Однажды Ли Ильчхоль, съездив на грузовом поезде до Пусана и обратно, возвращался домой – на станции Ёнсан он сел на поезд линии Кёнсон – Инчхон и вышел в Ёндынпхо. Приближался Чхусок [81]. Они с Кимом купили по несколько кынов [82] мяса, а еще Хаяси дал им по ящику груш с Купхо, из образовавшихся в результате «сброса вагонов». Ли Ильчхоль, одной рукой придерживая на плече ящик груш, а другой неся за веревку сверток с мясом, шагал по привокзальной площади. И вдруг какой-то проходивший мимо мужчина остановился и окликнул его:

– Ба! Не Ли Ильчхоль ли это?!

Ли Ильчхоль повернул голову и посмотрел на мужчину. На том были штаны-танко [83], пиджак и кепка, Ли Ильчхоль явно знал его, но не мог сообразить откуда.

– Я-то Ли Ильчхоль, а вы кто?

– Во даешь! Я Чхве Тарён. Мы же в начальной школе в одном классе учились!

Это имя пробудило у Ли Ильчхоля воспоминания. В Ёндынпхо, за холмом, возвышавшимся неподалеку от начальной школы, был поселок Морэнмаль, где с давних пор местные бедняки сооружали дома с соломенными крышами. В этом поселке многие занимались выращиванием свиней, нескольких свиней держала и семья Тарёна. Во всех семьях кормить свиней полагалось сыновьям, и от одежды Чхве Тарёна постоянно воняло помоями. Тарён сказал, что из-за вони одноклассники часто дразнили его, а Ильчхоль, наоборот, несколько раз защищал, но сам Ильчхоль забыл об этом. В один из понедельников учитель-японец, проводя санитарный осмотр, дошел до Чхве Тарёна, зажал нос и указал пальцем в направлении двери:

– Выйди вон!

Ильчхоль отчетливо помнил тот день. Покрасневший Тарён не мог решить, как поступить, и учитель, треснув его по голове журналом, выкрикнул:

– Тикусё![84] Иди сейчас же постирай свою одежду!

И тут встал Ильчхоль:

– Семья Чхве выращивает свиней. Естественно, от него немного пахнет.

Ильчхоль был образцовым учеником, и учитель, не ожидавший от него подобного, еле сдержал гнев:

– Так, значит, тебе нравится этот запах?

– Меня учили не издеваться над теми, кому трудно живется.

Не успел Ильчхоль это сказать, как учитель залепил ему пощечину.

– Ты тоже выйди вон! Наглец какой!

Чхве Тарён, обливаясь слезами, толкнул дверь и выбежал из класса, Ильчхоль последовал за ним. Мальчишки устремились к ограде, вдоль которой располагались водопроводные краны. Тарён скинул с себя рубашку и, стягивая штаны, пробормотал:

– Не буду больше кормить этих сраных свиней!

Тарён повернул кран, бросил скомканную одежду под струю воды и стоял, глядя вниз, а Ли Ильчхоль разулся, подкатал штанины и принялся топтаться по одежде Тарёна. Тогда Тарён присоединился к нему. Оба расхохотались.

– Ты, я слышал, устроился на железную дорогу, – сказал Чхве Тарён, хлопнув Ильчхоля по плечу, и Ильчхоль радостно оглядел его с ног до головы. Тарён, судя по его одежде, был не поденщиком, а офисным сотрудником какой-нибудь фирмы.

– А ты где работаешь?

Чхве, немного помолчав, ответил:

– А? Ну, я это… работаю в Индустриальном банке [85].

Ильчхоль, который знал, что Тарён с трудом окончил начальную школу, очень удивился. Индустриальный банк, наряду с Восточной девелоперской компанией, находившейся под прямым управлением Японского генерал-губернаторства, являлся государственным учреждением и отвечал в колониальной Корее за экономическую политику. В банке работали в основном японцы, корейцу, не окончившему как минимум профессионального училища, устроиться туда было крайне затруднительно.

– Ого! Круто! Как ты туда попал? – воскликнул Ильчхоль, и Тарён почесал затылок:

– Нет, я там не штатный сотрудник, а так, кодзукай.

Ильчхоль рассмеялся, услышав, как Тарён сам себя назвал слугой, прислужником.

– Все мы, корейцы, прислужники, где бы ни работали.

– Эй! Раз уж мы встретились, не можем же теперь просто взять и разойтись. Пойдем куда-нибудь выпьем.

Ильчхоль опустил на землю ящик с грушами и достал из внутреннего кармана куртки часы. Было уже семь – самое время сесть с семьей ужинать. Но у них дома все подстраивались под отца Ильчхоля, и Син Кыми наверняка уже убирала со стола. Из-за своего графика ночных смен и выходных Ильчхоль уходил на работу и возвращался домой когда попало, и его жена смирилась с этим.

– Какие у господина машиниста хорошие часы!

Чхве Тарён решительно пересек привокзальную площадь и направился в японский квартал, Ли Ильчхоль от вокзала обычно шел по центральной улице, а внутри квартала бывал считаные разы. Вскоре они оказались в идзакая [86], перед дверью которого висели занавески. Хозяин тут же с кухни громко поприветствовал их по-японски: «Ирассяимасэ!» Тарён первым проследовал в дальний угол и уселся за перегородкой высотой в половину человеческого роста. Обслуживавшей посетителей японке средних лет он помахал рукой как хорошей знакомой – похоже, был в этом заведении завсегдатаем. Тарён снял и повесил свой пиджак, и Ильчхоль увидел у него под мышкой шестизарядный пистолет в кожаной кобуре. Ильчхоль смотрел на бывшего одноклассника, не говоря не слова.

– На самом деле я работаю не в банке, а в полиции. Прости, что соврал.

Возможно, Тарён специально снял пиджак, чтобы затеять этот разговор. Ильчхоль удивился, но не подал виду, и тут же перед ним всплыло лицо младшего брата. Он вспомнил слова жены о том, что у Ичхоля возникли некие затруднения. Кроме того, Ичхолю с его весьма современной женщиной недавно понадобился дом, и Ильчхоль подумал, что дружба с сидевшим напротив него Чхве могла бы оказаться небесполезной.

– Так ты большой человек! Мне нужно вести себя осторожнее.

Ильчхоль чересчур нарочито выразил удивление, и Чхве ответил совсем не в том тоне, в котором заговорил при встрече.

– Я несколько раз издалека видел, как ты шел в форме железнодорожного училища.

– А что же ты меня не окликнул, как сегодня?

– Машинистам завидуют даже сами японцы. Не считаешь это крамолой – говорить, что все корейцы – кодзукаи?

Ильчхоль, не зная, что ответить, почесал затылок:

– Ну… Ты первый себя так назвал.

Чхве Тарён со смехом похлопал Ильчхоля по плечу:

– Шучу! Я хочу сказать, что мы оба неплохо устроились.

– У меня довольно тяжелая работа, а вот ты и правда хорошо устроился.

Чхве заказал сашими, набэ [87] и два кувшина сакэ «Масамунэ». После нескольких чашек сакэ Чхве Тарён сказал:

– Думаешь, я забыл? Как мы с тобой под краном в холодной воде отстирывали от свиного дерьма мои вещи. После этого я стал считать тебя своим единственным другом.

– Я забыл. Спасибо, что считал меня другом.

– А я-то до сих пор не забыл! Но после ты не обращал на меня никакого внимания, даже на выпускном.

Ильчхоль полагал, на свете почти нет людей, которые бы помнили, что делали на выпускном из начальной школы. Что же они там делали? Все вместе позировали для группового снимка, потом по отдельности заказывали у приглашенного фотографа еще снимка по три с друзьями и родственниками, потом разошлись по китайским ресторанам да по домам, семьи побогаче приглашали гостей, как на день рождения, и угощали их мясом или оладьями. Насколько Ильчхоль помнил, он не фотографировался с Тарёном и не приглашал его домой. Наверное, Тарён, не вписавшийся в коллектив, наблюдал за всеми со стороны. Вдовый отец Ильчхоля никак не мог пригласить друзей сына домой на угощение, наверное, они – Ильчхоль, Пэнман, тетя Магым и Тусве-Ичхоль – семьей отправились в китайский ресторан и заказали там чаджанмён или удон.

– Такие образцовые ученики, как ты, и представить не могут, что мне пришлось перенести, чтобы оказаться в сегодняшнем дне.

Ильчхоль, искренне посочувствовав, ответил:

– Да, тяжко тебе, наверное, пришлось. А я что, просто сдал экзамены, как научили учителя, и продолжил обучение.

– Таким, как я, оставалось лишь под ругань медленно карабкаться наверх. Преданно служить хозяевам, чтобы они ценили тебя.

Ильчхоль попытался аккуратно сменить тему разговора:

– А как поживают твои родители?

– Отец уже скончался, а мама с моими младшими сестрами живет в Торим-чоне. Первая сестра скоро выйдет замуж, а вторую я подумываю устроить на работу. А твой брат Ичхоль что поделывает?

– Работал на заводе, но бросил и открыл лавку.

– Как же так? Его отец и брат работают на железной дороге, а он, похоже, как я, порвал с учебой. – Чхве Тарён, постучав себя в грудь, добавил: – Он тоже мог бы сдать экзамен на полицейского или помощника военного полицейского.

– Ну, у вас, говорят, сейчас конкурс двадцать человек на место. Чтобы сдать экзамен, нужно соображать не хуже, чем ты.

Чхве помотал головой и широко улыбнулся:

– Думаешь, я туда попал, корябая ручкой? Это бесполезно. Открыто распространяется упомянутая тобой информация, а на самом деле в полицию можно попасть в особом порядке.

Ильчхоль решил, раз уж они встретились с Чхве Тарёном, посвятить вечер общению с ним и продолжил неторопливо выпивать.

Вообще-то Чхве Тарёна официально повысили с помощника полицейского до полицейского всего несколько месяцев назад. За особые заслуги, признанные Полицейским управлением Генерал-губернаторства. Тем шпиком, который под прикрытием жил в общежитии рядом с Пан Учханом и проследил за ним в тот день, когда арестовали Ким Хёнсона, был именно Чхве Тарён. Помощники полицейских не относились к жандармерии и обычно не выполняли обязанности шпиков. Но Чхве еще в юные годы взялся помогать японской полиции.

После окончания начальной школы Тарён вынужден был искать работу, взвалив на себя содержание семьи, в которой, кроме него, остались лишь женщины, потому что его отец, кое-как зарабатывавший разведением свиней, допился до смерти. Мать и младшие сестры продолжили дело отца, а Тарён стал забивать подросших свиней и торговать мясом. Сначала он передавал свиней забойщикам, но вскоре понял, что самому резать их и продавать мясо гораздо выгоднее. Отец в свое время выращивал свиней, привязывая их за уши к стоявшим во дворе у дома столбам, и семья жила, вдыхая вонь их экскрементов. Чхве Тарён пошел к старосте, объяснил ему ситуацию и попросил в пользование участочек на холме подальше от жилых домов. Тарён пообещал каждый год на праздник Тано жертвовать жителям деревни одну свинью и без особых трудностей получил землю, где сделал вполне приличный загон, вырыв пещеру и установив перед ее входом сосновую загородку. С тех пор количество его свиней выросло с менее чем десяти до двадцати. Рядом с загоном он соорудил небольшой шалаш, в котором дневал и ночевал. Когда наступало время еды, сестры либо сменяли его, либо приносили на перекус чего-нибудь вроде пареного батата или картошки. Забойщики обретались возле рынка Ёндынпхо и за ручьем Торим-чхон, и каждый раз приходилось по договоренности платить им за труды мясом или деньгами.

Тарён сообразил, что можно сэкономить, делая всю работу самостоятельно, и быстро наловчился управляться со свиньями. Чтобы заставить свинью двигаться вперед, следовало одной рукой тянуть веревку, привязанную к ее хвосту, и зажатой в другой руке бамбуковой розгой хлестать упрямицу то справа, то слева. Утихомирить свинью перед кастрацией или забоем тоже было нетрудно. Выяснилось, что свинье, чтобы рвануться, нужно было потрясти головой, подергать ею вверх-вниз, и, стоило накрепко обвязать ей рыло, она сразу падала духом. Для того чтобы забить свинью, требовалось лишь немного смелости. Делай он это в загоне, другие свиньи перестали бы его слушаться, поэтому он отводил свинью подальше, во двор дома. К тому же там имелся колодец и можно было накипятить воды. Пригнав свинью во двор, он накрепко привязывал ее за шею к столбу. Свинья, уже догадавшаяся, что ее ждет смерть, начинала сраться, топать задними ногами, визжать и трястись. Спрятав за спину кувалду с набалдашником размером с кулак, он спокойно подходил к свинье на такое расстояние, с которого ее можно было треснуть по голове. Не мешкая, глубоко вдыхал и на выдохе ударял свинью кувалдой по лбу. Свинья с проломленным черепом теряла сознание, и тогда он перерезал ей горло хорошо заточенным ножом. Подбегала старшая из сестер с черпаком и ведром, собирала свиную кровь. Тарён переворачивал мертвую обескровленную свинью мордой к небу, отрезал ей голову, вспарывал брюхо, чтобы разобраться с внутренностями. После этого, поливая свинью кипятком, срезал с ее шкуры острым ножом жесткую щетину.

Не только резать, но и выращивать свиней было тяжко и неприятно, а успех дела сильно зависел от наличия корма. За чем он только и куда ни ходил: за шелухой на шелушилки, за стеблями кукурузы и гаоляна, за пищевыми отходами в рестораны, за отжимками соевых бобов, кунжутным жмыхом и бардой на предприятия, производившие тубу, масло и алкоголь. А еще у торговцев муком [88] он брал скорлупу желудей – от нее мясо свиней становилось более мягким. С некоторыми точками успел при жизни наладить связи отец, а с другими договорился юный Тарён, так что проблема с кормом худо-бедно решилась. Обеспечение свиней кормом требовало не только деловой смекалки, но и усердия. Тарён со своей тележкой обходил за день десятки мест, а в свободное время кому-то заносил в уплату блок папирос, кому-то несколько кынов мяса, а кому-то и небольшие денежки.

Он бросил выращивать свиней из-за Пэксун. Спросите, из-за какой еще Пэксун? Так звали одну выращенную Тарёном свинью. Пэксун – «Беляночка» – была, как ни странно, младшим из восьми детенышей породистой свиньи по кличке Комдуни – «Чернушка». Она привлекла внимание хозяина тем, что имела более мелкое и хлипкое телосложение, чем ее братья и сестры, и вдобавок иную окраску. Попытайся он продать такую нечерную свинью на рынке живьем, а не в разделке, ему стали бы пенять на ее нечистокровность. Обычно самок и самцов, матерей и детенышей держали в загоне отдельно. Жившие вместе самки и самцы из-за частых случек плохо набирали вес, а матери, при которых оставляли детенышей, не успевали есть сами. Поэтому детенышей забирали у матери, как только она заканчивала кормить их молоком. В покрывшем Комдуни хряке была примесь какой-то завезенной из Японии породы, потому что у него на брюхе и на задних ногах росла белая щетина, и у двоих из восьми его детенышей обнаружились белые пятна. Самец с пятнами был нормального телосложения, а вот самка оказалась гораздо мельче и слабее своих братьев и сестер, ее постоянно оттесняли в угол. Когда приходило время есть, не могла втиснуться между другими, более активными детенышами и оставалась где-то у задних ног матери, не имея шанса ухватить сосок. Чхве Тарён назвал ее Пэксун – «Беляночка», стал пристраивать к материнскому соску, а позже выносить за загородку и кормить отдельно от остальных, и через полгода такой заботы она вымахала больше и крепче, чем ее братья и сестры. Может быть, в результате особой заботы хозяина, а может быть, по своей натуре Пэксун стала отзываться на кличку; когда Тарён приносил корм, все другие свиньи спешили к черпаку и кормушке, суетясь и хрюкая, а Пэксун подходила к хозяину, помахивая хвостиком, и радостно терлась о его штанину. Однажды Тарён узнал, что она понимает его речь. Теплым весенним днем, когда припекало полуденное солнце и вдали над полями дрожало марево, Тарён в кормушке развел чистой водой рисовую шелуху да барду для Пэксун и прислонился к загородке. Как обычно, он обратился к Пэксун:

– Ешь, ешь соевую барду. Я принес ее на рассвете, наверное, она еще теплая.

И Пэксун, подняв рыло, весело ответила: «Хрюк, хрю-ю-ю, хрюк-хрюк», – а Тарён вдруг понял ее. «Спасибо, папочка! Очень вкусно». Вот что она ему вполне отчетливо сказала. Тарён изрядно удивился и попытался завести с Пэксун разговор. В таком, вероятно, приукрашенном виде эта история, которую искусная рассказчица Син Кыми услышала от своего мужа Ли Ильчхоля, дошла через ее сына Чисана до ее внука Чино. Однако некоторые люди помнили, как когда-то Тарён в сопровождении Пэксун ходил с тележкой за кормом, так что, возможно, это все не было пустым вздором. Тарён сказал Пэксун:

– Тебе, наверное, тоскливо сидеть целыми днями в загоне.

И та в ответ прохрюкала:

– Да, папочка. Возьми меня в следующий раз с собой на рынок.

Удивленный, озадаченный и обрадованный Тарён забеспокоился, не вселился ли в него дух одной из множества зарезанных им свиней. Он рассказал обо всем старшей из сестер, когда та пришла, чтобы отпустить его на обед:

– Я сегодня узнал, что могу общаться с Пэксун!

Сестра ошарашенно посмотрела на Тарёна, покачала головой и пробормотала:

– Ну ты, брат, даешь! Хватит тебе заниматься свиньями!

Она подумала, что брат понес ерунду, устав от изнурительного грязного труда.

– Посмотри! Я сейчас с ней поговорю.

Чхве Тарён с серьезным видом велел свинье:

– Слушай папочку внимательно! Поздоровайся со своей сестрой.

– Странные у нас какие-то родственные связи. Если мой брат ей папочка, как я могу быть ей сестрой?

– Да подожди ты! Эй, Пэксун, поздоровайся со своей сестрой!

Но Пэксун почему-то продолжала, уткнувшись в кормушку, с аппетитом уплетать кашицу из шелухи и барды. Сестра сказала:

– Иди быстрее обедать! У тебя от голода в голове помутилось.

Чхве Тарён понял, что Пэксун могла общаться с ним только наедине. С тех пор Тарён стал оставлять ее вне загона без привязи, а когда он ходил с тележкой на рынок, подросшая Пэксун семенила за ним. Вдоль их довольно длинного пути от поселка мимо вокзала до рынка выстраивались торговцы и прохожие, чтобы, раззявив рты, поглазеть на это диковинное зрелище. Мальчишки следовали за ними, дразнясь, и разбегались от сердитого окрика Тарёна. Свинья, которая ходила за хозяином, словно собака, прославилась на все Ёндынпхо, известна стала и ее кличка, поэтому, когда Тарён с тележкой и свиньей появлялся на рынке, люди радостно кричали: «Пэксун! Пэксун!» Рыночные торговцы угощали свинью – кто бататом, кто тыквой или еще чем-нибудь вкусненьким – и довольно аплодировали, пока она с аппетитом все это уплетала. Если Пэксун была уже сыта, она в зубах приносила еду хозяину, и Тарён демонстративно говорил громким голосом:

– Ой-ой-ой! Ты уже сыта и хочешь оставить вкусненькое на потом? Папочка прибережет это для тебя.

А люди на рынке хлопали в ладоши и смеялись.

И вот однажды Пэксун не вышла из пещеры. Тарён, забеспокоившись, не заболела ли она, открыл загородку, вошел внутрь и увидел, что Пэксун лежит на боку, сведя копыта вместе, и задыхается.

– Пэксун, что с тобой? У тебя что-то болит? – спросил он, и свинья проурчала:

– Эх, похоже, я съела что-то не то.

Однако старшая из сестер Тарёна еще несколько дней назад предупреждала его, что Пэксун как-то странно трется о столб и роет передними ногами землю. Тарён не отреагировал, и вот оказалось, что она действительно серьезно заболела. Тарён побежал к загонам, которые находились за ручьем. Загоны принадлежали опытному скотоводу, державшему десятки быков и свиней. Их семьи помогали друг другу еще с тех пор, когда был жив отец Тарёна. Дядюшка-скотовод, не мешкая, пошел с Тарёном осмотреть Пэксун.

– Это та самая свинья, что все ходила за тобой?

– Да, она умнее собаки.

– Может, съела что-то не то, а может, подхватила в городе инфекцию, – заявил дядюшка и, покачав головой, добавил: – Ты слышал, что по всей провинции Кёнги ходит ящур?

– И что теперь делать?

– Что-что… Побыстрее зарезать эту свинью, пока она не заразила остальных.

– Зарезать, говорите? Зарезать Пэксун?

– Ну и бестолковый же ты! Еще кличку свинье дал. Сейчас же зарежь ее и продай на мясо.

Дядюшка, словно ничего особенного не случилось, ушел, посмеиваясь, и даже не предложил, как раньше, за кусок мяса забить свинью. Потому что знал, что Чхве Тарён мог сделать это сам. Старшая из сестер Тарёна, которая всегда помогала ему, сказала, обеспокоенно глядя на Пэксун:

– Брат, надо ее побыстрее зарезать!

– Замолчи! Как ты можешь говорить это при ней?!

Сестра, обалдев, со смешком закатила глаза к небу:

– Невероятно! И ты собираешься кормить нашу семью, выращивая свиней?

Сестра резко развернулась и пошла к дому, а Тарён остался сидеть возле Пэксун. Через некоторое время он сходил за инструментами и тележкой, а сестра, встревожившись, последовала за ним к загону с ведром. Пэксун, окончательно обессилев, лежала и пускала пену изо рта. Прежде чем погрузить свинью на тележку, Тарён тихонько сказал ей:

– Пэксун, я должен тебя отпустить.

И свинья, которая лежала без движения, чуть пошевелила головой, несколько раз дернула хвостиком и что-то прохрюкала. Чхве Тарёну послышалось, будто она вымученно сказала: «Папочка, не убивай меня. Я поправлюсь».

– Эй, бери ее за задние ноги!

Тарён приподнял Пэксун за голову, а сестра, проворчав «Вот зараза!», пошла и взяла ее за задние ноги, а потом со стоном помогла взвалить свинью на тележку.

– Это нам еще повезло! Будь она больше, мы бы с ней не справились.

Привезя свинью во двор, Тарён не стал ни привязывать ее к столбу, ни бить кувалдой, а просто положил на землю, вонзил ей в горло и потянул в сторону длинный острый нож. Пэксун, даже не взвизгнув, обмякла, и сестра без раздумий приставила к ее горлу ведро для крови, а Чхве отшвырнул нож и выбежал со двора. Старшая из сестер много раз наблюдала, как управлялся со свиньями Тарён, и, позвав мать и младшую сестру, довела дело до конца. После этого Тарёну опротивело выращивание свиней, он стал обходить их стороной и больше не съел ни кусочка свинины. Чхве Тарён завершил свой одновременно смешной и грустный рассказ, а после добавил:

– Дзицуё – я поздновато узнал это слово. – Чхве Тарён продолжил: – Дзицуё хонъи [89], практичность прежде всего. Японские начальники всегда учили меня этому. Человечность, преданность – это ерунда, мусор. Стоит от всего подобного избавиться, в голове становится просторно, как в пустой комнате.

Ли Ильчхоль молча смотрел на Тарёна.

– Цель и обязанность любого человека – хорошо жить, вкусно есть. Что в этом плохого? Я решил, что должен стать сильным, и добился этого.

Однажды Чхве Тарён пошел в привокзальный полицейский опорник к знакомому японскому сыщику Мори. Когда-то Тарён при продаже мяса постоянному покупателю был схвачен за нарушение правил забоя скота. И до, и после прихода японцев в деревнях в дни проведения шаманских ритуалов и разных горестных и радостных церемоний, таких как свадьбы, похороны, юбилеи, непременно резали куриц или свиней, угощались вместе с соседями. Но забивать домашних животных с коммерческими целями без специального разрешения было строго запрещено. Здоровенного быка хозяину было трудно забить самостоятельно, а со свиньей или козой мог справиться кто угодно. Но свиноводам приходилось по дешевке отдавать свиней забойщикам, получившим от администрации разрешение, или торговать мясом, разделанным теми же забойщиками. В этом процессе терялось две трети прибыли, и многие свиноводы занимались забоем сами. Тарён после полуночи обходил рынок с тележкой, в которой лежала прикрытая соломенным мешком свинина, и перед дверью забегаловки, где подавали хэджанкук [90], был застукан сыщиком Мори. Мори бегло, хотя и с акцентом, говорил по-корейски, во всяком случае, его корейский был не хуже, чем японский Чхве Тарёна, окончившего начальную школу.

– Раньше я прощал тебе это, но сегодня не собираюсь. Все мясо конфискую, а тебя отправлю баланду хлебать.

– Простите в последний раз! Я не забуду вашей доброты.

– Да? И чем же ты отплатишь за мою снисходительность? – крикнул Мори, приблизив лицо к лицу Тарёна, и тот вдруг выпалил:

– Я знаю одно заведение, где продают самогон.

Мори не особо обрадовался и равнодушно проронил:

– Да таких заведений полно. В первую очередь нужно арестовывать тех, кто делает самогон.

– Эти сами делают соджу.

Самогоноварение было куда более серьезным преступлением, чем нелегальный забой скота. С давних пор корейцы изготавливали алкоголь: сообща для деревенских ритуалов и в каждом доме по отдельности для семейных церемоний. Японские оккупанты ввели государственную монополию на алкоголь, папиросы, соль, причем самогоноварение стало пресекаться особенно жестко. В ситуации, когда на материке после Мукденского инцидента продолжалась необъявленная война, и в Корее вовсю шла кампания по наращиванию производства риса, полагалось экономить рис, а не перерабатывать его в алкоголь. На соджу и чхонджу [91] уходило больше риса, чем на макколи, поэтому их изготовление власти контролировали строже. Однако выпивохи предпочитали именно соджу, а не макколи, которая якобы зря наполняла брюхо и плохо шла под мясные и рыбные закуски. Поэтому тайком гнать на продажу соджу было в разы выгоднее, и это считалось серьезнейшим преступлением – уклонением от уплаты налогов.

– Веди меня к заведению!

Сыщик Мори прихватил в опорнике помощника-корейца и последовал за Тарёном к поселку у дамбы. Поселок располагался к северо-востоку от рынка, и с расширением торговых площадей там выросло множество больших и маленьких предприятий, производивших тубу, пророщенную сою, муку, масло, алкоголь. Чхве Тарён, шагавший впереди, сначала чувствовал угрызения совести, но потом успокоился. В этой винокурне еще отец Тарёна брал барду на корм свиньям, да и сам он наведывался туда раз в три-четыре дня. А взамен в каждый приход убирал помещение, мыл чаны и кувшины, вытаскивал их во двор сушиться на солнце. Иногда приносил работникам предприятия свиные субпродукты и угощался у них выпивкой. Считал, что ничего им не должен. Прибыв к винокурне, Мори вызвал во двор хозяина с тремя работниками и начал вместе с помощником проводить обыск. В винокурне было большое рабочее помещение да два закутка, и, порыскав всего ничего, он нашел место, где гнали соджу. А также обнаружил на складе деревянные ящики со стандартными – по одному тве – бутылками дешевой соджу. Винокурня, на которую Чхве Тарён указал пальцем, прежде чем удрать, около месяца простояла закрытой. Тарён заинтересовался, что же произошло, и, проходя мимо полицейского опорника, вытянул шею и искоса заглянул внутрь. Сыщик Мори заметил Тарёна, который уже повернулся, чтобы уйти, и крикнул ему вслед:

– Эй! Зайди-ка!

Тарён зашел и увидел расположившегося в глубине опорника старшину в форме, Мори и еще одного полицейского в форме, а также двух помощников, сидевших на длинной деревянной лавке у окна. Было похоже, что у них только-только закончилось совещание. Лишь старшина и Мори были японцами, остальные трое, очевидно, являлись корейцами. Мори представил Тарёна старшине:

– Это тот парень, о котором я вам говорил. Поздоровайся с начальником опорного пункта!

Тарён, не раздумывая, поклонился, и начальник спросил:

– Как тебя зовут?

– Чхве Тарён.

Начальник попытался повторить, выдавил из себя «чхы», «чхэ» и обратился к Мори:

– Придумай ему нормальное имя!

Мори спросил Тарёна:

– Где, ты говорил, находится твой дом?

– В поселке Торим-ри.

– Это поселок у холма? – Мори немного подумал и как ни в чем не бывало сообщил: – С сегодняшнего дня тебя будут звать Ямасита [92].

Начальник снова задал вопрос:

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

Казалось, что они уже обменялись мнениями насчет корейского парня, выдавшего им самогонщиков. Мори и начальник-старшина покивали друг другу, а потом Мори сказал:

– Ямасита-кун, мы хотим взять тебя на работу.

– В смысле, на работу?..

– С сегодняшнего дня ты посыльный нашего опорника. Твой оклад – пятнадцать вон. С доплатами и премиями в месяц будет набегать около тридцати. Что думаешь?

Чхве Тарён попытался оценить это предложение с разных сторон. А Мори, не услышав моментального ответа, протянул ему банкноту, которую достал из внутреннего кармана пиджака:

– Вот тебе премия за прошлый раз. Двадцать вон. Будешь хорошо работать, будешь и получать по заслугам.

Тарён взял деньги и в растерянности сказал:

– Да, я буду стараться.

Тридцать вон в месяц получали помощники полицейских, которые окончили начальную школу и, сдав экзамены, преодолели конкурс в двадцать человек на место. Как выяснилось впоследствии, корейские помощники полицейских в их опорнике никогда не получали официальных назначений, а были всего лишь приспешниками японцев, как и Тарён, временными работниками, которых с годами стали называть помощниками. На самом деле в городе они имели на корейцев даже большее влияние, чем настоящие полицейские-японцы. Корейцы называли таких людей приспешникам, пособниками японцев, лисами, а порученцев власти, которые открыто руководили прояпонскими общественными организациями и контролировали пособников, – фазанами. Органы поддержания «общественного спокойствия» именовали их шпионами или тайными агентами. Вскоре после аннексии в Корее уже было три тысячи военных полицейских, две тысячи шестьсот гражданских полицейских, четыре тысячи восемьсот помощников военных полицейских, три тысячи помощников гражданских полицейских, да еще три тысячи шпионов. То есть общая численность шпионов и помощников военных и гражданских полицейских, которые тоже в основном занимались шпионажем, достигала десяти тысяч восьмисот человек, а учитывая, что у каждого военного и гражданского полицейского имелось по два личных тайных агента, по стране шпионажем занималось больше двух десятков тысяч человек. Поскольку ежегодно на каждое место помощника полицейского претендовало по двадцать человек, число потенциальных шпиков составляло десятки тысяч. В то время как одни бросали семьи и имущество, жертвовали жизнью ради борьбы с японцами, многие другие пособничали врагам в расчете на небольшую плату или толику власти.

Тайные агенты были четырех типов. Первые – постоянные тайные агенты, позарившиеся, как Чхве Тарён, на оклады и премии, – собирали информацию для государственных органов или конкретных людей. Некоторые из них работали на гражданскую и военную полицию, на спецслужбы, а некоторые выступали личными агентами гражданских и военных полицейских. Вторые – тайные агенты-порученцы – по необходимости временно привлекались для конкретных операций или сбора информации. Эти тоже рассчитывали на вознаграждение. Третьи были стукачами, этакими недошпионами. Стукачи, активно и добровольно предоставлявшие информацию из корысти или злобы, отличались от простых информаторов. Информаторы обычно говорили, только когда их спрашивали, и, разумеется, бескорыстно. К четвертому типу относились гражданские и военные полицейские, которые шпионили, если того требовало расследование. Иногда они сами внедрялись куда-нибудь, притворяясь обычными людьми или активистами, а иногда добывали информацию через личных агентов. Случалось, органы следили за тайными агентами ради подтверждения полученной от них информации. Ключевую роль в работе играли постоянные тайные агенты и тайные агенты-порученцы. Среди них были очень важные люди, настоящие профессионалы шпионажа. Руководители прояпонских организаций, таких как Ильджинхве, борцы за независимость, предавшие товарищей, действовали на своих значимых местах в качестве порученцев Полицейского управления Генерал-губернаторства или Министерства иностранных дел Японии.

Деятельность Чхве Тарёна была связана с привокзальным опорником, однако не ограничивалась территорией Ёндынпхо. Он ездил в командировки на северо-восток в Норянджин и Ёнсан, на юго-запад в Пупхён и Инчхон и даже на юг за гору Кванаксан в Сихын и Анян, сидел в засадах, следил, внедрялся, притворяясь кем следовало по заданию. Год-два он участвовал в расследованиях в качестве личного агента сыщика Мори. Сначала действовал исключительно по указке Мори, который был его непосредственным начальником, но постепенно набрался опыта и научился находить места, где мог лично поживиться. Привлек помощника помладше к выслеживанию игорных «фирм». Весной, когда на острове Ёнпхёндо начинали с воды торговать горбылем, он ехал в Инчхон, в порт Ёнан, ловить на игре владельцев лодок, а зимой, после окончания сельхозсезона, в Сихыне, Кимпхо, Кояне и других городах столичного региона накрывал точки, где играли зажиточные крестьяне. «Фирмами» называли преступные шайки, которые состояли из профессиональных игроков, обладавших разными умениями и имевших судимости за участие в азартных играх. «Гися» – «шулер» – ловко подменял или прятал цветочные карты, обеспечивал жертве расклад получше, смело поднимал ставку и забирал весь банк. «Дзёсю» – «помощник» – вступив в игру, изображал простачка, подначивал игроков и помогал шулеру в его трюках. «Сюдзин» – «хозяин» – предоставлял помещение и деньги. «Оя» – «батя» – приглашал богатеньких любителей поиграть. В шайку входило от трех-четырех до семи-восьми человек. Принципы действия шаек сложились под влиянием японских игроков к концу периода просвещения [93], когда цветочные карты «хватху» вытеснили корейские игры «кабо чапки» и «тхуджон». Поначалу Чхве Тарён накрывал точки, забирал деньги, а игроков отпускал, но потом стал договариваться с «оя». Если игра длилась всю ночь, нагрянув на рассвете, можно было забрать не только горы ставок, но и деньги, имевшиеся у игроков, их же самих отпустить, а можно было игроков разогнать и ограничиться ставками. Однако он предпочел крышевать «фирмы». Так полицейские оказывались заодно с игроками, которых должны были выслеживать. Чхве Тарён, усвоив, что «практичность прежде всего», каждый раз отстегивал немного денег Мори. За три года слухи о способностях Ямаситы дошли до полицейского участка Ёндынпхо, и из личного агента сыщика Мори он превратился в помощника полицейского, в особом порядке был официально принят в жандармерию. Это случилось в позапрошлом году.

Не успев прослужить в жандармерии и года, Чхве Тарён смог сорвать забастовку на шелкомотальной фабрике в Ёндынпхо, в районе Саок-чон. А целью жандармерии Ёндынпхо как раз и было предупреждение в промышленной зоне протестов и забастовок рабочих, выявление среди них коммунистов. В 1930-е годы в Маньчжурии постоянно разворачивались вооруженные столкновения, а по всей Корее происходили социалистические протесты арендаторов земли и стачки рабочих. Чхве Тарён был помощником полицейского, но ему придали в подчинение трех других помощников. Руководителем Чхве Тарёна стал начальник жандармского отдела главный инспектор Мацуда. Тарён редко бывал в участке. Шпионы группы Ямаситы, поделив территорию, вели свои расследования, а вечером встречались и обменивались информацией. Чхве Тарён не слонялся, как дурачок, по району Саок-чон, где имелось целых три шелкомотальных фабрики. Попробуй он это сделать, сразу бы привлек внимание работниц и вызвал у них подозрения. На субподрядных шелкомотальных фабриках, по сравнению с текстильными, обстановка никуда не годилась, но квалифицированные работницы в среднем были постарше и получали побольше, и многие из них по двое-трое снимали каморки в районе Янпхён-чон. На перекрестке, от которого начинался район Янпхён-чон, Чхве Тарён развернул торговлю кукхва-ппаном [94].

Из ларька с кукхва-ппаном шпионская группа Ямаситы, в которую входили Тарён и три помощника, вела наблюдение. Работницы группками подходили к ларьку, покупали сладости и ели на месте с пылу с жару или в пакетах уносили домой. Первоочередной задачей агентов было внимательно слушать разговоры девушек, их болтовню и пересуды. Изображавший работника ларька помощник, услышав от каких-нибудь девушек важное, следовал за ними, выяснял, где они живут, а потом в ночи под окном подслушивал доносившиеся из их комнаты разговоры. Так агенты узнали о существовании читательского кружка, разведали, кто из его членов кем работает, выяснили, что на шелкомотальных фабриках сформировалось как минимум три кружка. Через месяц группа Ямаситы уверилась, что, сосредоточившись на первом выявленном кружке, сможет в ходе следствия раскрыть другие связанные с ним кружки. Главный инспектор жандармерии Мацуда передал Чхве Тарёна обратно в непосредственное подчинение руководителю отделения Мори, как раз ставшему старшиной, и приказал арестовать работниц шелкомотальной фабрики, входивших в читательский кружок. В период наблюдения агенты разузнали, где, по каким дням и в какое время собирался кружок. В субботу, в семь вечера, Мори, Чхве Тарён и три помощника подошли к одному дому в Янпхён-чоне, заняли свои места.

Кружок шелкомотальной фабрики принадлежал к интернациональной линии, а не к линии Ли Ичхоля, он был наскоро создан для чтения материалов, воззваний и выпусков «Коммуниста», которые распространял приехавший в Корею Ким Хёнсон. Создан организацией, связанной с Чо Ёнчхуном и Пан Учханом, которые пересекались друг с другом еще во время забастовки, устроенной Ичхолем и его товарищами на прядильной фабрике. Он представлял собой всего лишь низовую ячейку, не имевшую контактов с центром, и все же его членам не следовало расслабляться и проявлять беспечность – ведь тут, как при уборке картошки, можно было, потянув за ботву, вытащить множество клубней. Шпионы, разделившись, зашли в переулок, в котором располагался дом, приютивший кружок. Мори остановился у начала переулка, принялся курить и посматривать на часы, как будто ожидая кого-то, первый помощник проследовал дальше и встал у ограды соседнего дома. Ведь кто-нибудь мог, удирая, полезть через нее. Чхве Тарён подкрался к выходившему в переулок окну и сумел расслышать чей-то негромкий голос. Как будто в комнате один человек читал, а остальные его слушали. Чхве Тарён мотнул подбородком, и второй помощник приблизился к воротам. Когда Чхве Тарён и третий помощник встали по сторонам от ворот, второй помощник постучался. Декламация прекратилась, повисла тишина, а потом женский голос спросил:

– Кто там?

– Вам телеграмма.

Снова стало тихо, но вскоре за воротами послышались шаги, и, как только отпертые ворота приоткрылись, трое шпионов ворвались в них. Мори тоже двинулся к дому, а Тарён и двое помощников дернули в сторону дверь комнаты у ворот и, не разуваясь, заскочили внутрь. Обнаружили шесть работниц и с первого взгляда поняли, что из этой комнаты, где кроме двери было лишь маленькое выходившее на улицу окно, удрать было невозможно. Кто-то, конечно, мог попытаться выскочить на задний двор и перелезть через ограду во двор к соседям, но на это не осталось времени. Работницы попались, как мыши в мышеловку. Все их материалы и книги, которые в комнате совершенно некуда было спрятать, оказались изъяты, а сами они – закованы в наручники и связаны. Мори прошел в глубь дома и нашел его хозяйку. Женщина пятидесяти с лишним лет, задрожав, взмолилась:

– Наша вина лишь в том, что мы, как и все остальные, сдавали комнату фабричным работницам.

– Вы сдавали комнату преступным элементам и будете допрошены.

Шесть работниц и хозяйку, тоже закованную в наручники, рассадили по двум машинам, которые уже полчаса ожидали возле дома, и повезли в полицейский участок, Мори и Чхве Тарён поехали с ними. А трое помощников остались искать в доме запрещенную литературу.

Большинство японских начальников гражданской полиции служили в военной до прихода генерал-губернатора Сайто [95] и после реформы продолжили пытать и мучить корейских арестантов. Традиция пороть и даже расстреливать на месте арестованных корейцев без суда и следствия, независимо от тяжести преступления, никуда не делась, с выходом Закона о поддержании общественного спокойствия система правосудия улучшилась только с виду: если человек после выдвижения обвинения отказывался в суде от признательных показаний или заявлял, что сведения, занесенные в протокол, были предоставлены под пытками, его снова обрекали на мучения в пыточной. Закон о поддержании общественного спокойствия позволял борцов за независимость, отбывших максимальные сроки, оставлять в тюрьмах под предлогом поддержания этого самого общественного спокойствия. Полицейские знали, что при аресте социалистов и прочих бунтовщиков важнейшими, критичными были первые двадцать четыре часа. Знали, что арестованный, держась сутки, давал своим товарищам возможность избавиться от улик или сбежать. Поэтому, доставив арестованного в участок, сразу начинали его пытать. Чем серьезнее были обвинения, тем суровее, безжалостнее пытки – людей оставляли в живых, только чтобы вытягивать из них информацию, никто не нес ответственности, если вследствие пыток они становились калеками или умирали в тюрьмах. Полицейские в большинстве своем считали, что социалистов вполне можно убивать, и в расследованиях руководствовались лозунгом «Бей красных!» Японцы, занимая должности, на которых полагалось перебирать бумажки, лично допрашивали только важных арестантов, обычно же в пыточных орудовали полицейские и помощники из числа корейцев. Им легче было распознавать чувства соотечественников, проникать в их мысли. Улавливать нюансы корейской речи. И, конечно, Японии было очень выгодно стравливать корейцев между собой.

Полицейский участок оживился, когда туда доставили девушек из читательского кружка: стал похож на пещеру, в которую с охоты вернулись с добычей пировать дикие звери. Арестованных женщин прежде всего заставляли раздеваться догола. Мужчин тоже заставляли раздеваться, но для женщин это было невыносимым позором, и те из них, которые не обладали решимостью преодолеть любые мучения, сразу падали духом.

Как только не пытали арестованных. Сообща избивали изо всех сил дубинками; раздев догола, секли плетьми со свинцовыми наконечниками; усаживали попой на пятки, засунув в подколенные ямки брусок, и топтались по ляжкам; привязав заведенные назад руки и ноги к палке, подвешивали и били или просто оставляли висеть – это называлось «жареная курица»; связывали и перекидывали между столами, прогибали или били – «мост через Ханган»; подвешивали вверх ногами и лили в нос из чайника воду с перцем – «мэунтхан» [96]; привязывали к стулу, заставляли запрокинуть голову, клали на лицо мокрую тряпку и лили сверху воду – «дух воды»; загоняли под ногти бамбуковые щепки; как женщин, так и мужчин били дубинками и током по гениталиям; прижигали утюгами. О каких только невообразимых пытках не писали активисты в своих воспоминаниях! Пытая по-легкому, обматывали провод телефонного аппарата вокруг мокрого пальца и крутили рукоятку. Эту пытку, унаследованную от японцев, еще десятки лет после Освобождения применяли к оппозиционерам.

Прежде всего они хотят вытянуть из арестованных работниц, по чьему совету или указанию они создали читательский кружок, от кого получали материалы, были ли у них сообщницы на их или на какой-нибудь другой фабрике. Работниц разделяют, потом пытают и допрашивают. Чтобы предотвратить сговор. Конечно, у кружка есть руководительница. Члены кружка немного подготовлены, и руководительница выявляется в самом начале дознания. Полицейские берутся за руководительницу и, если та выдает какие-нибудь сведения, проверяют их, раздельно допрашивая других арестанток. Ну да, получали от кого-то материалы. Но человек передавал материалы и исчезал, приходил на фабрику без предупреждения, неизвестно, чем он занимается и где живет. У него фамилия Ким, Ли, Пак. И какое-то имя. В любом случае ненастоящее. Разумеется, активисты никогда не сообщали своих имен и адресов. Потом от одной из работниц поступает новая информация. Она ослабла и от страха сломалась. Вспомнила, как однажды в день собрания кружка, получив материалы, кое-что услышала. Что эти материалы поступили по линии Коминтерна. Начинаются более суровые пытки. Какого еще Коминтерна? На самом деле полиция уже знала про журнал «Коммунист», который печатался в Шанхае и распространялся по всей Корее. Руководительница заявляет, что передавший материалы человек сказал будто они присланы Коминтерном, и, только найдя того человека, полицейские смогут узнать больше. Пытки продолжались двое суток, три работницы потеряли сознание, но следствие застопорилось. Выяснилось, что работницы на своей фабрике раздавали кое-какие материалы тем, кого хотели заманить в кружок. Да всплыли имена посещавших другой кружок работниц соседней фабрики, и полицейские поспешили арестовать их по одной-две.

Полицейские арестовали пятнадцать членов читательских кружков с двух из трех шелкомотальных фабрик и узнали, что доставленная в участок с самого начала руководительница первого кружка отвечала и за создание второго. Возможно, по предварительной договоренности тот, кого арестовывали первым, должен был в критической ситуации брать вину на себя. Рядовые члены кружков знать ничего не знали. Они в большинстве своем писали покаянные письма – мол, обязуются впредь добросовестно трудиться и хранить верность Империи, сожалеют о вступлении в читательский кружок – и выходили с отсрочкой обвинения или со строгим предупреждением. И только некоторые, получив указания от организации или присоединившись к какой-то линии, продолжали делать то, что могли. Руководительница, на которой не осталось живого места, была уволена с фабрики, судима и приговорена к заключению сроком от года до трех лет.

В жандармском отделе Чхве Тарёну дали высокую оценку за засады группы Ямаситы и арест членов читательского кружка Красного профсоюза. Было решено усилить наблюдение за руководителями и участниками рабочих протестов, имевших место в Ёндынпхо. Просмотрев документы по прошлым делам, Чхве Тарён наткнулся на имена Ан Тэгиля и Пан Учхана и выяснил, что Ан Тэгиль отбывает срок, а местонахождение Пан Учхана неизвестно. Он велел тайным агентам выяснить, где находится Пан Учхан, и сам принялся собирать слухи о нем. Чхве Тарён уже воспринимал себя как Ямаситу, и в полицейском участке не только начальники-японцы, но и помощники-корейцы обращались к нему Ямасита-сан. От информатора, отиравшегося возле завода «Марубоси», Ямасита узнал местонахождение Пан Учхана. Информатору один привокзальный грузчик, который в прошлом году попал в тюрьму за кражу, сказал, что в хамбе видел своего сокамерника-коммуниста. Сообщил, что тот был хорошим человеком, делился с другими заключенными своими передачами, поэтому все его уважали, и добавил, что плох тот мир, где такие люди вынуждены идти в чернорабочие. Ямасита ознакомился с имевшейся в документах фотографией Пан Учхана и взялся в районе, указанном информатором, прочесывать хамбы, при которых были общежития. Таких хамб было всего ничего, и через несколько дней он нашел Пан Учхана. Ямасита переоделся в поношенную спецовку, обмотал шею грязным полотенцем, снял комнату в общежитии, где жил Пан Учхан, и стал наблюдать. Засек, как пришел связной, и не упустил свой шанс: проследил за Пан Учханом и арестовал такого важного представителя интернациональной линии, как Ким Хёнсон. И из помощника превратился в сыщика жандармерии.