужчина, который восхищает представительниц противоположного пола своим женственным взглядом на вещи, часто отпугивает поклонниц внезапными проявлениями грубой мужской сущности; а самая мужественная и прямолинейная из женщин однажды, к вашему удивлению, раскроется, словно подзорная труба, обнаруживая слой за слоем новые, непредвиденные стороны своей личности. Увы, мужчина, даже зная, что эта женщина в глубине души искреннее его самого, обречен беспомощно блуждать в лабиринтах ее многогранной натуры в поисках истины! Качества, присущие одному полу, неизменно удивляют представителей другого. Между латинскими и тевтонскими народами существуют такие же расхождения, которые не преодолеть даже при самой горячей симпатии. В тех «благих», упрощенных, шаблонных толкованиях устройства жизни, которые ходят среди нас под видом мудрости старших, эта сложность разрешается с помощью благочестивой лжи. Например, если перед нами молодая дама с ангельскими чертами, которая почти ничего не ест, целыми днями играет на фортепиано и восхитительно поет в церкви, требуется откровенное неверие, ложно называемое цинизмом, чтобы заподозрить в ней дьяволенка. Однако этого действительно нельзя исключить: она может оказаться сплетницей, лгуньей и воровкой; может питать пристрастие к бренди и не иметь сердца. Мои комплименты Джордж Элиот за ее Розамонду Винси; неприглядную сатиру она облагородила с помощью образа Лидгейта; и эта сатира была очень полезна для воспитания юношей. Доктрина превосходства женщин, какой бы рыцарской она ни была, столь же труслива, сколь и лжива. Лучше смотреть правде в глаза и знать, что, вступая в брак, вы принимаете в свою жизнь создание с равными, хоть и непохожими на ваши, слабостями; чье слабое человеческое сердце бьется не более мелодично, чем ваше собственное.

Однако либеральное образование стремится не только затуманить знания одного пола о другом, но и преувеличить естественные различия между ними. Человек – существо, живущее не хлебом единым, но преимущественно расхожими фразами; и маленькая трещина между полами удивительным образом расширяется лишь оттого, что девочек учат одним прописным истинам, а мальчиков – совсем другим. Жизненный опыт первых намеренно ограничивают узкими рамками и прививают им очень жесткие принципы, определяющие их суждения и поступки; вторым же предоставляют гораздо больше свободы в познании жизни, и правила их поведения, соответственно, не так строги. Детей учат следовать разным добродетелям, ненавидеть разные пороки и стремиться к совершенно разным идеалам, в том числе и в отношении друг друга. Какого же результата можно ждать от такого подхода? Если лошадь понесла, а два растерянных седока в двуколке хватаются каждый за свою вожжу, нам совершенно ясно, что этот экипаж закончит свой путь в придорожной канаве. Поэтому, когда я вижу неопытных юношей и наивных девушек, закружившихся в ритме брачного танца под звуки флейт и скрипок, которые заключают серьезнейший договор и вступают в совместную жизнь с такими чудовищно расходящимися представлениями, то удивляюсь не тому, что некоторые из них терпят крушение, а тому, что кто-то вообще достигает гавани. То, что юноша совершает почти с гордостью, считая мелким мужским грешком, у девушки вызывает отвращение – для нее это унизительный порок; то, что для нее лишь здравомыслие и житейский расчет, он с негодованием отвергает как нечто постыдное. И в этом море противоречий должна проложить свой путь неопытная пара, каким-то образом ухитрившись сохранить взаимную любовь и даже, прости господи, уважение; и быть готовыми, когда придет время, воспитать следующее поколение мужчин и женщин, которые унаследуют не только их положение, но и все те же неразрешимые противоречия.

И все же, как бы то ни было, мужчина, отвергающий брак, подобен тому, кто бежит с поля битвы. Избегать случая проявить свои добродетели – худшее поражение, чем смело броситься вперед и пасть в бою. Можно молить Бога, чтобы он не вводил нас в искушение, но недопустимо уклоняться от тех испытаний, что уже посланы нам. Благороднейший отрывок в одной из благороднейших книг этого века – тот, где старый папа римский видит величие не только в испытании, которое выпало молодому герою, но даже в его частичном падении и неполной победе[16]. В отсутствие такого мужества, пожалуй, лучше вовсе не иметь совести. Но учить бегству и указывать на опасности, дабы человек действовал более осмотрительно, – это совершенно разные вещи. Истинный же смысл моих рассуждений в том, что следует отбросить опасения и принять сияющую и отважную добродетель – Веру. Надежда – это юный сорванец, что действует вслепую, очертя голову, но при этом очаровывает своей непосредственностью; с ним хорошо гоняться за журавлями в небе; Вера – это степенный, опытный, но доброжелательный муж. Надежда живет неведением; Вера смотрит на мир открытыми глазами и опирается на знание нашей жизни, признаёт власть обстоятельств над нами и понимает, как ненадежны бывают человеческие обещания и как хрупка человеческая решимость. Надежда ждет безоговорочного успеха, а Вера предполагает неудачу и почетное поражение считает формой победы. Надежда – старая добрая язычница, Вера же выросла в христианские времена и рано научилась смирению. Человек, живущий надеждой, негодует, что не может в мгновение ока взлететь на вершину изящества и добродетели; а тот, кто исполнен веры, сознаёт свои слабости, но обретает уверенность, видя, как с течением времени ему удается сохранять крупицы чести. В первом случае он ожидает в жены ангела; а во втором знает, что супруга подобна ему самому – такая же заблуждающаяся, легкомысленная и непостоянная, но в ее душе, как и в его собственной, сквозь недостатки пробивается свет добродетели, а несовершенства лишь придают ей особое очарование. С надеждой можно смело отправляться в школу, но прежде, чем жениться, следует постичь противоречивую мудрость жизни: куклы набиты опилками, и все же это прекрасные игрушки; надежда и любовь устремлены к недостижимому совершенству, но, если твердо держаться их, становятся солью земли и посохом, на который можно опереться и в долине смертной тени; вы сами, полные недостатков, совершенны, так сказать, в своем несовершенстве, однако в вас все же есть нечто, достойное любви и бережного отношения. И хотя большая часть человечества далека от идеала, всегда найдется та, кто при более внимательном и благожелательном рассмотрении преподаст вам важный урок, станет примером для подражания и достойной спутницей жизни. С такими мыслями вы будете всегда осознавать собственное несовершенство и легко мириться с недостатками своей подруги. Более того, вы будете ценить свою способность видеть эти недостатки; ибо парадоксальным образом именно изъяны супругов побуждают их непрестанно совершенствоваться и находить все более возвышенные основания для своей любви. А среди череды разочарований всегда будут вспыхивать искры подлинных добродетелей, даруя утешение и новые силы.