С тех пор как Ли Чино забрался на трубу, прошло почти семь месяцев, Ким сказал, что через три дня будет двухсотый день протеста. Совсем недавно выпал первый снег, и наступила настоящая зима. Настроившись на зимовку, он стал носить шерстяную шапку, зимний туристический комплект, пуховик, а еще шерстяные носки и термоботинки. На бетон площадки постелил полиэтилен, на дно палатки положил пенопласт, потом фольгированный коврик и синтетический плед, сверху непромокаемый пуховый спальник, а потом еще один плед. Зимние вещи были приобретены профсоюзом при поддержке общественных организаций. Контейнеры для одежды и еды тоже относились к походному снаряжению. Днем еще было терпимо, но ночью, после захода солнца, температура резко падала, и за полночь ударяла суровая зимняя стужа. В открытом высотном пространстве казалось, будто висишь на скале.

Ли Чино подумал о том, что ранее дважды попадал в подобные обстоятельства. Во времена службы в армии он две зимы проторчал в караулке на границе с Северной Кореей. Выданная ему тогда зимняя экипировка походила на туристическую одежду, которую он на этот раз выбрал сам, да и погодные условия не сильно отличались. Нет, тогда, пожалуй, ситуация была более благоприятной. Поздно ночью и под утро караульная смена длилась час, от силы два, потом на дежурство заступал следующий. Да и выпадали ночные смены всего несколько раз в неделю, потому что по правилам должны были чередоваться с дневными. Караулка на горном хребте, в отличие от этой висящей в воздухе площадки, имела стены и крышу, а еще соединялась траншеями с другими караулками. Со стороны границы в караулке имелись смотровые отверстия, в которые задувал ветер, но в защитной маске и в защитных очках можно было чувствовать себя вполне комфортно и даже дремать. Чино обычно высовывал ствол заряженной винтовки в смотровое отверстие и, развалившись на стуле, то засыпал, то просыпался в ожидании окончания своей смены. Если бы еще деды в казарме не доставали и не мешали жить, те зимы не казались бы такими уж ужасными.

В другой раз он, будучи руководителем территориального комитета профсоюза, угодил на шесть месяцев в камеру за нарушение Закона о собраниях и демонстрациях. Говорят, тюрьма не знает четырех сезонов. Сроки бывают летние и зимние. Лето начинается в мае и заканчивается в сентябре, а зима начинается в октябре и заканчивается в апреле. Чино, к несчастью, сел в октябре, то есть отбывал весь свой срок зимой. Октябрь считался началом зимы, потому что именно в этом месяце в качестве подготовки к холодам заменялись постельные принадлежности и одежда, проводились инспекции. Бывалые заключенные заранее принимались тщательно готовиться. Обращались в швейный цех за синтепоновыми телогрейками, которыми подбивали свои тюремные куртки. Покупали шерстяные носки, чтобы носить на ногах или, обрезая, превращать в теплые шапочки для сна. Казенные одеяла долго переходили от одних арестантов другим, и от многочисленных стирок наполнитель в них скатывался комками. Одиночники, когда прочие заключенные уходили на работы, отправлялись в их большие камеры, распарывали чехлы одеял, дербанили скатавшийся в снежки наполнитель, раскладывали его на ткани и плотно зашивали чехлы обратно. С конца октября в камерах начинало холодать, и в разгар зимы от досок, лежавших на бетонном полу, постоянно шел пар. Под поролоновые матрасы подкладывали развернутые картонные коробки, иначе матрасы так отсыревали, что невозможно было спать. Из-за разницы между температурой тела и температурой досок образовывался конденсат, и к утру расстеленные коробки промокали насквозь, словно от дождя. Проснувшись, заключенные видели белый иней на стенах и капли воды, падавшие с потолка. Пар, который они выдыхали всю ночь, поднимался, оседал на потолке инеем, а потом таял и собирался в эти капли. Из армейских вещей, переходивших в тюрьме из рук в руки, особо ценными считались ящики для патронов, способные долго сохранять тепло, – пользоваться ими разрешалось только авторитетным заключенным. Эти металлические ящики с резиновыми прокладками могли служить термосами. Те, кому не удавалось их достать, обзаводились двумя-тремя крепкими пластиковыми бутылками. В холодные дни тюремщики разрешали наполнять бутылки водой, вскипяченной на печке в коридоре. Чтобы бутылки сохраняли тепло, приходилось их совершенствовать, делать чехлы. Нужно было кусок старого одеяла сложить вдвое, сшить в трубу и натянуть на бутылку – такая бутылка с горячей водой, положенная в ноги, под одеялом оставалась теплой до самой утренней побудки.

Здесь и сейчас Ли Чино не мог попросить товарищей передать ему бутылки с горячей водой, да в этом и не было необходимости, ведь давным-давно изобрели самонагревающиеся грелки. Чтобы выдержать холода, он пристраивал по грелке на каждую ногу, а еще две – на плечи. Питьевая вода, оставленная у изголовья, к рассвету замерзала, поэтому он засовывал ее в спальник. Вечером солнце стало садиться рано, ночи удлинились, и он, как в тюрьме, в девять вечера начинал чувствовать голод. Однако в девять нужно было забираться в спальник и стараться заснуть. В ужасно холодные длинные ночи Ли Чино совсем не хотелось покидать палатку. Поэтому он взял за правило перед сном справлять малую нужду. Тогда можно было подоткнуть плед, улечься поудобнее, заснуть, согреть своим телом спальник, а проснувшись, не сразу вылезти наружу. Он натянул пуховик, застегнул молнию до подбородка, надел на шерстяную шапку капюшон и выбрался из палатки. Проковылял подальше от нее, встал у края перил и, задрав вверх полы пуховика, расстегнул молнию зимних штанов. Его скукожившийся между ног член рефлекторно выпустил каплю мочи. Определив направление ветра, Ли Чино стал справлять нужду, и, к счастью, северо-западный ветер понес струю влево. Он передернулся и осторожно, шаг за шагом пошел обратно, прижимаясь телом к стене и держась вытянутой рукой за металлическую трубу перил. И вдруг споткнулся обо что-то. Он глянул вниз и увидел, что одна из пластиковых бутылок, которые он привязал к перилам, выбилась вперед. Это были те бутылки, на которых Чино написал имена. Он нагнулся, взял бутылку и залез с ней в палатку. Посветив фонариком, увидел написанное маркером имя: «Чинги».

Сняв пуховик и термоботинки, но оставив на себе толстые шерстяные носки и шерстяную шапку, улегся в спальник. Откинешь полы и выберешься из палатки – ветер резко свистит, а вернешься обратно – глухо рокочет, словно морские волны. Иногда ветер завывает, завихряясь внутри пустой трубы. Чино подумал о лежавшей у его изголовья пластиковой бутылке с именем «Чинги». Он познакомился с Чинги на митинге профсоюза металлургов. Тот был младше на три года, но с Чино общался по-дружески. «Эй, Чино! Все мы червяки, глотающие металлическую пыль. В нынешние времена нас запросто могут растоптать армейские ботинки».

Чинги был маленького роста. Стоя напротив, Чино мог видеть его темя и образовавшуюся на макушке лысину размером с настольные часы. Чино и Чинги имели похожие имена, поэтому товарищи звали их братьями и в шутку вспоминали название старого фильма «Все братья были храбрецами». Чинги несколько лет назад оказался уволен с автомобильного завода и около года протестовал, забравшись на заводскую трубу, но ничего не добился. После этого двадцать два уволенных рабочих по очереди покончили с собой. Чинги стал девятым из них. У Чинги было трое детей: два сына и дочь, – и жена, с тех пор как его уволили, годами содержала семью, работая в столовой. Чинги хорошо пел. Однажды, давным-давно, Чинги победил в добравшемся до его родного города шоу «Лучшие голоса страны» и получил приглашение на конкурс, который должен был пройти в конце месяца в административном центре провинции, однако, по собственному признанию, накануне «нажрался вдрызг» и на конкурс не попал. Когда заходила речь о Чинги, Чино горько усмехался, ронял слезу, однако пытался скрыть эмоции за притворной зевотой. Когда Чино спрашивал, почему именно перед конкурсом надо было вдрызг напиться, Чинги смешил людей одним и тем же ответом. Моя нежная лань призналась, что готова ждать моего успеха сколько угодно. «Нежной ланью» он постоянно, смущая людей, называл свою жену. Чино, у которого в изголовье лежала бутылка «Чинги», пробормотал:

– Вот запал же ты мне в душу!

Как только он это произнес, сбоку раздался голос:

– Так угостил бы меня рюмочкой соджу! Пошли в палатку «У тещи»!

– Эй, какого черта ты сюда забрался?!

Ли Чино повернулся – Чинги лежал рядом на боку и, подперев голову рукой, смотрел на него. У Чинги, всегда ленившегося бриться, по-прежнему над губой и на подбородке торчала неприглядная щетина. Чинги, как обычно, строил из себя старшего.

– К тебе старший пришел, мог бы первым предложить выпить! Почему заставляешь меня это делать?

– Заладил опять – старший, старший, но я-то видел твои документы!

– Пусть по возрасту ты старше меня на три года, но на трубу я поднимался задолго до тебя.

– Ладно, поганец, будешь считаться сонбэ [58]. Пойдем, угощу тебя выпивкой!

Чино, размахивая руками, направился прочь от трубы по асфальтовой дороге, которая с обеих сторон густо поросла сорняками. Впереди виднелись огни работавших ночью предприятий. Южная промышленная зона находилась на юго-восточной окраине города, а заводы, на которых работали Чино и Чинги, стояли через квартал друг от друга. Перед промышленной зоной проходила как будто бы центральная улица, где располагались многоквартирные и малоквартирные дома, студии, а еще круглосуточные супермаркеты, ресторанчики и бары. В общем, это был их район. Многие рабочие обосновывались в этом городе вместе с семьями, а многие другие, оставив семьи в иных городах, жили поодиночке или объединившись по двое-трое. Родные Чино были коренными жителями Ёндынпхо, поэтому он переехал один, а Чинги перебрался в город со всей семьей, как только тут появилась промышленная зона. В палатке «У тещи» подавались свиные «задние обрезки». Изначально о палатке Чино узнал благодаря Чинги, а потом частенько и один заглядывал туда, если чувствовал желание выпить. Впервые очутившись в упомянутом заведении, Чино поинтересовался у Чинги:

– Эй, товарищ начальник орготдела, что это еще за поганые «задние обрезки»?

Чинги, рассмеявшись, сообщил, что сначала тоже так про них подумал. В давние времена, когда на скотобойне разделывали свинью, сперва отрезали куски, которые лучше всего продавались, а всякие остатки откладывали, однако среди этих остатков оказывались очень даже вкусные кусочки. Чинги пояснил, что разносчики, окончив работу, собирались позади скотобойни поужинать этими обрезками, поэтому они и стали именоваться «задними».

– Говорят, когда-то самые вкусные кусочки доставались тем, кто делал наиболее грязную работу. Но это все в прошлом. Сейчас их называют «отборным мясом» и продают дороже.

Чино и Чинги заказали «обрезки» и разложили их на решетке угольной жаровни, выпили по рюмке соджу. Они ели жареное мясо, обмакивая его в крупную соль, и наполняли друг другу рюмки.

– Тебя давно уволили?

– А то ты не знаешь! Три года назад.

Мужчины не собирались говорить о том, как пережили валютный кризис, но все друг про друга поняли по затянувшемуся молчанию. Тогда как будто кто-то грубо расковырял большой лопатой спокойный муравейник. Предприятия дробили на части, а рабочих, прикрываясь такими туманными понятиями, как «гибкий найм» и «реструктуризация», бессистемно увольняли. Тех, кому чудом удавалось избежать увольнения по сокращению или по собственному желанию, отправляли в другие регионы, и там всем им приходилось в рискованной обстановке влачить жалкое существование, независимо от того, насколько долгосрочными были их контракты. И вот, как только те времена прошли, зазвучали умные слова – «неограниченная конкуренция» и «глобализация», а компании принялись сворачивать манатки и сбегать в те страны, где можно платить более низкие зарплаты. Часть мощностей автомобильного завода, на котором работал Чинги, перенесли за границу, и многих корейских рабочих уволили. Они до конца пытались бороться за свой завод, в знак протеста организованно засели на крыше, но были безжалостно разогнаны вмешавшимися полицейскими силами. Чинги являлся начальником орготдела, то есть главным исполнителем, однако отделался несколькими ожогами – руки-ноги, как он сам говорил, у него остались целы. Чинги опустошил рюмку, налил себе соджу в стеклянный стакан и выпил залпом.

– Эй, ты чего так торопишься?

– Боишься, что счет окажется слишком большим? Давненько я не пил, соджу кажется такой вкусной.

Насчет завода Ли Чино тоже ходили тревожные слухи, но пока особых проблем не было. Чино, который получал зарплату, намеревался угостить Чинги выпивкой, однако поведение товарища вызвало у него тревогу. Чинги опустошил несколько стаканов подряд и, уставившись на Чино мутным пьяным взглядом, пробормотал:

– Ни хрена себе меня развезло!.. Эй, большой человек, руководитель комитета, спеть тебе песню?

– Прямо здесь? Это же не караоке!

– Непременно нужно притащить бревно вроде тебя в караоке и выпендриться там? Еще и без моей нежной лани?

– А куда делась твоя жена?

– Пошла на работу. В общем, я же сказал, что буду петь!

Внезапно он, понизив голос, спокойно затянул песню. Язык у него заплетался, отчего слова звучали нечетко, однако очень даже приятно. Поганец всегда хорошо пел. Они впервые встретились на уличном митинге: Чино услышал, как Чинги напевал в заднем ряду, и подумал, что у того слишком интересный голос для рабочего, глотающего металлическую пыль. Какую же песню он пел в палатке? Чино не знал ее названия, но помнил несколько строк:

Чинги допел песню и на некоторое время понурил голову, потом поднял ее и, навалившись грудью на стол, наклонился к Чино.

– Чино, я собираюсь подняться наверх.

– На какой еще верх?

– На трубу! Куда, на хрен, мы еще можем подняться?!

Чино больше ничего не сказал. Многие люди уехали, но Чинги остался в городе – в малоэтажном доме, в квартире площадью в двадцать два пхёна его семья старалась держаться и терпеливо ждала, когда глава семьи вернется на работу.

– Вчера я ходил на похороны. Ты же знаешь, из нашего профсоюза уже нескольких похоронили.

– И вот опять?

– Пять человек погибло. На этот раз – наш старший товарищ, который был делегатом профсоюзной конференции, обладал высокой квалификацией. Спрыгнул с пятнадцатиэтажного дома.

Через неделю Чино отправился посмотреть на Чинги, который залез на трубу своего закрывшегося завода. На трубе висел длинный плакат, на котором яркими красными буквами было написано: «Увольнение – это убийство!» Уволенные по три года проводили на улицах, залезали на трубы, на опоры ЛЭП, на вышки. После смерти Чинги протесты продолжились, но ничего не решилось. Вскоре и завод Чино был закрыт и продан, однако впоследствии выяснилось, что его хозяева просто сменили вывеску и вывели капиталы. Уволенные разбежались восвояси, а число тех, кто готов был бороться, постепенно сократилось с пятидесяти до тридцати, потом примерно до десяти, и теперь в высотной протестной акции остались задействованы только пять человек.

Ли Чино каким-то образом вышел из заведения, поднялся на трубу и вот уже медленно ворочался в спальнике, словно личинка в коконе. Чинги последовал за ним и тоже улегся на бок в палатке, тесной даже для одного.

– Я не смог прийти на твои похороны. Потому что который день стоял в пикете перед главным офисом компании.

Чинги усмехнулся:

– Думаешь, мир изменится? Да он становится все хуже и хуже!

– Я выжил и продолжаю шевелиться. Может быть, в конце концов что-то и улучшится. – Уставившись вверх, Ли Чино пробормотал: – Раз я еще жив, буду делать то, что должен.

Одно время люди стали, словно заражаясь друг от друга, обливать себя бензином и поджигать. Но теперь людей разрушал не гнев, а отчаяние, которое возникало из-за того, что их понемногу сжирал страшный и могучий враг под именем повседневность. Уходя с митингов, они все становились одинокими. Они чувствовали себя одинокими, даже возвращаясь домой к своим семьям. Мир был бездушен, как космос. Пустынен, тих и спокоен. Тоскливая и никчемная повседневность всех разрушала. Увольнение – это убийство.

Дней через десять после похорон Чинги Ли Чино отправился к нему домой. Посоветовавшись с заводскими товарищами, с которыми прежде занимался профсоюзной деятельностью, он собрал небольшую сумму для семьи покойного. Было решено, что домой к Чинги пойдет именно Чино, ведь они были дружны. Сейчас Чино, спустившись с трубы, возвращается в тот день. Чинги, кружась маревом вокруг него, оказывается то впереди, то позади.

– Я боялся, что не узнаю твой дом. Не тот вон, малоквартирный?

– Давай-ка посмотрим!

Когда-то выкрашенное в белый цвет четырехэтажное здание, очевидно, было довольно старым: краска на нем местами облезла, появились пятна и черная плесень.

– Здание в переднем ряду, второй подъезд слева. Какой же этаж?..

– Я люблю запах земли и травы.

Точно, первый этаж. Их дети, бывало, открывали окно гостиной и выскакивали под стоявшее напротив дерево. Чино, зайдя в дом, сразу повернул направо и позвонил в дверной звонок. Один раз, второй, немного подождал и уже собирался позвонить снова, как вдруг дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, меня зовут Ли Чино.

– Ой, руководитель территориального комитета!

«Нежная лань» была растрепана, как будто только проснулась. То ли от горя, то ли по своему обыкновению она находилась в прострации. Она, не сказав ни слова, посторонилась, и Чино нерешительно протиснулся в дверь. Дети, сидевшие в гостиной за низким столом, по очереди поздоровались и гурьбой убежали в спальню. Их мать выключила телевизор, пододвинула Чино подушечку:

– Садитесь, пожалуйста!

Чино неловко сел.

– Мы в тот день проводили акцию, поэтому не смогли прийти. Это произошло так внезапно, не знаю, что и сказать.

«Нежная лань» лишилась мужа, который так ее называл, и превратилась в измотанную мать. Она часто поглядывала мимо Чино на противоположную стену. Чинги, сопроводивший Чино до своего дома, куда-то делся. И все же Чино невольно обернулся, но увидел лишь круглые электронные часы, которые висели на стене. Так она смотрела на часы!

– Вы ходите на работу?

Женщина слегка кивнула:

– Сегодня у меня ночная смена. Я хотела покормить детей ужином.

– Тогда я, наверное, пойду…

– Ничего. Я шью, в маленьком цеху поблизости. Я делала это и раньше.

Она тихо улыбнулась. Наверное, десяти дней ей хватило, чтобы вернуть себе хотя бы внешнее спокойствие. Однако она казалась очень уставшей и измотанной. Внезапно тон измотанной «нежной лани» изменился, речь стала торопливой:

– Этот карлик все-таки обдурил нас. Совершил задуманное, когда дети ушли в школу, а я – на работу. Я еще была в цеху, дочка после уроков вернулась домой и первой увидела его, побежала за мной. У изголовья постели стояла бутылка с пестицидом «Паратион», рот у мужа был в пене, весь пол заблеван. Видимо, страдая, муж катался по комнате.

Выпалив эту тяжелую историю, она вздохнула, сняла кончиком пальца слезу и вытерла палец о юбку.

Чино как-то снова оказался в спальнике. Чинги по-прежнему лежал рядом и даже не думал уходить. Чино спросил у него:

– Как же такой стойкий человек, как ты, мог совершить самоубийство?

Чинги усмехнулся:

– Почему ты вдруг стал расспрашивать о прошлом? Просто жизнь потеряла смысл. А что?

– Что будет с твоей «нежной ланью» и детьми?

– Останься я с ними, это ничего бы не изменило. Мои дети будут жить так же, как жил я.

Ли Чино искренне сказал:

– Пусть дети поднимаются, как мы, на трубы, пусть создают новый мир…

– Я, наверное, слишком многого хотел, – понуро пробормотал Чинги, и Чино, разволновавшись, ответил:

– Вовсе не многого!

Не дождавшись ответа, Чино оглянулся, но увидел лишь колыхавшиеся на ветру полы палатки. Чинги ушел.

Когда занималась заря, сквозь плотно запахнутые полы палатки пробивался свет, отчего красный цвет палаточной ткани приобретал яркость. В это время Чино, конечно, открывал глаза, но оставался в спальнике ждать, когда раздастся звонок от того, чья очередь была нести еду. Между половиной девятого и девятью кто-то из товарищей приходил с едой к основанию трубы. Солнце тогда вставало уже после семи тридцати, может быть, в семь сорок – семь сорок пять. До конца осени Чино отказывался от завтрака, но с пустым желудком было очень сложно переносить стужу, и с наступлением зимы он решил добавить хлопот товарищам и группе поддержки из приюта. Он брился налысо, но, когда наступила зима, оставил волосы в покое, так что они изрядно отросли, стали торчать и лезть на уши. Бороду он, как получалось, подрезал небольшими канцелярскими ножницами. Чино сознательно соблюдал самодисциплину, считая, что даже во время протеста нельзя выглядеть отбросом общества. Вечером вместе с едой ему передавали бутылки с горячей водой, и он засовывал их на ночь в спальник, чтобы утром использовать воду для умывания и чистки зубов. Он осматривал, будто проверял, свое лицо с помощью небольшого ручного зеркальца. Его щеки слегка запали, но пока выглядели сносно. Зарядка, которую он в другие сезоны делал по два-три раза в день, свелась к отжиманиям и приседаниям во второй половине дня, после обеда. Чино верил, что его усилия имели смысл. И чем же определялся этот смысл, который до него донесли прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль и отец Ли Чисан? Наверное, убежденностью, что, как бы жизнь ни была утомительна и тяжела, она должна продолжаться. С этой убежденностью он проживал каждый свой день. Чино вылез из спальника в восемь, умылся чуть теплой водой из бутылок и почистил зубы. К утру температура воздуха опустилась ниже минус двадцати. Он вытерся и быстро надел шерстяную шапку, натянул перчатки. Сделал три подхода по тридцать отжиманий, три подхода по тридцать приседаний. Почувствовал, что у него под шапкой вспотел лоб. В восемь тридцать пять завибрировал телефон. Чино принял звонок.

– Ли-сонбэ, это я.

Чино по голосу узнал Чона. Тот около десяти дней назад сообщил ему, что сам вызвался приносить завтрак. Чон устроился, пусть и временно, на одно из окрестных предприятий. Утром, по пути на работу, он заскакивал в приют за едой и приносил ее к трубе; в обед приходил самый молодой из протестующих, Чха, а иногда его подменяли трудившиеся в приюте женщины; по вечерам всегда появлялся ровесник Ли Чино Ким Чхансу. Ким мог помогать только после работы. Один из пяти последних участников протестной акции, Пак, устроился в провинции Кёнги на овощную ферму и теперь наведывался только по выходным и, сопровождая товарищей, пытался унять чувство вины. Однако Чино, наоборот, его подбадривал, советовал держаться и усердно работать. Чон подошел к основанию трубы, но, прежде чем поднять еду наверх, позвонил по телефону:

– Вы помните, что на днях будет двухсотый день акции?

– Да, Ким мне вчера напомнил.

– Мы собираемся провести мероприятие.

– Может, отметим всерьез трехсотый день, а эту дату просто пропустим?

Он наблюдал за подобными акциями, проходившими прежде: через год общественность начинала понемногу реагировать, и тогда уже работодателям, следившим за ситуацией, приходилось создавать видимость переговоров. Эти переговоры вовсе не обязательно завершались компромиссами, но, по крайней мере, привлекали внимание общественности. На самом деле, в тот момент борьба внизу и наверху только стартовала.

– Сонбэ, вам достаточно будет просто помахать нам рукой, обо всем остальном позаботятся члены профсоюза и разных общественных организаций.

– Холодно, скажите им, чтобы не слишком напрягались.

Он спустил в рюкзаке опустошенные за вчерашний день емкости и поднял завтрак в термоконтейнерах и питьевую воду.

В пять часов начинали спускаться сумерки, и минут через тридцать вокруг уже была кромешная тьма, но горели заблаговременно включенные уличные фонари и лампы освещения железнодорожного моста через Ханган. Изначально предполагалось, что ужин будет доставляться в шесть, но на самом деле он оказывался у Чино между шестью и половиной седьмого. Потому что в часы пик движение между приютом и трубой было очень напряженным. Ким Чхансу, положив еду в рюкзак, спускался в метро или подсаживался в машину к кому-нибудь из посетителей приюта. В этот день он приехал около шести сорока. Когда полицейские-срочники стали досматривать его рюкзак, он, сложив ладони рупором, прокричал вверх:

– Все в порядке?

– Да, спасибо! – прокричал в ответ Чино, перегнувшись через перила. Когда он с помощью веревки, перекинутой через блоки, спустил рюкзак, поднятый в обед, Ким внизу прицепил вместо него тот рюкзак, который принес с собой. Вечерние грузы были более увесистыми, потому что включали не только еду и книги, но иногда и батарейки для фонаря, и две-три бутылки, наполненных горячей водой. Зачастую приходилось поднимать их в два-три приема. Как только все принесенное оказалось наверху, у Чино зазвонил телефон, в котором раздался голос Кима:

– Послезавтра мы идем в Национальное собрание, объясним причину протеста, потребуем помощи в решении проблемы, а потом планируем добраться досюда, простираясь ниц.

– Речь же шла о культурном мероприятии?

– Общественные организации проведут культурное мероприятие, а мы – шествие, может быть, даже поднимемся к тебе.

– Национальное собрание далеко. А на улице холодно.

– Ну и что. На трехсотый день мы планируем пройти до самого Голубого дома [59].

– Вы там не особо напрягайте людей!

В ответ на эти слова Ким упрекнул Чино:

– Что-то ты размяк. А в компании даже не чешутся. Ты, главное, держись – ешь, спи. Бороться будем мы.

Ким ушел, а Чино забрался в палатку, плотно запахнул полы, чтобы внутрь не задувало, и приступил к ужину. Рис в термоконтейнере был еще теплым, а суп уже начал остывать, и студенистый жир прилипал к губам. Нежные внутренние листья недавно заготовленного на зиму кимчи были такими аппетитными. Иногда на зуб попадались промариновавшиеся в специях устрицы. Он зачерпнул из отдельной коробочки начинку для кимчи и перемешал ее с рисом. Вот бы добавить несколько капель кунжутного масла! В это время года можно было, встав ночью, найти у бабушки на кухне горшочек с шинкованной редькой. Откроешь стоящий на слабом огне чугунок, а там на дне горячая вода, и в ней пиала с рисом. Положишь в миску рис и редьку, добавишь ложку кочхуджана [60], сбрызнешь перилловым маслом, перемешаешь все и оглядываешься по сторонам в надежде разделить с кем-нибудь эту вкуснотищу. Чино закончил ужинать, собрал емкости, попил воды, а потом стоял у перил на резком, щипавшем нос ветру и смотрел на огни города. В погожие дни он иногда пел. Из выставленных перед палаткой у перил пластиковых бутылок с именами он взял бутылку с надписью «Кыми» и забрался в палатку. Такое милое девчачье имя могло бы принадлежать соседке, с которой они в детстве в своем переулке играли в домик, поэтому он записал бабушкино имя словно подружкино, без фамилии. Он с детства любил проводить время в доме бабушки. Бабушка много знала, много могла рассказать и научила его нескольким необычным старым песням. Когда он напевал эти песни, жена и товарищи по работе от смеха хватались за животы и интересовались, что это за старье. Он выучил от бабушки «Песню о женихе и невесте», «Песню о яккве [61]», «Выстрел раз, выстрел два» и даже «Интернационал». Когда он спросил у бабушки, от кого она выучила «Интернационал», та сказала, что от своего деверя Ичхоля, и добавила, что дед и отец Чино тоже знали эту песню. Чино включил в палатке фонарь, улегся и принялся напевать:

Чино, повысив голос, растянул последнее слово и завершил песню. И вот уже незаметно появившаяся Кыми сидит напротив и напевает, в такт похлопывая себя по коленям: «Я в соседнюю деревню пировать пошла и оттуда печенюшку яккву принесла, только-только поделиться с мамой собралась, как проклятая собака яккву забрала».

Холодными зимними ночами поближе к печи расстилали одеяло, засовывали под него ноги и под следующую песенку пересчитывали коленки. Тот, на чьей коленке заканчивалась песенка, получал «наказание». Чино напевает: «Выстрел раз, выстрел два, три, четыре, пять. Хрусь да хрусь, хрусь да хрусь, ястребы, соколы, охотник рад стрелять».

– Я, бабушка, бывало, пел с тобой одну песню, не понимая ее смысла, а мама требовала, чтобы я перестал.

– О какой песне ты говоришь?

– Это «Интернационал».

– Спой, пожалуйста!

Чино тихонько запел. Эта песня, исполняй ее огромная толпа, неслась бы сокрушительной волной, но Чино чуть не шептал, и она звучала робко и печально. Словно «Закрыв ли глаза, иду» Чинги. И все-таки Чино ощутил прилив жара.

– Бабушка, мне больше той версии, которую вы пели при японцах, нравится наша, измененная версия «Интернационала».

Бабушка слегка улыбнулась:

– Говорят, все в этом мире повторяется. Так оно и есть, хотя мир меняется, люди и нравы меняются. Пожалуй, можно сказать, что жизнь людей с виду меняется, а по своей сути остается прежней.

Чино перестал петь, но слова этой песни, которую они с товарищами исполняли на митингах, стояли у него в горле.

– Ты тут, на трубе, один?

– Почему же один? С тобой.

Кыми потянула внука за запястье:

– Посмотри на звезды в небе. Миллионы, миллиарды людей пожили в этом мире и оставили его, а теперь наблюдают за тобой.

Чино, который опять стал маленьким, шел по улице к рынку Ёндынпхо, держа бабушку за руку. Дом у ивы выглядел все таким же, каким он его всегда видел во снах. Сам он помнил только дом в Сэнмале, куда семья переехала из городка железнодорожников, но так много слышал от отца и бабушки о доме у ивы, что прекрасно его себе представлял.