Ли Ильчхоля распределили помощником машиниста грузового поезда на линию Кёнсон – Пусан. Он уезжал из Ёнсана или Ёндынпхо в Тэджон, а потом возвращался, но иногда по графику смен ночевал в Тэджоне и ехал дальше в Пусан, где тоже ночевал, прежде чем отправиться в обратный путь. То есть его по полнедели не бывало дома. Когда он впервые зашел на вокзале в служебный зал ожидания, там у печки сидел, прихлебывая зеленый чай, слишком высокий для японца, суховатый мужчина тридцати с чем-то лет. Мужчина посмотрел на Ильчхоля, открывшего стеклянную дверь с переплетом, и спросил:

– Ты новенький?

– Да, получил распределение на грузовой поезд.

– Где проходил стажировку?

– На линии Кёнсон – Инчхон.

– Да ты везунчик!

Мужчина спросил, как его зовут, и, когда Ли Ильчхоль ответил, озадачился:

– И… И… И-ры-чхо-ры – твое имя трудно выговорить. Можно, я буду звать тебя просто Ли-сан?

– Да, все меня так и называют.

– Отлично. А я Хаяси.

Хаяси был машинистом. Машинистам полагалось появляться за два – два с половиной часа до отправления поездов. Сначала они заходили в центральный офис, получали назначения на маршруты, выслушивали инструкции по транспортировке грузов. А потом в служебном зале ожидания присоединялись к своим помощникам. В зале ожидания, где собирались машинисты и помощники машинистов разных линий, стояла суматоха, но, когда все уходили к поездам, в помещении становилось совсем пусто, будто там никогда никого и не было. Хаяси протянул Ильчхолю карманные часы. Такие часы выдавались всем машинистам и помощникам машинистов. Время на часах было выставлено с точностью до секунды. Машинисты, недавно приступившие к обязанностям, обычно сортировали по линиям локомотивы на таких крупных станциях, как Намдэмун, Ёнсан, Ёндынпхо, и у них были деревянные таблички с номерами линий и номерами локомотивов. Хаяси встал.

– Ёси! [63] Пойдем!

Они вышли из зала ожидания, спустились с платформы, у которой останавливались пассажирские поезда, пересекли пути и поднялись туда, где тянулись склады и ожидали своей очереди грузовые поезда. Хаяси точно знал, куда идти. Рабочие выносили со склада товар, на тележках везли его к грузовой платформе, а потом перетаскивали в вагон. Какой-то мужчина, стоявший на платформе грузового двора, подбежал к Хаяси поздороваться. Он был в рабочей одежде и фуражке, с обмотками на ногах. И поприветствовал Ильчхоля по-японски. Хаяси, покивав, пояснил:

– Ли-сан, этот человек – угольщик, он будет твоей правой рукой. Как, ты сказал, твоя фамилия?

Мужчина встал навытяжку и громко ответил:

– Моя фамилия Ким.

– А, точно, Ким-кун.

Ли Ильчхоль с первого взгляда понял, что тот кореец. Изначально на каждый локомотив назначали четырех человек: машиниста, помощника машиниста, кочегара и угольщика, но потом решили, что это слишком, и оставили в локомотивной бригаде троих: машиниста, помощника машиниста и угольщика. Сообразили, что и кочегар-угольщик, и помощник машиниста могли бы выполнять по два вида работ. Помощник машиниста-кочегар Ли Ильчхоль вроде бы был по статусу ненамного выше кочегара-угольщика Кима, но на самом деле занимал совсем другое положение в социальной иерархии. Ким был все равно что чернорабочим, а Ли Ильчхоль мог впоследствии стать машинистом. Хаяси спустился с платформы и, прежде чем залезть в локомотив по железной лестнице, которая с земли казалась еще выше, спросил у Ильчхоля:

– Знаешь, что это за локомотив?

– Да, «Микадо».

– Точно. Это просто зверь! Сначала мы такие закупали в Америке, а потом, модернизировав, стали сами собирать на верфи «Кавасаки». Впечатляет? Отечественное производство!

Ильчхоль в училище все узнал про поезда, курсировавшие по Корее. Из грузовых локомотивов «Микадо» был самым большим, он весил пятьдесят тонн, развивал тягу в сорок тысяч фунт-сил, при уклоне в десять тысячных мог тащить двадцать четыре груженых вагона на скорости двадцать миль в час. Братом «Микадо» являлся пассажирский локомотив «Пасифик» – сокращенно «Паси». Локомотивы типа «Пасифик» эксплуатировались на линиях Тэджон – Мокпхо и Иксан – Ёсу, ответвлявшихся от линии Кёнсон – Пусан, а пассажирские поезда линий Кёнсон – Пусан, Кёнсон – Синыйджу и международные скорые поезда, ходившие в Маньчжурию, обслуживались другими тендерными локомотивами. Ким неподвижно стоял подле локомотива, и Хаяси сказал Ильчхолю:

– Сначала осмотрим днище и будку. Со следующего раза наружным осмотром станешь заниматься ты.

– Понятно!

Вслед за Хаяси, державшим в руке небольшой молоточек, Ильчхоль подошел к массивным колесам локомотива. Хаяси аккуратно постучал молоточком по поршневым цилиндрам, по резервуару со сжатым воздухом, проверил, хорошо ли притянуты к колесам параллели и шатуны, постучал и по ним тоже. Посмотрел, в порядке ли компрессор. Затем трое мужчин по очереди поднялись по железной лестнице в будку. Место машиниста было чуть поглубже слева, а место его помощника – справа. Спереди располагались тормозные краны, привод реверса и регулятор: толкаешь его от себя – паровой клапан закрывается, и скорость поезда уменьшается; тянешь на себя – клапан открывается, и скорость увеличивается. Посередине будки был котел, а под ним топка. Нажимаешь ногой на педаль – дверцы топки открываются в стороны; убираешь ногу – дверцы закрываются. Еще имелось два крана: один был связан с тормозами самого локомотива, а второй – с автоматической тормозной магистралью состава. С места машиниста просматривалась левая сторона путей. Перед местом помощника машиниста тоже было окно, через которое просматривалась правая сторона путей. Сзади находился угольный бункер, а под ним бак с водой, которую инжекторы перекачивали в котел. Угольщик в бункере колол уголь лопатой и бросал вперед, а когда угля накапливалось достаточно, помощник машиниста и угольщик превращались в кочегаров и по очереди кидали его в топку. Если поезд набирал скорость или поднимался по склону, уголь требовалось кидать постоянно, при этом задача опытного кочегара заключалась в том, чтобы регулировать силу огня, определяя ее на глаз. Помощник машиниста должен был выполнять обязанности кочегара, а набравшись опыта вождения, мог подменять машиниста, когда тот отдыхал. Пока Хаяси обследовал рычаги управления, Ли Ильчхоль залез на локомотив и осмотрел предохранительный клапан котла и регулятор парового колпака, постучал по песочнице, чтобы проверить, наполнена ли она.

Подошло время, и Ильчхоль посмотрел вперед на пути: крыло семафора поднялось, разрешая движение. Это означало, что никаких препятствий не было. Он вскинул руку, Хаяси открыл паровой клапан, и локомотив издал сначала свист, а потом резкий гудок, который служил сигналом отправления. Поезд тронулся. Ильчхоль, как всегда, шагнул из будки на железную лестницу, ухватился одной рукой за перила, а другую протянул вперед. У ограждения перрона его ждал с пропуском станционный служащий. Пропуск лежал в маленьком кожаном кошелечке с большой круглой ручкой. Он позволял поезду двигаться в положенное время вперед. А также подтверждал, что о следовании поезда уже сообщено по телеграфу или телефону на каждую станцию и все будет исполнено согласно расписанию: стрелки окажутся переведены, а препятствия убраны. Без пропуска не мог двигаться ни грузовой, ни пассажирский состав. Помощнику машиниста приходилось хватать пропуск, когда поезд уже набирал ход. Как кочегар начинал рабочую смену со взмаха лопаты, так помощник машиниста – с ловли пропуска. Ильчхоль сначала поддевал кошелек с пропуском полусогнутой рукой, и изгибавшаяся в воздухе круглая кожаная ручка больно хлестала его по запястью. Каждый раз у него на руке оставался красный след, словно от удара кожаной плетью, и машинисты, интересуясь, набрался ли он опыта, в шутку спрашивали: «Есть ли еще следы на запястье?» За месяц Ли Ильчхоль научился ловко хватать кошелек с пропуском пятерней.

Пропуск разрешал следовать до станции Чхонан, где от так называемой Чхонанской тройной развилки начиналась ветка Чхуннам, которая вела к равнине Нэпхо. В Чхонане предстояло подождать и перевести дух. Ночной грузовой поезд, в отличие от пассажирского, не должен был останавливаться на каждой станции и мог двигаться с равномерной скоростью. Сегодня локомотив «Микадо» тащил за собой восемнадцать грузовых вагонов и поддерживал хорошую скорость. Средняя скорость поезда составляла двадцать миль или восемьдесят ли [64]в час. Даже в ночную смену машинист на грузовом поезде в условиях монотонной работы уставал гораздо меньше, чем на пассажирском, с его постоянными остановками. Через три с половиной часа они должны были прибыть в Чхонан.

Через месяц после того, как была сформирована их бригада, машинист Хаяси стал по выезде из Кёнсона, из Ёндынпхо и приближении к Аняну или Сувону оставлять свое место, усаживаться сзади на низкий стул с мягкой подушечкой и отдыхать, прислонив голову к стенке будки. Ли Ильчхоль садился на место машиниста и брался за рычаги управления. Почти все локомотивы, что обслуживали пассажирские и континентальные поезда, были новыми, оснащенными оборудованием для автоматической подачи угля, а грузовые локомотивы на магистральных линиях – старыми, и на них огонь поддерживали угольщики и кочегары, кидая уголь лопатами. Угольщик Ким махал лопатой перед топкой, а не в бункере. Для прохождения каждого участка требовалось определенное количество топлива, и Ким, наколов в бункере достаточно угля, потом понемногу кидал его в топку. Чтобы сохранять уровень давления пара в котле, нужно было поддерживать огонь. Дно топки напоминало тарелку с плоским дном и приподнятыми краями, и уголь следовало сначала бросать по разу вправо и влево, а потом, засунув лопату поглубже, – в середину. В Управлении железных дорог поощряли угольщиков и кочегаров-стажеров: проводили среди них конкурсы с призами, чернорабочие, которые в большинстве своем были корейцами, ценили радость труда. Они как будто танцевали. Встать сбоку, зачерпнуть уголь лопатой, повернуться, броски вправо и влево, встать перед топкой, бросок вперед, раз, два, три, четыре, пять, шесть – угольщик двигался четко, словно его дергали за веревочки. Руки и ноги были расслаблены, плечи шевелились в ритме народного напева. На плавном подъеме, тянувшемся от Осана через Соджон-ри до Пхёнтхэка, имелось два перевала и два изгиба. Дальше, от Пхёнтхэка до Чхонана, железная дорога шла через равнину прямо, и можно было передохнуть. Закапал холодный зимний дождь. Поначалу Хаяси где-то тут медленно вставал со стула, потягивался, отодвигал Ильчхоля и брал на себя управление поездом, но через месяц он понял, что помощник весьма умело проходит опасный участок, и теперь зачастую просто продолжал дремать. Перед началом подъема Ли Ильчхоль, потянув шнур, дал гудок. Хаяси, конечно, проснулся от громкого звука, но притворился, что нет, и остался сидеть с закрытыми глазами. Ли Ильчхоль бросил Киму:

– Поддавай угля!

Ким затянул «Напев о горе Сингосан» и начал свой танец.

Тяжело пыхтевший поезд в начале подъема замедлился так, что человек смог бы заскочить в него на бегу. Ли Ильчхоль потянул регулятор, чтобы увеличить скорость, и обеспечил доступ воздуха к форсункам песочницы. В снежные и дождливые дни песок подавался под колеса для улучшения сцепления их с рельсами. За не таким уж высоким подъемом последовал спуск, и Ильчхоль толкнул регулятор, чтобы поезд не набрал лишнюю скорость. На поворотах колея постепенно расширялась на десять миллиметров – с тысячи четырехсот тридцати пяти до тысячи четырехсот сорока пяти миллиметров. Внешние ведущие колеса, сцепляясь с рельсом, резко скрежетали. Металлическую пыль, вылетавшую из-под колес несшегося поезда, ветер заносил в будку, машинисты говорили, что пыль «ослепляла их». Эта пыль, попадая в глаза, долго не давала их открыть, вызывала жжение и слезотечение. Члены бригады разжимали друг другу веки и выдували ее или вытирали смоченным в воде платком. Поезд с трудом преодолел перевалы и изгибы, а дальше ему предстояло ехать по прямой от Пхёнтхэка до Чхонана. Ильчхоль снова дал гудок. Когда поезд приблизился к грузовому двору станции Чхонан, Хаяси встал и взял управление на себя. На станции Чхонан мужчины, поставив поезд на запасной путь, отправились в зал ожидания. Там они час прождали, пока пройдут пассажирские поезда и грузовые поезда, выезжавшие на магистраль, а потом снова тронулись в путь. Пересекли хребет Чхарён, проехали вдоль границы провинций Северная и Южная Чхунчхон, миновали Чочхивон и Синтханджин и добрались до Тэджона – на этом участке были мосты и тоннели, многочисленные спуски и подъемы, поэтому Хаяси управлял поездом сам. С учетом остановки в Чхонане, грузовому поезду требовалось шесть часов, чтобы преодолеть расстояние от Кёнсона до Тэджона. В сезон, когда поток грузов увеличивался, бригада в Тэджоне не менялась и вела поезд дальше до Пусана, а значит, выполняла свои обязанности двенадцать часов подряд. В несезон бригады работали по шесть часов и ночевали в Тэджоне, но, если было нужно, ехали до Пусана, там ночевали, день отдыхали и в ночь отправлялись обратно в Кёнсон. Каждый месяц они в половине случаев ночевали в Тэджоне, а в другой половине случаев не только ночевали, но и день отдыхали в Пусане, так что проводили там еще больше времени. Все трое: Хаяси, Ли Ильчхоль и Ким-кун – привыкли и к Тэджону, и к Пусану. Не прошло и месяца, как они сроднились, усвоили правила и привычки, бытовавшие среди машинистов.

Оставаясь в Тэджоне, они ночевали в устроенном простейшим образом привокзальном общежитии, где каждой бригаде выделялась комната с татами. В прихожей располагались туалет и душ, а дальше по обе стороны коридора этого длинного деревянного здания, похожего на армейскую казарму, тянулись комнаты. Хаяси поначалу ночевал со всеми в этом общежитии, но вскоре взял привычку куда-то отлучаться и появляться на грузовой платформе минут за тридцать до времени отправления поезда. Обычно он отлучался с двумя-тремя машинистами других линий и однажды, оставшись, похоже, без компании, сказал Ильчхолю:

– Ли-сан, не хочешь пойти со мной?

– Куда пойти? – изобразив непонимание, спросил Ильчхоль, и Хаяси ответил:

– Мы, машинисты, как моряки. Нам нужно иногда расслабляться.

– Каким образом?

– Пойдем со мной, научу! – Хаяси весело рассмеялся и хлопнул Ильчхоля по плечу.

Они вышли на широкую привокзальную площадь; впереди, посреди пустыря, виднелась центральная улица, вдоль которой теснились деревянные дома в японском стиле. Хаяси, продолжая стоять перед зданием вокзала, огляделся по сторонам, и тут какой-то мужчина подошел к нему, поздоровался и, протянув конверт, исчез. Хаяси двинулся через площадь к центральной улице, и Ильчхоль молча последовал за ним.

– Здесь обычно стоят рикши, но сейчас уже слишком поздно – никого нет.

Ильчхоль достал свои карманные часы – было два часа ночи. Хаяси свистнул и свернул вправо. Миновав три или четыре перекрестка, они подошли к напоминавшим опоры ворот бетонным столбам с фонарями на верхушках, и Хаяси, обернувшись к Ильчхолю, сказал:

– Это Харухи-тё [65].

Бетонные столбы просто украшали вход в квартал, за ними тянулась улица, вдоль которой стояли однотипные двухэтажные дома с рядами фонарей. Примерно посередине улицы Хаяси зашел в дом, напоминавший гостиницу. Одетая в кимоно женщина средних лет, которая сидя дремала в маленькой чайной комнате у входа, проснулась и подняла голову:

– Добро пожаловать, господин Хаяси!

– У всех ли все в порядке? Может, пригласите нас внутрь?

Женщина проводила посетителей в гостиную и застыла в ожидании, тогда Хаяси сказал:

– Позови-ка Нацуку, если она свободна, конечно.

Женщина кивнула и вышла, а вместо нее пришла молодая японка с подносом, на котором стоял кувшин подогретого сакэ, пузатые чашечки, а еще плошки с закусками.

– Что-то пустовато у вас по будням. Вот привел к вам своего помощника господина Ли.

Нацука опустилась на колени и поклонилась:

– Приятно познакомиться, меня зовут Нацука.

– Раз с приветствиями покончено, можешь привести к нам еще одну девушку.

Нацука вытащила из-под подноса тонкий альбом и положила его на стол. Хаяси пододвинул альбом к Ильчхолю:

– Выбирай!

Ильчхоль колебался.

– Ну нет, я слишком устал, выпью с вами и вернусь в общежитие.

– Ты чего это! Я приказываю тебе как старший. Сегодня мы заночуем здесь.

Нацука, слушавшая разговор мужчин, с улыбкой проронила:

– У нас и корейские девушки есть. Посмотрите в конце.

Хаяси забрал альбом с фотографиями и открыл на последней странице.

– Ого! Да тут их целых пять. Выбери любую!

Ильчхоль сконфуженно молчал, и Хаяси подлил ему сакэ.

– Ты вроде как недавно женился… Но полгода назад – это, считай, давно. Можно уже начать погуливать.

Хаяси не стал больше уговаривать Ильчхоля, а обратился к Нацуке:

– Приведи одну из новеньких на свое усмотрение.

– Поняла!

– Котацу [66] совсем остыл. Что это у вас так холодно?

– Извините, уже было поздно, и мы погасили печку.

– Ничего, пора идти спать.

Нацука исчезла и после того, как мужчины выпили еще по три-четыре чашечки сакэ, появилась вместе с девушкой, одетой в современный ханбок. Во что бы девушка ни была одета, Ильчхоль узнал бы в ней кореянку. Ненакрашенное лицо, короткие волосы, а из одежды – современная укороченная юбка, едва доходившая до лодыжек, и фигурно простеганная чогори без лент. Она скромно стояла, соединив вместе ноги в носках-посон с загнутыми вверх кончиками. Ильчхоль не проронил ни слова, а Хаяси воскликнул:

– Экий полевой цветочек! Как тебя зовут?

Нацука глазами подала кореянке знак, и та тихо ответила:

– Ха… Харука.

– Хо-хо, «Весенний аромат»? В этом доме у всех в именах есть иероглиф «аромат»!

Ильчхоль едва не рассмеялся в голос, подумав, что по-корейски ее имя звучало бы как «Чхунхян [67]».

– Хорошенько позаботься о нашем Ли!

Хаяси и Нацука, переглянувшись, поднялись на второй этаж, а Ильчхоль и Харука остались молча сидеть в гостиной. Не в силах больше бороться с дремотой, Харука-Чхунхян сказала своему господину Ли:

– Пойдемте спать!

Ильчхолю было неловко одному оставаться в гостиной, он нерешительно встал, вслед за девушкой поднялся на второй этаж и зашел в комнату, находившуюся в самом конце коридора. Там уже была расстелена постель, и в ее изголовье лежала длинная супружеская подушка.

– Если вы хотите помыться, я провожу вас.

– Нет, не надо, – сразу отозвался Ильчхоль. – Я устал… Просто посплю один.

Девушка взмолилась:

– Пожалуйста, не прогоняйте меня! Иначе мне сильно попадет!

Какое-то время они посидели, и Харука сказала:

– Давайте выключим свет и ляжем спать.

– Ложись! Я еще немного побуду здесь и пойду.

Харука встала на цыпочки и щелкнула выключателем свисавшей с потолка лампочки, шурша, сняла верхнюю одежду и забралась под одеяло. Ильчхоль остался сидеть в темноте. Девушка пробормотала:

– Я говорила, что не хочу надевать корейскую одежду, но они продолжали совать ее мне.

Ильчхоль хотел было сказать, что нет никакой разницы, в чем тут ходить, в корейской ли, в японской ли одежде, но промолчал и продолжил слушать.

– Я собиралась устроиться в корейское заведение, но выяснилось, что туда надо ходить через тоннель, да и условия там более суровые, чем здесь.

Может быть, ей было стыдно подчеркивать свою национальную принадлежность перед соотечественниками в японском борделе? Как она вообще сюда попала? Наверное, кто-то голодной весной выкупил за несколько десятков вон у крестьянской семьи дочку-перестарку, пообещав пристроить ее на работу, да и привез сюда. Возможно, через год она, набравшись опыта, станет искусной проституткой и в качестве Чхунхян из Харухи-тё приобретет известность среди гуляк, а возможно, подхватив нехорошую болезнь или прослыв негодной к своей работе, будет по дешевке продана в привокзальный притон, а с возрастом – еще раз продана на какой-нибудь рудник или островной рынок, где умрет, не дожив до тридцати лет. Чем же сейчас занят Тусве? Принесет ли национальное освобождение новую жизнь и таким людям тоже? Поняв по тихому, мерному дыханию девушки, что она спит, Ильчхоль взял свою шинель и украдкой спустился по лестнице. На следующий день ко времени отправления поезда в будку поднялся чисто выбритый, отмывшийся от угольной грязи Хаяси и стал упрекать Ильчхоля:

– Бака дэсё! [68] Я вчера за каждого из нас отдал по три воны, а ты просто сбежал?!

– Я очень устал и вернулся в общежитие, – промямлил Ильчхоль, а сам подумал: «Хаяси оставил в борделе шесть вон. Восьмидесятикилограммовый мешок риса стоит пять вон, значит, за ночь они как будто прожрали больше мешка риса».

У Ильчхоля как у помощника-корейца зарплата была тридцать вон, а если бы он стал машинистом – поднялась бы до сорока. Хаяси, будучи японцем, получал вдвое больше, то есть как минимум восемьдесят вон. Но даже таких денег ему вряд ли хватало бы на гулянки во всех городах, где бригада оставалась на ночлег. Позже Ильчхоль узнал, что среди машинистов издавна было заведено зарабатывать «сбросом угля». Через несколько дней после того, что случилось в Тэджоне, Ильчхоль и Ким-кун ночевали в железнодорожном общежитии, а Хаяси с прочими машинистами-японцами – где-то в другом месте. Прежде чем забраться в будку, Хаяси отозвал Ильчхоля в сторону:

– Когда вернемся в Кёнсон, сходите куда-нибудь с Кимом поесть или выпить.

Хаяси быстро засунул Ильчхолю в карман формы сложенные квадратиком бумажки. Немного погодя Ильчхоль достал их и увидел, что это были три купюры по одной воне. Уголь сбрасывали и на промежуточных станциях, и на конечных. Например, при отправлении из Чхонана удобнее всего было это делать, когда поезд покидал станцию и приближался к окраине города. Хаяси передавал управление Ильчхолю, отодвигал в сторону угольщика и сам брался за лопату. Топка локомотива представляла собой большую печь, на днище которой скапливалась угольная зола. На станциях полагалось пополнять запас воды и избавляться от золы. Толкая рычаг, открываешь днище топки и высыпаешь золу на шпалы, с которых ее потом убирают путевые рабочие. После отправления со станции поезд сначала двигался медленно, однако по приближении к условленному месту машинист, словно при разгоне, начинал усердно кидать уголь в топку, а потом открывал ее днище. Уголь падал на шпалы. Поджидавшие поезд дельцы и их подручные подбегали, собирали выброшенный уголь в мешки, грузили мешки на повозки и исчезали. Зачастую они заранее отдавали машинисту деньги за уголь, пока тот сидел на вокзале. Цена «сброшенного» угля была вдвое меньше рыночной, и привокзальные торговцы наперебой пытались налаживать связи с машинистами. Иногда расплачивались на месте, иногда раз в месяц. Если станция была конечной, машинист, не доезжая до нее, открывал днище топки на окраине города. На конечных станциях уголь выдавался с учетом типа локомотива, количества прицепленных к нему вагонов и массы грузов. «Микадо» мог тащить максимум двадцать четыре вагона, и исходя из этого заправлялся углем, да еще и с запасом, потому что нехватка топлива грозила серьезной аварией. Если вагонов оказывалось меньше, топливо оставалось, и становилось, так сказать, вознаграждением машинисту за его трудную, опасную работу и многочисленные бессонные ночи. Поэтому машинистам приходилось подмасливать офисных служащих, отвечавших за комплектование составов. Сбрасывая на маршруте уголь один или два раза, Хаяси получал лишних десять – пятнадцать вон. Во всех городах страны от вокзалов начинались центральные улицы, и там в питейных заведениях, домах кисэн и борделях машинисты наслаждались вниманием женщин, потому как имели добрый «кимаэ» [69], образование и приятную внешность. Машинистов считали гуляками, которые живут в дороге и потому умеют развлекаться. Машинисты, ездившие на материк, зарабатывали несравнимо больше своих коллег с внутренних линий, были еще щедрее, имели любовниц чуть не во всех городах и слыли завсегдатаями танцзалов и баров.

Однако «сброс угля» приносил сущую мелочь по сравнению со «сбросом вагонов». Поезда, соединявшие разные уголки страны, перевозили как людей, так и региональные товары. В одном месте товар стоил дешево, а при перевозке его в другое место дорожал в несколько раз. Чем дальше эти места находились друг от друга, тем больше отличалась цена. «Сброс вагонов» мог происходить по-разному – например, машинист сговаривался с владельцем товаров и загружал один-два вагона за половину установленной цены. Еще лучше можно было навариться, подрядив какого-нибудь местного проныру раздобыть дорожающие или дефицитные сезонные товары, загрузив их, не регистрируя, и перепродав в другом регионе. «Сбрасывать» вагоны получалось нечасто, всего лишь раз или два в месяц, и все равно это приносило существенный доход. Особо ушлые машинисты хвастались, что в колонии умудряются зарабатывать вдвое-втрое больше, чем другие в Японии, а тем, кто ездил на материк, могли бы позавидовать самые высокопоставленные чиновники.

Ли Ильчхоль, когда работал на маршруте Кёнсон – Тэджон – Кёнсон, обычно отправлялся в путь вечером, ночевал в Тэджоне и во второй половине следующего дня уже был дома. Целые сутки он отдыхал, находясь рядом с семьей, а вечером снова отправлялся в путь. А когда ехал через Тэджон до Пусана, отправлялся вечером, через двенадцать часов – то есть утром – прибывал в Пусан, днем там спал, а вечером отправлялся в обратный путь, прибывал в Кёнсон утром, шел домой и на следующий день не работал. По возвращении из длительной поездки полагался день отдыха. Перед праздниками они нелегально загрузили в вагон сушеную морскую капусту из Киджана и другие морепродукты, а еще груши с Купхо [70], и Хаяси дал им с Кимом пятьдесят вон, из чего Ильчхоль сделал вывод, что сам Хаяси получил около трех сотен. Получая от Хаяси деньги, Ильчхоль чувствовал неловкость и смущение. И потом, передавая часть денег Киму, он не мог вести себя непринужденно, мялся и не знал, что сказать. За «сброс угля» они получали три-четыре воны и по пути домой заходили в питейное заведение или приличный китайский ресторанчик, тратили одну вону на еду и питье, а потом Ильчхоль делил оставшиеся деньги пополам и говорил Киму: «Купи детям сладостей!» или «Купи жене подарочек!» Но сумма в пятьдесят вон была существенно больше месячной зарплаты Ильчхоля, а зарплату Кима превышала в пять раз. Он не мог взять себе тридцать вон – одну лишнюю зарплату, а Киму дать двадцать вон, то есть две его зарплаты по десять вон.

С детства Ли Ильчхоль учился у своего отца Ли Пэнмана рачительности. Он для себя решил, что каждый должен получать за «сброс вагонов» одну свою зарплату. Он выделял тридцать вон себе, и десять – Киму. Оставшиеся десять вон делил пополам. В итоге Ильчхолю доставалось тридцать пять вон, а Киму – пятнадцать. Получаемые таким образом деньги были для Ильчхоля хорошим подспорьем, а для Кима просто спасением. Однажды они, окончив смену, попрощались с Хаяси, вышли с грузовой станции Ёнсан и, прежде чем разделить плату за «сброс угля», направились в одно питейное заведение, куда часто захаживали.

– Этот Хаяси-сан – неплохой человек! – слегка улыбнувшись, сказал Ким-кун, но Ильчхоль не отреагировал и спросил:

– Как ты оказался на железной дороге?

– Мой отец в наших родных краях долго работал в путевой бригаде на частной железной дороге. Я сначала устроился поденщиком на линию Чхуннам, а потом перебрался сюда.

Мужчины ели вареную свинину и пили макколи. Когда Ильчхоль поднимал чайник, Ким подставлял чашку, почтительно держа ее двумя руками.

– Я вот все думаю, кому принадлежит железная дорога?

– В смысле, кому?

– Ну, Японии или Корее?

Ким невозмутимо ответил:

– Раньше она находилась в управлении Компании Южно-Маньчжурской железной дороги, а теперь возвращена обратно, значит, принадлежит Генерал-губернаторству.

– Получается, Японии?

– Ну да, нашей-то страны уже нет, – озадаченно заметил Ким и пристально посмотрел на Ильчхоля.

– Япония начала прокладывать по корейской земле железную дорогу еще до нашего рождения, отобрав это право у нашей терпевшей бедствие страны. Строительство почти ничего японцам не стоило, ведь они просто реквизировали земли и рабочую силу. Хозяева и гости поменялись местами.

– Что бы у нас там ни отобрали, сейчас это чужое, – сказал Ким и добавил: – Это как если бы дом после разорения семьи перешел к новому хозяину – тут ничего не поделаешь…

– Дом можно построить, можно снести, но ведь земля никуда не денется! Эта земля, на которой живем мы, корейцы, когда-нибудь опять станет нашей!

– Интересно, когда?

Ильчхоль решил просветить наивного угольщика:

– Если воры лезут в дом, чтобы вытащить имущество, они приставляют к ограде лестницу. Думаешь, японцы проложили железную дорогу ради корейцев? Эту дорогу, ведущую через полуостров на материк, японцы с самого начала называли военной. Поэтому ради ее строительства творили все что хотели: и реквизировали, и мобилизовывали.

– И все-таки это удача, что мы оказались при работе в это смутное время.

Ильчхоль смиренно кивнул головой:

– Так-то оно так. А еще мы получаем мзду от Хаяси. Но я вот что хочу сказать: нам не следует забывать, что мы тут хозяева.

Какое-то время мужчины молча выпивали, а потом Ким-кун, подняв голову, сказал:

– Прямо настроение улучшилось! Почувствовал себя хозяином.

– Пускай мы сейчас, как бедные родственники, прислуживаем другим, но остаемся хозяевами. И должны помнить об этом.

Они вышли из заведения в девять вечера, но вокруг стояла такая тишина, словно была глубокая ночь. Из денег Хаяси, оставшихся после оплаты выпивки, Ильчхоль выдал Киму его долю – одну вону. Оба в очередной раз почувствовали неловкость. Кое-как покончив с передачей денег, не прощаясь, разошлись.

Син Кыми, уложив ребенка, убиралась в мастерской свекра и во дворе и вдруг услышала стук в ворота и голос тети Магым:

– Мамка Чисана! Мамка Чисана!

Кыми бросила метлу, подошла к воротам и обнаружила, что тетя Магым явилась в сопровождении какой-то женщины. Тетя сначала представила этой женщине Син Кыми:

– Поздоровайся, это жена моего старшего племянника.

Кыми оглядела женщину, одетую в белую чогори и черную современную юбку. У женщины были короткие волосы, большие красивые глаза и решительно сжатые губы. Поклонившись, она представилась:

– Меня зовут Хан Ёок!

Син Кыми, по своему обыкновению, прищурила глаза и увидела, будто силуэт гостьи расплывается в солнечном свете. За ее спиной проступил облик Ичхоля, державшего на руках ребенка и улыбавшегося. Ребенок тянул вверх тонкие, как прутики, ручки и шевелил малюсенькими пальчиками.

– На что ты там отвлеклась? – с усмешкой спросила тетя Магым, и тогда Син Кыми пришла в себя:

– Я мама Чисана.

Тетя решила встрять:

– То есть она невестка Тусве. Старший брат Тусве – ее муж. Хи-хи.

Кыми бросила на тетю Магым вопросительный взгляд, и та покивала. Мол, это возлюбленная Ичхоля? Да! Две женщины прекрасно понимали друг друга без слов.

– Заходите!

Син Кыми проводила их в главную спальню, и тетя, увидев спящего ребенка, стала говорить тише:

– Ой-ой-ой! Посмотрите-ка, наш Чисан спит. Такой хороший, милый мальчик растет, наверное, сам собой.

– Давненько я не видела деверя – где же он сейчас, чем занят? – взглянув на Хан Ёок, пробормотала Кыми себе под нос.

И тетя Магым ответила:

– Позавчера он привел ее ко мне.

Син Кыми с первого взгляда поняла, что Ёок – женщина деверя, и узнала, что у них будет ребенок. Магым продолжила:

– Какое-то время она побудет при мне, нужно найти молодым комнату, купить постельные принадлежности, домашнюю утварь.

– Они могут пожить у нас.

Тетя Магым замахала руками, явно не желая причинять Кыми беспокойство.

– Что ты, что ты! Ведь сейчас в дальней спальне живет мой брат.

– Изначально мы освободили дальнюю спальню для Ичхоля.

– Но не переезжать же моему брату в мастерскую. В нашем доме есть подходящая комната – та, в которой ты сама жила перед замужеством, – и мы решили, что Ёок некоторое время проведет у нас.

Сидевшая молча Хан Ёок, заговорила:

– Простите, что причиняю вам беспокойство. Мы с Ичхолем оказались в затруднительной ситуации, и нам нужно на время затаиться…

Син Кыми все сразу поняла.

– Тогда я постараюсь поскорее найти вам комнату. Так где же сейчас Ичхоль, чем занят?

Хан Ёок, которая не отличалась болтливостью, ничего не сказала об их с «мужем» делах, и тетя Магым ответила вместо нее:

– Ну, ходит налаживает мосты.

Син Кыми уже и сама догадалась – Ичхоль был связным красного профсоюза Ёндынпхо, поэтому предположила, что власти недавно усилили бдительность. Син Кыми из-за ребенка не могла оставлять дом, поэтому просто дала тете Магым денег, чтобы Ичхоль и Хан Ёок приобрели самую необходимую утварь. И собиралась подкинуть еще, когда молодые найдут комнату. Как только Ильчхоль вечером пришел с работы домой, Син Кыми сообщила ему, что у Ичхоля появилась спутница, которая пока будет жить у тети Магым. И Ильчхоль спокойно сказал:

– Если Ичхоль в бегах, ему нельзя возвращаться домой. Попробуем снять в каком-нибудь жилом квартале дом, где могли бы разместиться двое.

Позже Син Кыми говаривала своему сыну Чисану:

– Я думаю, твоя тетя Ёок не умерла и до сих пор живет где-нибудь. Она была сильным и незаурядным человеком.

Хан Ёок родилась в маленьком городе провинции Кёнсан в семье врача традиционной медицины. Она окончила начальную школу и в семнадцать лет, когда настырный отец принялся выталкивать ее замуж, сбежала в Японию. При поддержке матери пошла на подготовительные курсы в профессиональное училище, однако с прекращением денежных поступлений вынуждена была вернуться на родину. Вышла замуж за сынка богатого землевладельца из провинции Чолла, но не вынесла феодального, патриархального притеснения и отправилась одна в Маньчжурию, поскиталась по материку, а потом приехала в Кёнсон и устроилась в кафе официанткой. Можно было предположить, что она присоединилась к идеологическому движению еще в Маньчжурии. Она примкнула к корейским социалистам именно тогда, когда молодые интеллигенты, окончившие в Москве Коммунистический университет трудящихся Востока, стали возвращаться в Корею с намерением найти опору для революционного движения. Пока сторонники разных линий, претендовавших на интернациональность, искали точки соприкосновения с внутрикорейскими линиями, чтобы взять их под свое руководство, Ёок познакомилась с членами одной из таковых. По обрывочным рассказам Ёок и Ичхоля у Син Кыми сложилось, пусть и неполное, представление о том, как они встретились и стали жить вместе.

Ичхоль, после того как его старший брат и Син Кыми поженились, ушел из дома, снял комнатку в Сингиль-чоне и устроился подручным на электрический завод. Он торчал на заводе по тринадцать часов в день и не имел возможности поддерживать связь с другими активистами, разбросанными по разным заводам. Ичхоль решил работать, как Пан Учхан, на улице, чтобы более свободно вести свою деятельность. Конечно, он посоветовался с товарищем Ли, через которого только и мог связываться с центром. В процессе совместной деятельности между ними возникло доверие, и они наконец сообщили друг другу свои полные имена – Ильчхоль выяснил, что товарища Ли на самом деле звали Ли Квансу, что тот получил образование в Японии и раньше работал в старшей школе. Когда организация, к которой принадлежал Ичхоль, сформировала центр, как раз прокатилась четвертая волна арестов корейских коммунистов и вышла Декабрьская резолюция Коминтерна, в связи с чем сознание активистов стало меняться. Перемены ускорились в конце того года, в котором Мукденский инцидент завершился созданием Маньчжоу-го, тогда же из тюрьмы вышел Ли Чэю.

Коминтерн критиковал социалистическое движение в колониальной Корее за интеллигентщину, фракционную борьбу, недостаточную классовость, идеологическую невыдержанность, удаленность от народа, а также идеализм и опубликовал «Резолюцию по корейскому вопросу», объявив о роспуске Корейской коммунистической партии. Целью и задачей активистов нового поколения неизбежно стала выработка линии, отличной от той, что проводили их старшие товарищи. Если раньше несколько интеллигентов-социалистов собирались и основывали партию, то теперь активисты должны были идти туда, где трудились рабочие и крестьяне, пробуждать их сознательность, закалять в борьбе и таким образом строить партию снизу вверх. С начала до середины 1930-х годов эта деятельность пожаром распространилась по всей стране, и в Маньчжурии националистическая вооруженная борьба постепенно сошла на нет, зато вовсю развернулась социалистическая вооруженная борьба. Согласно принципу «одна страна – одна партия», корейские коммунисты, действовавшие в Китае, должны были влиться в китайскую компартию, коммунисты, действовавшие в Японии, – в японскую, при этом неотложной задачей коммунистов в колониальной Корее стало воссоздание партии на своей земле. Страна, утратившая суверенитет, не могла лишиться оплота революции.

Ли Чэю в Японии работал и учился в университете на проффакультете, вступил в японское отделение Коммунистического союза молодежи Корё, был арестован и отправлен в Корею. В тюрьме он за долгий период предварительного следствия познакомился с активистами, многие из которых, не успев заложить основ для своих организаций, уже придумали для них громкие названия, такие как: «Всекорейское совещание левых рабочих», «Ассоциация корейских коммунистов», «Корейский антиимпериалистический союз», при том что вся деятельность этих организаций ограничилась выпуском нескольких деклараций да других документов. Организации не были связаны между собой, но социалистические группы, складывавшиеся в городах и деревнях всех регионов страны, постоянно инициировали рабочие и крестьянские волнения – именно так велась борьба после Первомартовского движения за независимость. Ли Чэю считал, что самоотверженным активистам следует держать связь друг с другом, следует обращаться к самым бедным и несчастным рабочим и крестьянам, к людям, борющимся за право существования.

Едва освободившись, Ли Чэю принялся вместе с несколькими ровесниками, сидевшими с ним в тюрьме, разрабатывать стратегию воссоздания Корейской коммунистической партии, которую японцы четыре раза изводили под корень. Соратники распределили между собой роли и приступили к формированию организации. Решили, кто займется учащимися и возьмет на себя мужские и женские старшие школы, а также профессиональные училища и университеты, кто в Кёнсоне, Ёндынпхо, Инчхоне уделит внимание предприятиям каких отраслей, обозначили принципы и методы движения. Ли Чэю и другие активисты, участвовавшие в первоначальном распределении ролей, составили центр организации, они создавали малые группы из людей, с которыми знакомились на местах, а те, согласно доверенным им ролям, создавали группы низового уровня. У этой организации, в отличие от прежних, не имелось ни названия, ни платформы. Все группы читали разрешенную литературу и поступавшие порой из центра запрещенные материалы – как печатные, так и рукописные. Взаимодействие между группами было сведено к минимуму, обмен мнениями с центром происходил через сеть разрозненных контактов. Когда впоследствии начались аресты, стали известны имена более двухсот членов организации, а учитывая, что еще примерно столько же активистов на предприятиях, в учебных заведениях и за их пределами избежали поимки, общая численность организации, вероятно, достигала пятисот человек. Организация, оплот которой составляли целых пятьсот активистов, вполне могла воссоздать партию сверху. Однако ее члены воздерживались от открытых связей с социалистами, действовавшими среди крестьян южных провинций Чхунчхон и Чолла, среди рабочих Кванджу, Мокпхо, Пусана и Тэгу, а также Вонсана [71] провинции Хамгён, Пхеньяна провинции Пхёнан, среди арендаторов крупных японских землевладельцев на равнинах провинции Хванхэ. Члены организации еще не были готовы к солидарной борьбе и просто через минимальные личные контакты выясняли, кто, где и чем занимается. Ли Чэю и другие члены Комитета по воссозданию Корейской коммунистической партии, действуя преимущественно в Кёнсоне, старались сделать организацию более крепкой и эффективной. Они стали известны как «Кёнсонская тройка».

Ли Ичхоль случайно познакомился с членами организации на раннем этапе их деятельности. В кёнсонском регионе они инициировали в учебных заведениях всех уровней коллективные прогулы, проводили на предприятиях первые серии стачек – иногда добивались чего-то, иногда попадали под арест, но по крайней мере полтора года не снижали свою активность. Колониальные власти, отвечавшие за поддержание «общественного спокойствия», обратили внимание на проявлявшиеся по всей стране признаки мятежа, насторожились и начали тайное расследование. Японская империя, помимо регулярных полицейских сил, мобилизовала помощников и тайных агентов из числа корейцев. Среди агентов были неимущие рабочие и крестьяне, которые попались на протестной деятельности и переметнулись на сторону властей, а были и люди, с самого начала добровольно шпионившие в расчете на материальные блага или жизненные гарантии. Члены организации стали общаться один на один, не раскрывая друг другу имен, осуществлять двойные-тройные проверки и встречаться только в абсолютно безопасных обстоятельствах. Низовые члены организации получали указания сверху и забирали запрещенные материалы из тайников.

Ли Ичхоль раз в три-четыре дня заходил к Пан Учхану в общежитскую комнату, иногда они вместе ели, а если были деньги – пили макколи. На самом деле Ичхолю помогал старший брат. Когда у Ичхоля не хватало денег на деятельность, он заскакивал к брату, и тот без лишних слов давал ему то десять, то даже пятьдесят вон.

– Ого! Машинисты железной дороги круче всех!

Когда Ичхоль, который не имел постоянной работы, получал такие большие деньги и от смущения дразнился, Ильчхоль спокойно отвечал:

– Эти деньги ворованные, потрать их на хорошее дело.

Однажды Ичхоль зашел к Пан Учхану, а Пан Учхан уже стоял во дворе, где его соседи по комнате, недавно вернувшиеся с работы, таскали воду, чтобы помыться, и сразу вывел Ичхоля на улицу подальше от суеты.

– А я как раз собирался тебя искать. Возникло одно срочное дело.

Хотя Ичхоль и Пан Учхан порой встречались просто так, важные разговоры давно решили вести только на ходу, поэтому направились мимо завода «Марубоси», через железнодорожные пути к дамбе у протоки Сэккан. Пан Учхан осторожно завел разговор:

– Из Шанхая прислали одного человека, он хочет встретиться с представителями вашего центра.

Двое мужчин поддерживали разные контакты, но доверяли друг другу, поскольку оба были членами организации рабочих Ёндынпхо. Ичхоль сказал:

– Я спрошу и дам знать, когда получу ответ.

– Времени особо нет. Нельзя ли выяснить до завтра?

– Это может занять два-три дня, я с вами свяжусь.

После встречи с Пан Учханом Ичхоль дошел до конечной трамвайной остановки Норянджин и поехал на трамвае в центр города. Неподалеку от ворот Тондэмун в районе Чхансин-чон жил Ли Квансу, явкой для связи с ним служила табачная лавка у начала переулка. Ичхоль зашел в тесную лавку, огляделся и увидел старушку, сидевшую, как всегда, в маленькой дальней комнатке.

– Дайте папиросы, пожалуйста!

– Какие? Может быть, «Чансуён»?

– Нет, лучше «Сакуру».

Беря пачку папирос, Ичхоль спросил:

– Господин Ли дома?

– Пойдите посмотрите. Он, кажется, сегодня не выходил.

Ильчхоль поднялся по наклонному переулку и толкнул дощатые ворота, они оказались не заперты. Тренькнул висевший на воротах металлический колокольчик. За воротами стоял простенький прямоугольный дом с двускатной крышей, сделанной на японский манер, а двор был таким узким, что создавалось впечатление, будто дорога проходит прямо перед домом. Комната Ли Квансу была с самого края, за дощатой дверью. Как только Ли Ичхоль ступил во двор, Ли Квансу приоткрыл дверь и стал наблюдать за ним. Наверное, он наблюдал с тех пор, как тренькнул колокольчик. Он сидел на полу за низким рабочим столом и что-то переписывал от руки. Документы, направлявшиеся в малые группы, переписывались, а не копировались на мимеографе. Ичхоль передал информацию, и Ли Квансу, нахмурив брови, задумался:

– Мы знаем, кто это. Его товарищи известны тем, что, рассеявшись по всей стране по одному-двое, распространяют листовки и разные материалы. Мы ведь во время последней стачки встречались с ними, чтобы установить связь.

– Да, я помню. Тогда связь тоже осуществлялась через меня.

– Запрос был схож. Они хотели, чтобы товарищ Ю встретился с каким-то приехавшим из-за границы важным представителем интернациональной линии.

Говоря о Ли Чэю, Ли Квансу всегда называл его по последнему слогу имени.

– Тогда встреча не состоялась.

– Конечно. Во время обсуждения товарищ Ю сказал: «Пусть бы этот человек, кем бы он ни был, желал поговорить о конкретных мерах борьбы, но общаться с каким-то мелкобуржуазным типом, который смоется после первой встречи, нет никакой необходимости».

– Значит, вы и на этот раз не планируете с ним встречаться?

– Нет, на этот раз нам, пожалуй, придется встретиться. На местах мы часто сталкиваемся с членами других организаций, и я думаю, пришло время либо объединиться, либо урегулировать наше взаимодействие.

Ли Ичхоль полюбопытствовал:

– Вы сказали, знаете, кто это.

Ли Квансу усмехнулся:

– Да уж, конечно. Это из-за него полиция все усиливала бдительность. Каждый раз, когда он распространял листовки, мы напрягались. Этот человек – наш сонбэ, и он широко известен. Кажется, его зовут Ким Хёнсон.

Они готовили материалы и отправляли по почте в северные регионы, члены региональных групп копировали тексты с помощью мимеографов и передавали на предприятия Пхеньяна и шахты провинции Северная Пхёнан, рассылали по редакциям газет, предприятиям, шахтам всей страны, сотнями распространяли на улицах Кёнсона и Инчхона. Их печатный орган именовался «Коммунист», и его содержание составляли развертывание антивоенной борьбы, защита Советского Союза, поддержка китайской Красной армии и Советов, превращение империалистической войны в антияпонскую национально-освободительную, полная независимость Кореи. Их воззвания гласили: «Нет японской оккупации Маньчжурии!» или «Да здравствует Красный Первомай!»

– Мы, конечно, изумились, когда они открыто развернули подобную публичную деятельность.

Посетовав на авантюризм заграничных активистов, далеких от родины и народа, Ли Квансу добавил, что более всего необходима вооруженная борьба. Сказал, что в любом случае не помешает узнать о намерениях Ким Хёнсона и его товарищей. Ли Квансу тяжело вздохнул и пробормотал:

– Раз мы сражаемся за освобождение, должны, наверное, сотрудничать со всеми.

Ли Ичхоль вернулся на следующий день, и Ли Квансу передал ему ответ Ли Чэю. Ли Чэю согласился на предложенную тайную встречу, назвал дату, время и место. Было решено, что на место сначала прибудут Ли Ичхоль и связной с другой стороны. Если хоть что-то покажется им странным, встреча будет отменена.

Ким Хёнсон присоединился к социалистическому движению в Масане, где социализм стал стремительно набирать популярность в начале 1920-х годов. Он создал Масанский коммунистический союз молодежи и Масанскую коммунистическую партию. Когда на следующий год в Кёнсоне были основаны Корейская коммунистическая партия и Коммунистический союз молодежи Корё, он «с целью развития» упразднил созданные им организации и преобразовал их в масанские отделения Корейской компартии и Комсомола Корё. Наряду с представителями фракции «Хваёхве» [72] Пак Хонёном и Ким Даня он был одним из самых молодых инициаторов создания первой корейской коммунистической партии. Однажды случилось кое-что несусветное: в Синыйджу во время тайного собрания местный юнец, перепив, затеял ссору с японцем и кичливо заявил во всеуслышание, что является коммунистом, японская полиция арестовала его, допросила и вскрыла существование коммунистической партии. По всей стране прокатилась волна арестов, и Ким Хёнсон вместе с Пак Хонёном и Ким Даня бежал в Шанхай. После выхода Декабрьской резолюции корейцы-коммунисты в Маньчжурии стали критиковать идею самостоятельного воссоздания партии внутри Кореи как отсталую и вступили в китайскую коммунистическую партию. За два года Маньчжурское бюро и Японское бюро корейской компартии были ликвидированы и, согласно принципу «одна страна – одна партия», влились, соответственно, в китайскую и японскую компартии. В то время Ким Хёнсон получил от Коммунистической партии Китая указание порвать связи как с ней самой, так и с разными группами, базировавшимися в Шанхае, и действовать в Корее в сотрудничестве с Ким Даня. Ким Хёнсон посоветовался с Ким Даня и решил поехать в Корею, чтобы просвещать рабочих и крестьян, распространяя листовки, воззвания и брошюры, а также заниматься подготовкой к партийному строительству – в феврале 1931 года он, покинув Шанхай, прибыл в Кёнсон. До конца апреля следующего года он несколько раз связывался с Ким Даня и вел агитацию, опираясь на воззвания и брошюры, которые тот присылал из Шанхая. Через шанхайского связного он стал получать деньги и выпуски журнала «Коммунист», приобрел мимеограф, чтобы копировать агитационные материалы и рассылать по стране. Когда начались аресты, Ким Хёнсон бежал из Кёнсона в Шанхай, доложил Ким Даня и другим товарищам о своей деятельности и через три месяца вернулся в Кёнсон. Он по очереди встретился с действовавшими в разных регионах членами организации, с которыми прежде контактировал по поводу распространения материалов. Он выбрал типичный для начала 1930-х годов подход к воссозданию партии через направление активистов в крупные города страны и выстраивание партийной сети при слабости массовой опоры во всех регионах. Группа Ким Хёнсона, которая базировалась в Кёнсоне и пыталась наладить связи с другими значимыми городами, не могла не столкнуться с организацией, лидером которой был Ли Чэю. Конечно, Ким Хёнсон и Ли Чэю знали о существовании друг друга.

В день встречи Ли Ичхоль прибыл в район Ихва-чон на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Под семь вечера в районе Тонсун-чон, на улице Тэхак-ро, где располагался главный корпус Императорского университета Кэйдзё [73], уже не осталось студентов и было совсем малолюдно. Ярко зеленели, как полагалось ранним летом, платаны, росшие вдоль улицы, а закат окрашивал стены зданий. Ичхоль медленно зашагал от Ихва-чона по Тэхак-ро. Он собирался дойти до кольца в Хехва-чоне, внимательно посмотреть, нет ли хвоста или засады, и вернуться обратно. Связным полагалось одновременно проверить, нет ли опасности, и сойтись на середине улицы, перед главными воротами университета. Идя по тротуару, Ичхоль увидел впереди приближавшегося к нему человека. Он заранее предполагал, что связным окажется женщина, ведь опознавательным признаком являлся зонтик от солнца. На женщине были туфли и однотонное платье, лицо ее скрывал зонтик небесно-голубого цвета. Когда они приблизились друг к другу, женщина, подняв зонтик, показала свое лицо и пристально посмотрела на Ичхоля. Ичхоль был одет в рабочие брюки и рубашку с закатанными рукавами, в левой руке держал вещественный пароль – скрученную в рулон газету. Поравнявшись, они встретились взглядами. Ичхоль удостоверился: именно эта женщина – связной. Ичхоль проследовал до кольца, перешел улицу, развернулся и увидел, что женщина с зонтиком остановилась перед воротами университета. Ичхоль направился к ней. Он взглянул на свои карманные часы – было ровно семь. Когда Ичхоль подошел к женщине, та заговорила первой:

– Не подскажете, сколько сейчас времени?

– Семь часов.

Убедившись, что поблизости нет прохожих, Ичхоль непринужденно предложил:

– Может, прогуляемся вместе?

Их совместная прогулка служила подтверждением того, что опасности нет.

– В этом году будет засуха, – сказала женщина, и Ичхоль поддакнул:

– Наверняка. С весны не было дождей.

Связные шли по направлению к кольцу в Хехва-чоне, не озираясь, а поглядывая по сторонам. Ли Чэю, в соломенной шляпе и летней рубашке из рами, спустился со стороны горы Наксан и последовал за ними, держась на большом расстоянии, и, когда все добрались до кольца, из переулка через улицу появился мужчина в европейском костюме.

– Пришел, – сказал Ичхоль, отбросив газету, тогда женщина сложила зонт и кивнула:

– Наш тоже пришел.

Связные пересекли улицу, за ними последовал Ли Чэю. Появившийся из переулка мужчина в костюме стоял на месте. Связные, пройдя мимо него, повернули в сторону дворца Чхангёнгун, а Ли Чэю присоединился к мужчине и зашагал с ним бок о бок к воротам Тонсомун. Ичхоль и женщина, убедившись, что их руководители благополучно встретились, и наконец расслабившись, пошли вдоль каменной ограды дворца. Они не знали ни имен, ни профессий друг друга, но чувствовали почти родственную близость, потому что оба были членами организаций, боровшихся с японцами. Когда они догуляли до Воннам-чона, Ичхоль вдруг спросил:

– Вы уже ужинали?

– Нет, но я поздно обедала…

Ичхоль прекрасно понимал, что у нее, как и у него, не получилось поужинать, ведь они должны были успеть подойти к условленному месту. Он откровенно признался:

– Я очень голоден.

Женщина указала на другую сторону улицы:

– Кажется, там есть ресторанчик.

Когда они пересекли улицу, женщина остановилась и сказала:

– Перекусите тут. А я, пожалуй, пойду…

– Я надеялся, мы вместе поедим.

Женщина слегка улыбнулась, кивнула ему на прощанье и пошла в сторону Чонно. В расположенном на перекрестке ресторанчике со стеклянной дверью предлагали куксу [74]. Ичхоль, в некотором разочаровании, сел в углу и заказал себе порцию кхон-куксу [75].

Ли Чэю и Ким Хёнсон, беседуя, прошли сквозь ворота Тонсомун и направились к полю для мини-гольфа в районе Тонам-чон. Ким Хёнсон первым делом рассказал о своих впечатлениях от корейского коммунистического движения.

– Вы много лет провели в тюрьме, и, возможно, не вполне понимаете ситуацию. Япония поглотила Маньчжурию и продвинулась в глубь материка. Вероятно, это начало полномасштабной войны. Наш корейский народ пуще прежнего страдает от гнета и нищеты. Народ в отчаянии, вот-вот проявится его воля к борьбе, а активисты еще не готовы к этому. Впали в интеллигентщину, фракционную борьбу и идеализм, действуют отдельно от народа.

Ли Чэю лишь молча слушал, и Ким Хёнсон, не удержавшись, сообщил, кто он такой:

– Меня прислал Коминтерн, чтобы я помог корейскому левому движению, находящемуся в полном раздрае, упорядочить фронт.

Он настаивал, что необходимо в согласовании с правильной интернациональной линией упорядочить линии всевозможных фракций и тем самым усилить и расширить корейское коммунистическое движение. Ли Чэю скромно высказал свое мнение:

– Я еще не успел развернуть конкретную деятельность. Я всего лишь слабый индивидуум – если организация прикажет, буду следовать интернациональной линии.

Договорились в следующий раз встретиться через неделю в восемь вечера в сосновом бору с западной стороны Центральной буддийской семинарии в Суниль-чоне. Ичхоль снова прибыл на десять с лишним минут раньше, прошелся до семинарии и обратно, проверил, нет ли опасности, встретился с давешней женщиной, которая, как и он, пришла заранее. Она тоже сначала прогулялась по окрестностям и осмотрелась. Солнце садилось, и уже начинало темнеть. Когда связные подали сигнал отсутствия опасности, Ли Чэю и Ким Хёнсон направились по тропинке в бор, находившийся по другую сторону тихой улицы. Связные убедились, что руководители с разницей в две-три минуты ступили на тропинку, и медленно пошли по тихой улице через Хехва-чон, снова изображая гуляющую влюбленную пару.

– Я извиняюсь за прошлый раз, – сказала женщина, и Ичхоль жизнерадостно ответил:

– Чего уж там, но разве я не должен был угостить вас ужином?

– Сегодня я очень даже голодна.

– Тогда я отведу вас в одно место. Я заприметил его по дороге сюда.

В процессе своей деятельности Ли Ичхоль, зазывая многочисленных рабочих с предприятий Ёндынпхо в читательские кружки и стараясь со всеми поддерживать тесные отношения, само собой, приобрел общительность. Да он и изначально имел оптимистичный и открытый характер.

– Моя фамилия Ли. Зовите меня товарищ Ли.

Женщина, поколебавшись, просто ответила:

– Я Хан.

Обычно они при общении с рабочими массами использовали псевдонимы. Ли Ичхоль имел как минимум два псевдонима: Пак Чхоль и Ким Ён. Активистам было запрещено представляться даже между собой. Потому что знание имен являлось бременем. Невозможно было угадать кто когда попадется и сдаст под суровыми пытками других. Только очень близкие товарищи называли друг другу настоящие имена, если были совершенно уверены, что в случае ареста не откроют рта даже под пытками. Такие отношения обычно подразумевали выполнение одинаковых задач в одной организации. То, что Ичхоль назвал женщине свою фамилию, а та назвала ему свою, символизировало зарождение между ними доверительных отношений в результате совместной работы. Прежде чем выйти к трамвайным путям, тянувшимся через Хехва-чон, они свернули в переулок и зашли в ресторанчик, где подавали соллонтхан [76]. Садясь, Ичхоль сказал:

– Да уж, так себе место для женщины!

Хан только улыбнулась. За ужином Ичхоль спросил у нее:

– Вы родились в столице?

– Нет, южнее.

– Но я не заметил у вас регионального акцента.

Она беззвучно рассмеялась и ответила:

– Это потому, что жизнь меня помотала по разным местам. А вы где родились, товарищ Ли?

– Я родился в Ёндынпхо и ни разу никуда не выезжал.

После ужина они расстались на остановке трамвая. Ичхоль стоял у трамвайного окна и смотрел, как удаляется, склонив голову, товарищ Хан, пока она не скрылась из виду. В прошлый раз Ичхоль распрощался с ней легко и просто, а в нынешний почему-то забеспокоился о том, как она доберется домой.

Ли Чэю и Ким Хёнсон, углубившись в сосновый бор, немного помолчали, прислушались, не звучат ли поблизости чужие голоса, выбрали место и сели. В сосновом бору они расположились на большом камне и начали вторую беседу.

– Вы даже не представляете, товарищ Ли, как вы меня в прошлый раз успокоили, сказав, что будете следовать интернациональной линии, – произнес, не торопясь, Ким Хёнсон и мягко, но настойчиво добавил: – По поводу вас вынесено решение. Вы должны уехать отсюда в Хамхын и там взяться за работу.

Ли Чэю отреагировал прохладнее, чем в прошлый раз:

– Логично ли это решение интернациональной линии? Я могу поехать в Хамхын, но, боюсь, сменив место жительства, привлеку внимание полиции. К тому же я плохо знаю сложившуюся там ситуацию. В Хамхыне рано началась индустриализация, и после вонсанской всеобщей забастовки этот регион далеко продвинулся как идеологически, так и организационно. Материалы Тихоокеанского рабочего союза доходили до Кёнсона и оказывали существенное воздействие на рабочих. Там много отличных людей, которые уже наверняка определились со своей линией, вряд ли я им нужен.

– Многие активисты провинции Южная Хамгён были арестованы и получили большие сроки, так что там образовался провал. Вы бы очень помогли, отправившись туда.

Ли Чэю, не желая отступать, сказал:

– Если я непременно должен ехать, дайте мне указания.

– Указания? Какие еще указания?

– Как представитель Коминтерна, я должен ехать, имея реальные указания. Разве я смогу повести за собой других, если мне не будет задано точное направление движения?

Ким Хёнсон, который привык давить на товарищей авторитетом Коминтерна, не мог не растеряться. При неспособности предложить самостоятельный курс ему оставалось лишь снова использовать чужой авторитет.

– Корейская секция Коминтерна выпускает в Шанхае материалы, вам нужно будет распространять эти материалы, создавать читательские кружки, а на их основе – сплоченные группы.

Ким Хёнсон имел в виду материалы, издававшиеся в Шанхае Пак Хонёном и Ким Даня, такие как журнал «Коммунист», брошюры, воззвания и листовки. Ли Чэю задал еще один вопрос:

– Эти материалы политико-новостные или теоретические?

– И такие, и такие.

– В любом случае у них обнаружатся недостатки. Если это политико-новостные материалы, они должны отвечать сиюминутным запросам корейских масс, а то, что печатается в Шанхае, до Кореи доходит, преодолев двойные-тройные заслоны, в лучшем случае через два-три месяца, и уже оказывается устаревшим. Если это теоретические материалы, ориентированная на их чтение группа неизбежно станет оплотом революционной партии. То есть собрать в Корее читателей и активистов, опираясь на шанхайские издания, совершенно нереально.

Ли Чэю не нападал на Ким Хёнсона, лишь продолжал его сдержанно убеждать.

– Следовательно, я не могу принять указания Коминтерна насчет курса и смены региона деятельности. Прошу конкретно обозначить центральный политический курс в отношении, в частности, разных фракций, дать указания по организационным и техническим вопросам.

В свои слова Ли Чэю вкладывал глубокий смысл. Он отмечал и критиковал такие изъяны движения за воссоздание партии, как слепое следование интернациональной линии, ориентированность на заграницу, властность приезжих по отношению к местным активистам при неспособности предложить самостоятельный курс и использовании чужого авторитета, построение организации сверху силами немногочисленных активистов без опоры на массы. За неимением убедительного ответа Ким Хёнсон неуверенно вынес предложение:

– Как бы то ни было, давайте еще раз обсудим этот вопрос, когда прибудут печатные материалы.

Ли Чэю прояснил свои соображения:

– Не вижу необходимости ради изложенных вами целей спешно оставлять товарищей и переезжать. Прошу вас понять, если я даже через какое-то время перееду в провинцию Южная Хамгён, то сделаю это не по приказу Коминтерна, а следуя потребностям и запросам нашего движения.

Их третья встреча состоялась в следующем месяце, в первой декаде июля. Многократные проверки гарантировали безопасность, и местом встречи выбрали парк Тхапколь. Связных решили в парк не посылать. Сначала назначили только дату встречи, чтобы связные перед этой датой окончательно обговорили место и время.

Ли Ичхоль и Хан Ёок договорились встретиться в Ёндынпхо, где зародилась их связь. Ичхоль передал ей приглашение через Пан Учхана и получил сообщение, что она придет. Встреча должна была состояться возле Валуна духов у причала Панхагот. Там по левую сторону от протоки начиналась дамба, а по правую, под склоном, находилась тополиная роща острова Ёидо. Ичхоль прибыл раньше. Подумал, что Хан, скорее всего, придет с конечной трамвайной остановки Норянджин. Сел на камень у дороги и стал смотреть с холма вниз, в направлении района Тэбан-чон. Показались несколько случайных прохожих, а потом появилась женщина. Он узнал ее издалека. Хан, одетая в укороченную юбку и белую чогори, выглядела как обычная горожанка. Он постоял посреди дороги, дожидаясь, пока она приблизится, и начал первым спускаться по склону. Украдкой оглянулся – Хан спускалась вслед за ним. Ичхоль перешел протоку по переправе из камней и направился в тополиную рощу. Там не было ни души. У Хан на лбу блестели капельки пота. Вытерев лицо и шею платком, она подошла к Ичхолю. Они зашагали по песчаной тропинке через рощу, наслаждаясь свежим речным ветерком.

– Встреча назначена на завтра. Место – возле десятиэтажной каменной пагоды в парке Тхапколь, время – семь часов вечера. – Ичхоль начал с главного, и Хан подтвердила:

– Да, завтра в семь часов вечера возле пагоды в парке Тхапколь. – Хан спросила у Ичхоля: – Он и правда фракционер?

Ичхоль остановился.

– Так вот, значит, что вы слышали!

– Да, от некоторых знакомых.

Ичхоль ожидал чего-то подобного. Он раньше встречал на предприятиях активистов, изначально поддерживавших связи с интернациональной линией. А во время прошлогоднего сезона стачек его товарищи даже вступили с такими в спор на одном из кёнсонских предприятий прямо перед обсуждавшими стачку рабочими.

– Мы ведь уже сказали, что примем руководство Коминтерна. Но, как бы то ни было, движение должно разворачиваться тут, где мы живем и сталкиваемся с проблемами. Может, Ленин и руководил русской революцией из Германии, но нам этот способ не подходит. Коминтерн мог бы давать самые общие указания, например, чтобы партию снизу строили массы, закалившиеся в организованной борьбе, мог бы продвигать такие принципы.

– А вы так действуете? – спросила Хан, и Ичхоль уверенно ответил:

– Мы собираемся наладить взаимодействие со всеми группами. Это наша первоочередная задача.

Хан, как будто немного поколебавшись, сказала:

– Разрешите и мне в этом участвовать.

– Что?

– Я работала на фабрике, но несколько месяцев назад уволилась. Сначала ходила в читательский кружок, потом устроилась на работу. Каждый день только и делала, что распространяла материалы. Только вот уровень у этих материалов был не особо…

– Уровень?

Хан усмехнулась:

– Кто хорошо понимает суть, тот пишет или говорит просто и ясно. А эти материалы слишком сложны, в них полно китайских иероглифов и заимствованных с Запада слов.

Ли Ичхоль с улыбкой согласился.

– Мы такие брошюры игнорируем и не распространяем – или сокращаем, упрощаем и заново перепечатываем. Ничего? Будете работать на нашей стороне?

– Все стороны борются за освобождение родины и рабочего класса, и не ради почестей и славы. Мужчины стремятся к доминированию. Но рабочие на местах не понимают, почему сторонники почти одинаковых линий спорят друг с другом. Ведь мы могли бы бороться с японцами при поддержке с обеих сторон. И я разделяю это мнение. Хочу примкнуть к правильной линии и не обращать внимания на нереалистичные указания.

– Принципиально я с вами согласен, товарищ Хан. Но считаю, что мы должны будем исполнить решения, которые руководители примут в процессе организованной дискуссии.

И тут Ичхоль сообщил свое имя:

– Меня зовут Ли Ичхоль. Дома меня с детства именовали Тусве.

Хан рассмеялась, прикрыв рот рукой:

– «Вторая железка»? Значит, есть «Первая железка» или «Начальная железка»?

– Да, имя моего старшего брата – Хансве – «Первая железка».

– А меня зовут Хан Ёок.

Когда Хан Ёок назвала свое имя, у Ли Ичхоля заныло сердце и задрожали плечи – он признался в этом ей самой, а впоследствии и своей невестке Син Кыми. В тот миг они из связных превратились в обычных людей.

Ким Хёнсон и Ли Чэю, встретившиеся в парке Тхапколь, бродили по лабиринтам переулков района Нагвон-чон и дискутировали. Прошлую встречу Ким Хёнсон, чье предложение было раскритиковано и отвергнуто, покинул с каменным лицом, но, увидев Ли Чэю снова, заговорил с ним вполне приветливо:

– Мы решили согласиться с вашим мнением, товарищ. Не порекомендуете ли вы нам организации или активистов, которые могли бы издавать материалы внутри страны, а не привозить их из-за границы?

Ли Чэю был рад услышать эти слова.

– Хорошо. Мы и сами уже работаем над этим, – сказал он и задал Ким Хёнсону вопрос: – Как сообщалось в газете, в Шанхае должен состояться Дальневосточный антивоенный конгресс. Какого курса придерживается шанхайская секция относительно конгресса?

– Это шанхайские товарищи решат сами.

– Прежде всего нужно распропагандировать Дальневосточный антивоенный конгресс, донести информацию о нем до масс. Без этих предварительных усилий, кого бы ни прислали из Шанхая, толку не будет.

Ким Хёнсон еще раз осторожно предложил Ли Чэю поехать в Хамгён, но снова получил однозначный отказ. Ли Чэю, который полагал, что он больше нужен не в провинции Хамгён, где движение уже активно развивалось, а в Кёнсоне, где оно только зарождалось, пообещал подумать об отъезде после того, как кёнсонское рабочее движение достигнет зрелости. Ким Хёнсон, конечно, был недоволен тем, что Ли Чэю не последовал принятому наверху решению, но насильно заставить его поехать не мог, в итоге они договорились лишь о самостоятельной публикации материалов в Корее. Как бы то ни было, продолжить переговоры им не довелось.

Ким Хёнсон считал первоочередной задачей проверку организации в Ёндынпхо. Имея слабую базу внутри страны, он думал, что ему необходимо создать собственную сеть, дабы, согласно договоренности с Ли Чэю, распространять в Кёнсоне материалы и способствовать становлению солидарного движения. Наибольший потенциал он видел в промышленной зоне Ёндынпхо, которую именовали Южным Кёнсоном, и в Инчхоне. С Пан Учханом из Ёндынпхо он связался через Чана, молодого человека, который в Шанхае был членом коммунистического союза молодежи, попал в тюрьму, но вышел с отсрочкой приговора. Чан сошелся с Пан Учханом, пока сидел с ним в одной камере. В кёнсонской организации, занимавшейся печатными материалами, состояло около тридцати человек, Чан и Хан Ёок работали в паре. Чан и Хан по очереди контактировали с Ким Хёнсоном и исполняли роль связных. Во второй декаде июля, через две недели после встречи с Ли Чэю, Ким Хёнсон, взяв с собой Чана, приехал в Ёндынпхо, чтобы встретиться с Пан Учханом. Ким Хёнсон велел Чану просто сходить за Пан Учханом туда, где тот жил. Было восемь вечера, миновало время ужина и начинало темнеть. Чан уже несколько раз бывал у Пан Учхана в общежитии, поэтому решительно зашел во двор, где слонялись, мылись, болтали другие рабочие, и прямиком направился в нужную комнату. В летнюю жару все отдыхали в своих комнатах в нижнем белье и не закрывали двери. Пан Учхан тоже лежал полураздетым, но, увидев на пороге Чана, подскочил, накинул на себя рубашку и вытолкал товарища наружу.

– Чего это ты пришел без предупреждения?

– Так безопаснее, разве нет?

Их плановые контакты происходили по вечерам два раза в месяц, в первый и последний вторник. В случае возникновения непредвиденных обстоятельств полагалось заранее сообщать об изменении дня и времени встречи. Пан Учхан обычно уходил из своего района и отправлялся в какое-нибудь малолюдное место, как будто просто погулять. Чан, обогнав его, сказал:

– Он приехал. Пойдемте со мной.

Пан Учхан сразу сообразил, о ком речь. Человек «сверху», очевидно, был посланцем Коминтерна. Пан Учхан молча дошел за Чаном до переулка за заводом «Марубоси». Там, у начала квартала красных фонарей, стоял китайский ресторан. Опытные люди знали, что китайские рестораны в таких вот укромных местах отлично подходят для встреч. Возможно, Ли Ичхоль когда-то встречался тут с Ли Квансу. Все знали, что по будним дням в послеужинное время в ресторане мало посетителей, и полагали, будто там более-менее безопасно, поскольку столы скрывались в кабинках, разделенных перегородками. Сидевший в одной из дальних кабинок Ким Хёнсон встал, как только Пан Учхан и Чан откинули входную занавеску. После того как все устроились, Чан тихо и спокойно представил Пан Учхана и Ким Хёнсона друг другу. Они обменялись приветствиями, заказали еду и выпивку. Когда беседа была в разгаре, какой-то мужчина откинул занавеску и засунул голову в кабинку:

– Ага! Кто это у нас тут? Наслаждается китайской кухней…

Пан Учхан подорвался с места и боднул мужчину прямо в рожу, а Чан, выскакивая из кабинки, пнул его ногой. В панике Чан помчался вдоль кабинок к выходу, Ким Хёнсон – за ним. А Пан Учхан развернулся и побежал в противоположную сторону, где располагались кухня и туалет. Он пронесся через кухню, расталкивая изумленных поваров, выскочил в переулок и тут услышал пронзительный звук свистка. Перемахнул, подтянувшись на руках, через ограду, в которую упирался переулок, пересек двор чьего-то дома и побежал к железной дороге, погруженной в темноту. Под громкие крики окликавших друг друга людей он пересек пути и направился к хорошо знакомой ему дамбе у протоки. Он прекрасно понимал, что ему нельзя было ни возвращаться в общежитие, ни вообще оставаться в Ёндынпхо.

У дверей китайского ресторана стояли трое сыщиков в штатском, и Чан ринулся им наперерез, чтобы дать Ким Хёнсону возможность сбежать. Но сыщики, намеревавшиеся их арестовать, были наготове. Набросившийся на сыщиков Чан, получив удар дубинкой по голове, рухнул как подкошенный, и тут же Ким был накрепко прижат к земле. Сыщики завели Киму руки за спину и защелкнули на них наручники.

– Пан Учхана мы упустили.

Из ресторана вышел мужчина в рубашке, запачканной кровью из разбитого носа, с досады он принялся пинать лежавшего на земле Чана, и другим сыщикам даже пришлось его унимать. Один из сыщиков, похожий на начальника, поддел носком ботинка голову Чана и сказал:

– Упустить Пана было большой ошибкой.

Они начали следить за Пан Учханом несколько недель назад. После того как в прошлом году по всей стране прокатилась волна забастовок, Полицейское управление Генерал-губернаторства втайне начало новое планомерное расследование. Жандармы, отправленные во все полицейские участки, в процессе наблюдения за развитием событий выявляли сотрудников, имевших отношение к стачкам, следили за повседневной жизнью людей, которые привлекались по другим делам и были отпущены. Пан Учхан – который привлекался по делу о стачке, отсидел три месяца, а освободившись, поселился в пролетарском районе и стал работать на улице – конечно, вызывал серьезные подозрения. Выяснилось, что он часто ездил в центр Кёнсона, часто встречался с заводскими рабочими. Молодой человек, откинувший занавеску кабинки и обратившийся к Пан Учхану, на самом деле был помощником полицейского. Среди троих прочих были еще два помощника-корейца и один настоящий сыщик-японец. Японская империя после аннексии Кореи стала наращивать численность гражданской и военной полиции и создала систему привлечения помощников-корейцев. В первые пять лет после Первомартовского движения за независимость конкурс был два-три человека на одно место помощника, к середине 1920-х годов он вырос до десяти человек на место, а к 1930-м годам, несмотря на увеличение набора, – до двадцати человек на место. Эти приспешники японцев по большей части следили за соотечественниками в качестве тайных агентов. Корейцы, окончившие начальную школу и знавшие японский язык, могли, пройдя проверку личных данных, сдать экзамен, поучиться определенное время и получить распределение в полицейский участок или в отряд военной полиции. Но иногда в гражданскую и военную полицию в особом порядке принимали на работу людей, которые показали себя надежными и способными в качестве временных информаторов по отдельным делам. Во второй половине колониального периода таких выходцев из информаторов в полиции постепенно стало больше, чем тех, кого наняли по правилам.

В тот день полицейские совершенно случайно поймали такую большую рыбу, как Ким Хёнсон. Ради того, чтобы следить за Пан Учханом, который имел судимость за нарушение «общественного спокойствия», один помощник, прикинувшись рабочим, заселился в то же общежитие, то есть подобрался к нему совсем близко. Однажды помощник увидел, что к Пану зашел Чан, и потом проследил за последним, а в другой раз засек, как Пан ездил на встречу с Чаном в центр города. Он интуитивно понял, что человек, с которым встречался Пан, не был уличным рабочим, ведь от того, как говорили на жандармском жаргоне, «несло чернилами». Доложил обо всем непосредственному начальнику-японцу и получил указание в случае очередного появления человека, с которым контактировал Пан, вызвать полицию для их ареста. В тот день, увидев, что к Пану зашел тот самый молодой человек, помощник стал следить за подозреваемыми и, как только они вошли в китайский ресторан, связался по телефону с привокзальным кордоном. Не прошло и десяти минут, как прибыл японский сыщик с еще двумя помощниками. Они были настроены произвести обычный предварительный арест, поэтому, даже не подумав запросить поддержку, сцапали, кого смогли, но, когда выяснилось, насколько важной персоной является Ким Хёнсон, вся кёнсонская полиция встала на уши.

Пан Учхан некоторое время кормил комаров в зарослях травы на берегу протоки и ждал, пока наступит глубокая ночь. А потом бесстрашно направился обратно к Сингиль-чону. Он держал путь к комнате Ли Ичхоля. Ли Ичхоль жил в том же районе Сингиль-чон, но не слишком близко от Пан Учхана. На холме, облепленном маленькими бедняцкими домишками. Он приблизился к выходившему в переулок окну комнаты Ичхоля, легонько постучал в стекло, и окно тут же открылось. Даже в темноте Ичхоль смог по лицу Пана прочитать, что произошло, он спокойно встал и открыл ворота. Ичхоль жил в комнатке у ворот, и в такой час в доме вряд ли заметили бы, что он кого-то впустил.

– Что случилось?

Пан Учхан, понизив голос, рассказал во всех подробностях о произошедшем, и Ичхоль напрягся.

– Вам нужно будет уйти до рассвета. Но куда?

– Даже не знаю. Может быть, в Инчхон.

– Наверное, надо подать сигнал тревоги?

– Обратитесь к Чо Ёнчхуну.

Когда Пан упомянул представителя своей линии Чо, «орга» на текстильной фабрике, Ичхоль кивнул. Ичхоль приподнял напольное покрытие в дальнем углу комнаты, достал скомканные двадцать вон, которые отложил на непредвиденные расходы, и протянул их Пану:

– Вам пора идти!

Пан Учхан крепко пожал Ичхолю руку и у ворот прошептал:

– На некоторое время прекратите всякую деятельность!

И скрылся в темноте. До Инчхона ему предстоял путь более чем в семьдесят ли. Как только рассвело, Ичхоль дошел до Норянджина, а оттуда поехал на трамвае к воротам Тондэмун. Он нервничал. Отсчет времени уже начался. У активистов существовал неписаный закон двадцати четырех часов. Арестованные, разумеется, подвергались пыткам, но обязаны были продержаться хотя бы сутки, чтобы дать товарищам возможность скрыться. Власти знали об этом, и, едва задержав подозреваемых, принимались их пытать всеми известными способами, с намерением, как они сами говорили, «выжать» побольше информации. Те, кого получалось сломать, меняли свои взгляды и превращались в послушные инструменты врага или становились духовными развалинами, отщепенцами, те же, кому удавалось продержаться до конца и не умереть в заключении от истязаний, возвращались к своей деятельности еще более закаленными. В конце концов, организация – это всего лишь сообщество отдельных слабых личностей. Когда он добрался до дома Ли Квансу в Чхансин-чоне, было уже полвосьмого. Ичхоль постучал в дощатую дверь в глубине двора, и Ли Квансу, подскочив, встретил его с тревогой на лице. Ичхоль рассказал Ли Квансу об аресте Ким Хёнсона и бегстве Пан Учхана, и они вдвоем без промедления вышли из дома. Ли Квансу должен был срочно забрать все из конспиративного жилья Ли Чэю в Тонсун-чоне. Поэтому он один пошел через Наксан.

В последнюю свою встречу Ли Ичхоль и Ёок, исполнив обязанности связных, несколько часов гуляли, а потом, давая ногам отдохнуть, сидели и разговаривали. При расставании Ичхоль спросил Ёок, как с ней можно было бы связаться в непредвиденном случае. Испугавшись, что вопрос насторожит ее, он раскрыл и свою контактную цепочку. Он сказал Ёок, что с ним можно связаться через его хорошего знакомого Пан Учхана, контактирующего с товарищами Хан Ёок, а она назвала некое кафе на Чонно. И теперь Ли Ичхоль испытывал серьезную тревогу. В сложившейся ситуации Ёок могла ради того, чтобы вызвать его, отправиться к Пан Учхану в общежитие у завода «Марубоси». Ли Ичхоль быстро зашагал от ворот Тондэмун к кинотеатру «Умигван». Нашел кафе, которое открывалось после десяти, а было еще только раннее утро. Он свернул в переулок, провел довольно много времени в ресторанчике за порцией соллонтхана, вернулся к кафе. До обеда было еще далеко, и из посетителей в пустом помещении сидел лишь один молодой человек в европейском костюме. Ли Ичхоль занял место в углу поближе к выходу. Официантка, зевнув, подошла к нему:

– Что будете есть?

Ли Ичхоль спокойно произнес заученные слова:

– Ваша тетушка на месте? Я приехал из ее родных мест.

– А по какому делу? – так же спокойно спросила официантка, украдкой взглянув на второго посетителя.

– Ее мать находится при смерти.

Она слегка кивнула, быстро вернулась за стойку и куда-то позвонила. Примерно через тридцать минут в дверь вошла Хан Ёок. На ней было летнее платье в горошек. Она осмотрела помещение, поздоровалась взглядом с официанткой, стоявшей на своем месте, и вышла на улицу, Ичхоль последовал за ней. Она пошла не по главной улице, а по тянувшемуся вдоль нее длинному переулку Пхиматколь. Ичхоль сначала держался на расстоянии, но потом ускорил шаг и догнал ее. Хан Ёок спросила:

– Что случилось?

– Вчера вечером в Ёндынпхо был арестован товарищ Ким.

Хан Ёок от изумления застыла на месте.

– У нас мало времени. Мне нужно кое-что подчистить.

– Просто сообщите своим и уходите оттуда, где живете. Ваш связной тоже арестован.

– К счастью, он не знает точно, где я живу. Только в каком районе. Идите. Вам наверняка тоже есть что подчистить. Давайте в пять вечера встретимся там же, где в прошлый раз, у причала Панхагот.

Они расстались, и Ичхоль сел на трамвай. Вернувшись в Ёндынпхо, он стал размышлять, как бы встретиться со своими «оргами» Пак Сонок и Чо Ёнчхуном. В первую очередь его беспокоил Чо Ёнчхун, Пак Сонок вообще не знала, что тот принадлежал к линии Пан Учхана. Но если бы Чо Ёнчхуна разоблачили, она тоже оказалась бы в опасности. Он подумал об «орге» с другого электрического завода – тот завод был относительно небольшим и располагался прямо на обочине, и с него наверняка получилось бы вызвать кого-нибудь, просто проходя мимо. В разгар лета передние и задние двери, а также окна завода были раскрыты настежь. В помещении стоял громкий гул работавших станков, наружу вырывался горячий воздух. Ичхоль заглянул внутрь и сразу увидел знакомое лицо. Это был Чи, который вместе с Ан Тэгилем и Пан Учханом приходил рыбачить на протоку.

– Что-то случилось?

Чи придвинул свое лицо, покрытое черными масляными пятнами, к лицу Ичхоля. Закурил папиросу, Ичхоль попросил:

– Дай и мне одну.

Они сидели на корточках и курили. И со стороны выглядели вполне естественно – словно два товарища, вышедшие во время работы на перекур. Ичхоль, изобразив улыбку, сказал:

– Важный представитель Коминтерна и его связной были арестованы. Пан Учхану удалось скрыться.

– Вот оно что! С нашими все в порядке?

– Ты сможешь уйти с работы пораньше?

Чи нахмурился:

– Будет сложновато, но смогу.

Ичхоль попросил его как можно быстрее отправиться на текстильную фабрику и сообщить новости Чо Ёнчхуну. Чо не имел прямых контактов с Коминтерном, и, пока Пан Учхан был на свободе, мог чувствовать себя в безопасности. Но должен был заранее позаботиться о связных в низовых ячейках. В пять часов у причала Панхагот Ичхоль встретился с Хан Ёок, и они вместе в тополиной роще подождали, пока стемнеет. Она сменила наряд, в котором приходила на Чонно, и казалась совершенно другим человеком. Теперь она была одета в белую хлопковую чогори и черную хлопковую юбку, а в руке держала маленький чемодан и походила на невинную провинциальную девушку, приехавшую искать работу. Но такой она нравилась Ичхолю еще больше. Когда сгустились сумерки, они перешли через дамбу, миновали рыночный перекресток и зашагали к поселку Сэнмаль. Ичхоль направлялся прямиком к дому своей тети Магым. Он остановил Ёок перед тетиным домом и, немного поколебавшись, постучал в ворота. Тетя Магым открыла ворота, даже не спросив «Кто?», как будто ждала их:

– Тусве, это ты? Скорей заходи!

Тусве несколько удивился. Тетя как будто уже все знала.

– Э-э-э… Я не один.

Тетя Магым как ни в чем не бывало открыла ворота пошире и сказала:

– Ну что ж. Заходите!

Ичхоль зашел первым, его спутница последовала за ним, а тетя Магым тут же закрыла ворота и ободрительно похлопала Ёок по спине.

– Я вас ждала. Хорошо, хорошо, что вы наконец здесь.

Позже тетя Магым по секрету рассказала Син Кыми предысторию.

Ее муж, плотник Кан, тогда работал надсмотрщиком на одного пресвитера из Ёндынпхо, который получил субподряд на строительство ста из пятисот типовых домов комплексной застройки, развернувшейся в районе Муллэ-чон, где располагались шелкомотальная и текстильная фабрики, мукомольный завод и другие предприятия. Договор субподряда, разумеется, был заключен с японской строительной компанией, и возводимые дома представляли собой современные коробочки в японском стиле. Кан половину ночей в неделю проводил в хамбе на участке. В тот день муж тети Магым тоже не вернулся домой, и она, то ли поздно пообедав, то ли рано поужинав холодным рисом, сидела без дела. Потом положила у изголовья постели переносной радиоприемник и принялась хохотать над шутками известного юмориста Син Пульчхуля, как вдруг услышала чьи-то шаги. Уже имея некое предположение, она плавно отодвинула дверь и пробормотала:

– Кто там?

Вскрикнув про себя от испуга, она сглотнула и посмотрела на террасу. На краю террасы спиной ко двору сидела женщина крупного телосложения.

– Невестка! Как давно мы не виделись! – воскликнула Магым, и Чуан-тэк, повернув голову, хмыкнула:

– Наш Тусве должен прийти. Вот жду его.

– Тогда надо скорее поставить рис.

После слов золовки Чуан-тэк, не раздумывая, встала и отправилась на кухню. Оттуда спросила Магым:

– А где у тебя рис? И эта, как ее… ступка?

– Рис сейчас чистят машинами, на шелушилках. Оставь, я все сделаю!

Чуан-тэк с хохотком ответила:

– Тусве женится, он придет со своей невестой. Я должна сделать для них тток.

– Вот оно что. Тогда сделаем и тток, и рис.

Тетя Магым достала из небольшого чана припасенный на такой случай клейкий рис, щедро насыпала в чугунок, чтобы хватило и на тток, поставила вариться. Пока тетя Магым готовила твенджан-ччигэ и доставала закуски, рис подошел, и Чуан-тэк, не дожидаясь просьбы, села на корточки на земляном полу кухни, переложила часть риса в кадку и растолкла в клейкую массу деревянным молотком. Обжарила в другом чугунке фасоль и раскрошила ее, чтобы посыпать прямоугольный кусок чхаль-ттока, разрезала большой кусок на прямоугольные кусочки поменьше – получился инджольми-тток. Инджольми-тток был любимым лакомством Хансве и Тусве. В целом все было готово, золовка и невестка сели рядышком на край террасы, чтобы передохнуть, и тут раздался стук в ворота. Тетя Магым побежала и впустила внутрь Ичхоля и Хан Ёок. Если бы с ними пришла Син Кыми, та увидела бы Чуан-тэк и шепотом дала бы об этом знать тете Магым, но ни племянник, ни его женщина не замечали Чуан-тэк, и тете Магым пришлось неловко притворяться. Позже Хан Ёок, сблизившись с родственниками мужа, услышала от Син Кыми и тети Магым истории о появлениях Чуан-тэк и только кивнула. Она призналась, что, придя в первый раз в дом тети Магым, сразу почувствовала, будто за ней кто-то наблюдает, и осмотрела двор. Еще Хан Ёок сказала, что взгляд тети Магым часто был направлен не на нее, а в один из углов комнаты, словно там находился человек. Хан Ёок тогда даже спросила:

– А та боковая комната пуста?

– А? Ну, это комната моих детей. Но не беспокойся, вы будете жить в другой комнате, – ответила тетя, не зная, что Хан Ёок что-то заподозрила, и вынесла столик с инджольми-ттоком и набак-кимчи. Сидевшая вдалеке Чуан-тэк, чей голос могла слышать только тетя Магым, встряла в разговор:

– Для пищеварения лучше инджольми-тток есть медленно, запивая рассолом от кимчи.

– Отстань, невестка! – в замешательстве бросила назад тетя Магым, поставив столик, и Тусве, не поняв, к чему это она, спросил:

– Кому это вы велите отстать?

Тетя Магым поморгала перед Ичхолем и пробормотала:

– Я в последнее время все сижу дома, привыкла разговаривать сама с собой.

Ичхоль усмехнулся своей догадке:

– Вы до сих пор иногда видите нашу мать?

– Ты всегда заодно со своим отцом!

Тетя Магым намекала, что Ичхоль и Пэнман никогда не верили ей. Ичхоль быстро взял кусочек инджольми и, жуя, рассмеялся:

– Ха-ха-ха! А вы всегда заодно с моим братом и его женой!

После ужина Ичхоль и Хан Ёок отправились в заднюю комнату и сильно смутились, увидев там одну постель.

– Похоже, моя тетя все неправильно поняла.

– Ничего. Как-то странно будет сейчас ее разубеждать. Я могу поспать в одежде, прислонившись к стене.

– Лучше я пойду в комнату к детям.

Хан Ёок решительно остановила его:

– С этого момента мы супруги. Неизвестно, сколько мы пробудем в этом доме, но в конспиративном жилье мы много раз сталкивались с товарищами, изображавшими супругов. После такого немудрено и по-настоящему пожениться.

Ичхоль, помявшись, уселся перед дверью.

– Располагайтесь на постели. Я прикорну здесь.

Они долго не ложились, а, сидя на расстоянии друг от друга, разговаривали.

– Вы, наверное, не поняли – тетя иногда видит нашу умершую мать. Вот и на этот раз за ужином она вела себя так, словно мать находилась рядом.

Ичхоль сказал это, просто чтобы поддержать разговор, но Хан Ёок отреагировала неожиданно рассудительно:

– А вдруг так оно и есть? Мать вполне может появляться, беспокоясь о своих детях.

– Мой брат и его жена верят в эти смешные тетины байки.

– А вы почему не верите?

Ичхоль сконфуженно ответил:

– Мы должны верить в науку…

И тут Хан Ёок рассмеялась:

– Просто примите это с теплотой. В мире так много неизведанного.

Ичхоль поразился взрослости слов Ёок. Сам он распрощался с юностью, только когда был арестован и попал в тюрьму, позже он откровенно рассказал о произошедшей с ним перемене своей невестке Син Кыми. Наговорившись, Ичхоль и Ёок выключили свет, и тут Ёок слегка вскрикнула:

– Ой!

Ичхоль спросил ее, что случилось, но Ёок только тихо рассмеялась в темноте. В тот момент, когда гас свет, Ёок увидела, как какая-то женщина шагнула за порог комнаты. Она по секрету призналась в этом тете Магым и изумила ее, упомянув, что женщина вроде бы обладала высоким, как у мужчины, ростом, широченными плечами и крупным телом, лишенным талии. Тетя Магым впоследствии несколько раз говорила Син Кыми, что Хан Ёок наверняка тогда увидела призрак своей свекрови.

Тетя Магым уверилась, что Хан Ёок суждено стать женой Ичхоля и членом их семьи, и через несколько дней отвела ее к Син Кыми. С помощью Ли Ильчхоля, Син Кыми и тети Магым Ичхоль и Ёок нашли жилье. Подумав, что в многолюдном месте им будет безопаснее, чем в уединенном, они сняли двухкомнатный домик в переулке за рядами магазинчиков, которые недавно вытянулись вдоль железной дороги, проходившей мимо поселка Сэнмаль. Это был имевший двускатную крышу скромный одноэтажный домик не в корейском и не в японском стиле – коробочка, каких застройщики много клепали в то время. Впереди предназначенное для сдачи помещение со стеклянной дверью, выходящей на улицу, за ним комната, а дальше, за другой дверью, кухня, терраса и еще одна комната. Безработные супруги могли вызвать подозрения у окружающих, и они подумали, что будет полезно открыть в переднем помещении магазинчик. Посоветовавшись с семьей, решили у родных Пак Сонок брать на продажу тток. Ичхоль приобрел подержанный грузовой велосипед, по утрам загружал его лотками для ттока и ехал к северо-востоку от рынка, в поселок у дамбы. Ичхоль привозил приготовленный на рассвете бабушкой и дедушкой Сонок тток всевозможных видов: сиру-тток, пэксольги, чольпхён, карэ-тток, парам-тток, суль-тток, сонпхён – и выставлял в магазинчике, а Хан Ёок продавала его. Поначалу Ичхолю и Ёок приходилось вечером или даже на следующий день подъедать нераспроданный тток, но через один-два месяца дело наладилось, они обзавелись постоянными покупателями и перестали беспокоиться о пропитании. Тетя Магым с удовольствием отмечала, что братья, как и их мать Чуан-тэк, были не только любителями ттока, но и умельцами добывать пропитание. По воскресеньям в комнате, примыкавшей к магазинчику, для работавших на предприятиях мужчин и женщин проводились встречи читательского кружка. «Орги» с разных предприятий вели свои читательские кружки, в каждый из которых входило по пять-шесть человек, и Ичхоль обеспечивал все кружки поступавшими из центра материалами и декларациями, тем самым объединяя их.

Родственники не знали, когда между Ичхолем и Хан Ёок, которые поначалу лишь изображали супругов, возникли близкие отношения, но догадывались, что мужчина и женщина, проживая в одной комнате, должны были естественным образом сойтись. Однако, сняв с помощью родственников дом, они еще несколько месяцев жили в разных комнатах. Ичхоль занимал комнату, примыкавшую к магазинчику, а Ёок ночевала в дальней комнате за кухней. Однажды на закате после закрытия лавки Ичхоль ушел на встречу, и Ёок осталась дома одна. Она убрала со стола, расстелила постели в обеих комнатах и занялась в своей комнате переписыванием агитационных материалов. Вдруг за спиной у нее раздалось шуршание, дверь комнаты открылась, и на Ёок надвинулась постель. Затем в комнату просунула голову притащившая постель женщина – Ёок однажды видела ее в темноте. Дородная женщина в широких штанах-момпэ и чогори без завязок уверенно шагнула под свет желтой лампочки в тридцать свечей и с улыбкой сказала:

– Вы что это спите в разных комнатах?! Супруги должны спать вместе!

Хан Ёок уже говорила с Ичхолем о его матери, поэтому спокойно ответила:

– Да, конечно. Но мы пока еще не супруги. Просто нам пришлось ими притворяться.

Чуан-тэк рассмеялась и плюхнулась на постель, которую давеча расстелила Ёок.

– Поэтому-то я и принесла сюда эту постель. С сегодняшнего дня спите в одной комнате, вот что я вам скажу! И роди мне внука!

Хан Ёок тряхнула головой и огляделась – Чуан-тэк исчезла, но в комнате осталась принесенная ею постель. В надежде снова увидеть Чуан-тэк Ёок выключила свет и замерла в темноте. Но тем летним вечером никто ее больше не побеспокоил, кроме ворвавшегося в окно свежего предосеннего ветра.

Дом ее семьи стоял на побережье, откуда был виден причал Тхонёна. Это был построенный в форме буквы «Г» традиционный корейский дом с широким двором, где вдоль ограды много лет росли четыре дерева хурмы. Дед Ёок занимался традиционной медициной, и отец унаследовал его дело. Вдруг морское сообщение между провинциями Чолла и Кёнсан стало активно развиваться, причал, к которому раньше подходили только рыбацкие лодки, был расширен, чтобы принимать паромы и грузовые суда, а население порта увеличилось – медицинская практика отца Ёок росла. Он построил во дворе современное двухэтажное здание и принимал пациентов со всей округи и близлежащих островов. На втором этаже было несколько кабинетов акупунктуры, а на первом располагались зал ожидания и аптека лечебных трав. Когда бы Ёок ни зашла в это здание с поручением, в зале ожидания сидели пять-шесть человек, а отец в располагавшейся отдельно аптеке болтал со своими знакомыми. Отец сидел с трубкой в зубах перед ширмой, за которой его помощник измельчал травы и смешивал их. Посреди комнаты стоял большой стол, и вокруг него на подушечках сидели гости – играли в падук [77], пили чай или, если было время обеда, ели лапшу, доставленную из портового ресторанчика. Ёок окончила начальную школу в пятнадцать лет. Хотела продолжить обучение в женской старшей школе в Пусане, но ее отец, как и все прочие почтенные провинциальные жители в то время, полагал, что образование может принести женщине только несчастье. Он твердо верил, что для женщины нет ничего более благоприятного, чем дома заниматься хозяйством, а потом встретить мужчину из обеспеченной семьи и спокойно выйти замуж. Каждый из окружавших его почтенных жителей порта, считая точно так же, рекомендовал ему по несколько женихов. Хан Ёок, как и Син Кыми, жаловалась на свою тоску и досаду матери, с которой проводила целые дни в главной спальне, и всегда получала сочувствие. Из дома Ёок выходила только в католическую церковь, но именно там она познакомилась со священниками и монахинями, благодаря книгам и фотографиям потянулась к просвещению. И в конце концов совершила побег из дома.

Среди друзей ее отца был некий владелец трех-четырех судов. Его сын, окончив в Пусане старшую школу, вернулся домой, так вот отцы сошлись во мнении, что их дети уже достигли брачного возраста и составят отличную пару. Ёок совершенно не собиралась замуж и даже думать не хотела о том, чтобы всю жизнь провести в Тхонёне. На Ёок произвел неприятнейшее впечатление этот парень, однажды прошаркавший мимо нее в гэта, в мешковатом юката поверх шорт и с папиросой в зубах. Его наряд дополняла сидевшая набекрень школьная фуражка с белым кантом. В порту все знали, чьим сыном он был. Ёок на смотринах убедилась, что у парня совсем нет мозгов, и просто возненавидела его. Родители из двух семей договорились встретиться в китайском ресторане, так «жених», как дурачок, постоянно лыбился, глядя на сидевшую напротив него Ёок, а под конец вытянул под столом ногу, чтобы пальцами коснуться ее коленки. Ёок, заявив, что ей нехорошо, увернулась от родителей, которые в растерянности пытались ее задержать, и по возвращении домой приняла решение сбежать. Матери, с рыданиями пытавшейся остановить ее, Ёок жаловалась с такими же рыданиями и, получив имевшуюся у той заначку, на рассвете села на паром до Пусана, чтобы затем попытаться добраться до дяди, который проживал в Токио в пансионе.

Дядя – младший брат матери – был всего на четыре года старше Ёок. Он окончил в Корее старшую школу и уехал в Японию, где, походив два года на подготовительные курсы, поступил в университет. Семья матери, проживавшая в Масане, была вполне обеспеченной, но отец Ёок все равно иногда подкидывал шурину денег на учебу. Ёок раза два писала дяде, так что он не очень удивился ее появлению в Токио. К тому же он получил от сестры наполненное беспокойством письмо, налагавшее на него особую ответственность. Ёок была девушкой независимой и, несмотря на то что мать посылала ей деньги на учебу и проживание, решила подрабатывать, чтобы вкладываться хотя бы в оплату учебы. Дядя устроил ее в газетное агентство, где сам подрабатывал, пока занимался на подготовительных курсах, и на рассвете она на велосипеде развозила газеты. Среди доставщиков газет было много студентов, а среди тех – много приехавшей из Кореи молодежи. Естественно, от своих товарищей-ровесников Ёок узнала о социалистических кружках и меньше чем через год вступила в Коммунистический союз молодежи Корё при Японском бюро Корейской коммунистической партии. В то время студенты, которые пусть даже что-то читали, но не слышали о социализме, считались невеждами, и Ёок жадно впитывала новые идеи, как будто утоляя жажду. Тогда в Корее левые сочинения попадали даже в тюрьмы, что уж говорить о так называемой метрополии – Японии, где в несметном количестве издавались не только оригиналы революционных сочинений, но и комментарии к ним японских ученых. Ёок бросила учебу под предлогом проблем с оплатой, но на самом деле тогда прокатилась волна арестов комсомольцев, и многие корейские студенты попали в тюрьму или под отчисление, а сама она оказалась в розыске. Син Кыми рассказывала:

– Мама Чансана призналась мне, она сделала это не из любви или страсти, просто в чрезвычайной ситуации ухватилась за соломинку. Среди сокурсников дяди был дававший немалые деньги на студенческие собрания сын крупного землевладельца из Кунсана. Вел себя как представитель МОПРа [78]. Он давно уже заглядывался на Ёок. И тут ему как раз перед возвращением домой подвернулся случай спасти на чужбине попавшую в беду девушку. Мама Чансана, которая прежде не имела ни с кем отношений, последовала за мужчиной в Симоносеки, а потом, вместо того чтобы сесть там с ним на пассажирское судно, поехала в Фукуоку, где пробралась на грузовое судно, направлявшееся в Мокпхо.

Хан Ёок, не увидевшись даже с родителями своего мужчины, обустроилась в доме, приобретенном в Кунсане, но через год узнала, что мужчина имеет жену и ребенка. Еще в старшей школе он по настоянию семьи женился, и жена, родившая ему сына, терпеливо ждала его возвращения с учебы. Хан Ёок, которой только исполнилось двадцать, не поругалась, а хладнокровно поговорила с «мужем» и на полученные от него отступные уехала в Китай. Доподлинно не известно, что происходило с ней в Китае. Согласно тому, что Ичхоль время от времени рассказывал своей невестке Син Кыми, Ёок через Шанхай добралась до Маньчжурии и там смогла присоединиться к Профинтерну, поскольку в годы учебы в Японии была комсомолкой. Потом произошел Мукденский инцидент, а в шанхайском парке молодой кореец Юн Понгиль, бросив бомбу [79], убил японского генерала Сиракаву, покалечил других высокопоставленных лиц, и Ёок пришлось вернуться в Корею. Продвижение Дальневосточным бюро Коминтерна принципа «одна страна – одна партия» также способствовало возвращению на родину членов Коммунистического союза молодежи Корё. Возможно, Ёок именно по решению организации приехала через Пхеньян в Кёнсон и устроилась в кафе официанткой, однако, обладая каким-то врожденным талантом, неплохо наловчилась выполнять свою работу, напоминавшую работу кисэн. Она пила и болтала с клиентами, но не ввязывалась ни во что сомнительное. Пожалуй, Хан Ёок напоминала засохшее дерево, которое никого не любило. По воспоминаниям Син Кыми, она была «несчастной женщиной, не знавшей любви». А еще Син Кыми говорила своему сыну Ли Чисану и внуку Ли Чино:

– В те времена было слишком много несчастных женщин.

Хан Ёок посидела в темноте с закрытыми глазами и спокойно встала, вышла на задний двор, набрала в кадку воды и стала мыться. Холодная вода стекала с головы на плечи, потом на живот, на бедра. Помывшись, она расстелила в комнате вторую постель и улеглась. Положила в ряд две подушки. Уже почти задремав, она услышала, как отворилась стеклянная дверь лавки – это вернулся с собрания Ичхоль. Он открыл дверь своей комнаты, и вдруг стало тихо. Потом Ёок почувствовала, что Ичхоль осторожно проследовал внутрь дома на кухню и застыл у двери ее комнаты, раздумывая, войти или нет.

– Моя постель тут? – спросил он. И Ёок, не вставая, сквозь сон ответила:

– Заходите! Сегодня будем спать вместе.

На некоторое время повисла тишина, потом дверь беззвучно открылась, Ичхоль вошел в комнату и сел у порога. Ёок спокойно лежала и ждала, Ичхоль, поколебавшись, разделся до нижнего белья и лег рядом с ней. Она повернулась и положила руку ему на плечо. Возможно, именно в ту ночь она зачала Чансана. Как бы то ни было, через несколько месяцев она призналась тете Магым и Син Кыми, что беременна. Сыну Ильчхоля дали имя Чисан, в память о родной деревушке Старшего дедушки Ли Пэнмана на острове Канхвадо, и общим в именах детей [80] решили сделать иероглиф «сан» – «гора», поэтому сына Ичхоля назвали как гору в родных краях Хан Ёок – Чансан, сложив иероглифы «чан» – «длинный» и «сан» – «гора». Это, конечно, произошло на следующий год – мальчик под приглядом тети Магым и Син Кыми родился в отсутствие отца. Ичхоль уже сидел в тюрьме, а к тому времени, как он вышел, недолгая жизнь его сына закончилась – так они и не увидели друг друга.