Син Кыми говорила, что события, произошедшие в тот день на текстильной фабрике, были не запланированными, а случайными. Сон Ёнсун поручила станок помощницам и выбежала с фабрики, а надсмотрщица, что-то крича, кинулась за ней. Син Кыми сначала не поняла, в чем состояло дело.

– В тот день переработок не предполагалось, уже наступило шесть часов, и пора было заканчивать работу. К Ёнсун из дома приехала мать и привезла с собой ее четырехлетнего ребенка. Вахтер заявил, что посещения строго запрещены, и отогнал их. Бабушка, утешая плакавшего внука, несколько часов в ожидании бродила за воротами фабрики. Подбегала к людям, которые проходили через ворота, объясняла ситуацию, но свободно перемещаться туда-сюда в любое время могли только корейцы при должностях или японцы. Они не хотели ничего знать, уворачивались и заходили внутрь. К счастью, корейский техник, который сопровождал японцев, выслушал ее историю.

На фабрике он рассказал кому-то о творившемся за воротами. Сон Ёнсун, услышав, что ее мать и сын приехали издалека, чтобы повидаться с ней, разволновалась, от радости растерялась и с рыданиями рванулась со своего места. Надсмотрщица, японка средних лет, не став вникать в ситуацию, сделала предупреждение бригадирше, которая в рабочее время без разрешения оставила станок. Сон Ёнсун оттолкнула преградившего ей путь вахтера, распахнула калитку, выбежала наружу и обняла родных. Разозленная надсмотрщица, тяжело дыша, кинулась за Сон Ёнсун и схватила ее за волосы.

– Бака синэ! [56] Сейчас рабочее время!

Тут мать Сон Ёнсун стала колотить надсмотрщицу по спине кулаками, та отпустила Сон Ёнсун, развернулась и саданула ее матери по лицу. От первого удара мать Сон Ёнсун качнулась, тогда надсмотрщица ударила женщину другой рукой по щеке и продолжала бить обеими руками по щекам, пока та не упала. Сон Ёнсун, сняв с головы полотенце, вытирала матери, которая сидела на земле, текшую из носа кровь и плакала. Потом Сон Ёнсун приблизилась сзади к надсмотрщице, направившейся обратно на фабрику, и бесстрастно произнесла:

– Ты за это ответишь!

Сон Ёнсун не вернулась ни на рабочее место, ни в свою общежитскую комнату, а просто исчезла вместе с матерью и сыном. Они пошли в принадлежавший семье Пак Сонок магазинчик ттока, и Сонок, вернувшись с работы, разместила их у себя в комнате. Получив сообщение от Пак Сонок, прибежали Чо Ёнчхун, который был в той же группе читательского кружка, и Син Кыми.

– Как себя чувствует ваша мама? – спросил Чо Ёнчхун, и Сон Ёнсун твердо ответила:

– Я разворошу эту фабрику. Если меня уволят, вернусь с мамой и сыном на родину.

– Да, так просто этого оставлять нельзя.

На слова Чо Ёнчхуна Сон Ёнсун кивнула и сказала:

– Организуем стачку. Я возглавлю ее.

– Чтобы привлечь людей, потребуется как минимум два-три дня, – заметила Пак Сонок, и Сон Ёнсун возразила:

– Нас в кружке уже четырнадцать человек.

Наконец заговорила Син Кыми:

– Ты заинтересованное лицо, попробуй успокоиться. И хватит со зла твердить об увольнении.

– Все равно давайте сформируем стачечный комитет. Я свяжусь с остальными членами кружка.

В тот день поздно вечером Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун встретились на рыночном перекрестке.

– Кто решил проводить стачку? – спросил Ичхоль, и Чо Ёнчхун замялся:

– Ну… Бригадир Сон Ёнсун сказала, что возглавит ее.

– Такие решения нужно обсуждать с другими членами кружка, разве нет?

Чо Ёнчхун с необычным для него возбужденным выражением лица уверенно заявил:

– Поэтому я всех обошел и предложил завтра в самом начале рабочего дня провести открытое собрание.

– Стачка – это крайняя мера. Многие могут пострадать. Это все равно что, накрывая на стол, вдруг перевернуть его. Лучше не будем завтра проводить открытое собрание, а соберемся вечером отдельно. На подготовку нужно время – как минимум два-три дня.

На возражения Ли Ичхоля Чо Ёнчхун изумленно вскинул голову и рассмеялся:

– Ха, ты хочешь, чтобы мы сдулись? Или что? Произошедшее сегодня вызвало всеобщее возмущение, а через несколько дней перестанет казаться значимым.

– Если дело за два-три дня потеряет значимость, лучше вовсе за него не браться. На то, чтобы все обсудить, сформировать группы, распределить обязанности, подготовить прокламацию, привлечь на сторону стачечного комитета побольше людей, трех дней хватит впритык.

Тогда Чо Ёнчхун достал папиросу, закурил, вздохнул, выпустив облако дыма, и сказал:

– Похоже, вышестоящие считают, что мы должны действовать прямо сейчас.

– Какие еще вышестоящие? Наш принцип – действовать на своих местах в соответствии с положением рабочих масс.

Чо Ёнчхун, ничего не ответив, встал, и Ли Ичхоль снова спросил его:

– Ты упомянул вышестоящих, встречался с кем-то недавно?

– Ты ведь тоже ходил на встречу, чего тут такого?

Ли Ичхоль опешил, а Чо Ёнчхун, уже собравшись было перейти на противоположную сторону перекрестка, бросил:

– Встреться с Пан Учханом.

На следующий день Сон Ёнсун вышла, как обычно, на работу. Работницы фабрики, среди которых уже распространились слухи, подбадривали ее, а некоторые помощницы даже оставляли на ее рабочем месте крекеры сэмбэй и леденцы. В помещении фабрики висела гнетущая напряженная тишина, наконец долгий день закончился, и члены читательского кружка стали по одному-двое подходить в магазинчик ттока. В и без того тесной комнатенке теперь жили мать и сын Сон Ёнсун, так что собравшимся пришлось, смущаясь, расположиться в спальне бабушки и дедушки Пак Сонок. Из четырнадцати кружковцев присутствовали двенадцать. Все уже знали о том, что вчера случилось, и сразу перешли к главному вопросу. Принялись обсуждать, проводить ли стачку.

Чо Ёнчхун выступал за проведение стачки, утверждал, что на фабрике слишком много застарелых проблем и нужно воспользоваться шансом решить их, что, не реагируя на события, подобные вчерашним, можно добиться лишь еще более бесчеловечного отношения к себе. Говорил, что в последнее время во всех провинциях Кореи протесты арендаторов земли и стачки рабочих стали чуть ли не обыденностью. Что уже и в железнодорожном депо Ёндынпхо была масштабная стачка, а соседняя шелкомотальная фабрика, а также прядильная, шелкомотальная, шелкоткацкая, каучуковая фабрики в центре города прошли через несколько стачек.

Ли Ичхоль признавал правоту Чо Ёнчхуна, но считал, что на их фабрике с работниками обращаются не так уж плохо по сравнению с другими местами, а уровень самосознания масс недостаточен для вступления в борьбу. Что следует готовиться к потерям, и нужно непременно победить, причем с соответствующими приобретениями. Ли Ичхоль говорил, что проигранные сражения тоже важны, но, дозрев, можно будет добиться победы.

В общем, насчет стачки решили голосовать. За ее проведение подняли руки восемь человек. Оставалось всего четыре человека, так что продолжать голосование не имело смысла – было решено проводить стачку. Разумеется, «за» голосовали Чо Ёнчхун, Сон Ёнсун, а также Пак Сонок, Син Кыми и другие. Все они восприняли случившееся с Сон Ёнсун и ее родными как свою личную обиду, поэтому не метались между «за» и «против». В числе оставшихся были Ли Ичхоль и приведенные им кружковцы из второй группы. Однако, как только решение было принято, все согласились стать членами стачечного комитета. Сначала следовало избрать председателя стачечного комитета, которого впоследствии постигло бы наказание и увольнение, – и Сон Ёнсун сразу предложила на это место себя, а Син Кыми принялась отговаривать ее и предложила себя. Почти все догадывались, что Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун поддерживают связь с организацией вне фабрики, и не хотели, чтобы те оказались на заметных позициях. Пока Сон Ёнсун и Син Кыми спорили между собой, члены кружка высказали свое мнение. Сон Ёнсун станет председателем стачечного комитета, а Син Кыми – заместителем председателя по пропаганде, Пак Сонок возглавит организационную группу, а остальные члены стачечного комитета возьмут на себя сбор информации и связь. Чо Ёнчхун будет помогать заводскому оргкомитету, а Ли Ичхоль – группам пропаганды и связи.

Ли Ичхолю запали в душу слова Чо о Пан Учхане, и после окончания собрания он отправился навестить товарища. Забегаловка матери Ана в Сингиль-чоне располагалась довольно близко от общежитской комнаты Пан Учхана, и Ичхоль решил сначала заглянуть в забегаловку, потому что сложилась новая ситуация. Когда он добрался до места, время ужина уже подошло к концу, и мать Ана отдыхала. Он поздоровался и начал издалека:

– Я пришел, потому что плохо себя чувствую. Мне нужно связаться с дядей.

Мать Ана спокойно ответила:

– В межсезонье легко подхватить простуду. Берегите здоровье. Не хотите ли обойти район кругом? Ваш дядя недавно появлялся здесь.

– Правда? А когда?

– Да вот пообедал у нас. Сказал, что у него поблизости дела.

– Я тогда вернусь часа через два.

Мать Ана замахала на Ичхоля руками:

– Нет, не надо! Лучше подойдите примерно в это время в переулок к задним воротам завода «Марубоси».

Ичхоль направился к общежитию, где снимал комнату Пан Учхан, а тот, завидев его, быстро сунул ноги в обувь и вышел со двора. По комнатам и по двору сновали вернувшиеся с работы люди, воняло кислым потом и ногами. Ичхоль, следуя за хранившим молчание Пан Учханом, сказал:

– Мы решили провести стачку. Вы же знаете Чо Ёнчхуна?

– Немного знаю. Не пойми меня неправильно.

Двое мужчин вышли из переулка и зашагали по гравию вдоль железнодорожных путей. Они сели на корточки и продолжили разговор:

– Я в каталажке встретил связного от Коммунистического интернационала. Это студент из Шанхая, и, если ничего особенного не случится, он через два месяца выйдет. Он передал мне контакты кое-каких людей его линии, и я связался с ними. Оказалось, таких линий в Ёндынпхо было несколько.

– Разве мы не на стороне тех, кто собирается воссоздать партию на основе красных профсоюзов? Для удобства мы зовем лидеров Кёнсонской тройкой.

– Уже несколько лет назад Коминтерн в своей Декабрьской резолюции определил созданные в Корее партии как фракции и группы. Спустил указание после их роспуска заново создать партию.

– Я это знаю.

– Безусловное объединение – первоочередная задача.

– А на какой стороне фракционисты? – спросил Ичхоль и, распалившись, продолжил: – Рабочие массы не понимают всего этого. Они просто на своих местах борются за право существования. Разве не следует нам принимать людей с любой стороны, если они готовы самоотверженно помогать.

– С массами все так. Но мы же авангард! Мы не можем игнорировать указания Коминтерна. То, что произошло у вас, – случайность, но недавние масштабные стачки в Ёндынпхо проводились с согласия и по указанию той стороны. Ты должен сообщить обо всем вышестоящему, с которым контактируешь, и настоять на встрече с кем-то из Коминтерна.

– Я как раз и собираюсь сообщить. Но вот что я вам скажу, товарищ Пан, каждый из нас должен делать то, что должен.

Через два часа Ичхоль в переулке у задних ворот завода «Марубоси» встретился с обладателем войлочной шляпы. Там начиналась улица притонов, и было много пьяных, а проститутки, вместо того чтобы сидеть за переплетами окон, выходили наружу и решительно хватали прохожих за рукава. Ли Ичхоль беспокойно оглядывался, когда к нему подошел мужчина в мятом мешковатом пиджаке и, обняв за плечи, задорно бросил:

– Эй, пойдем куда-нибудь пропустим по стаканчику! – В этот день мужчина был без шляпы. Он прошептал Ичхолю на ухо: – Видите заведение под названием «Двойная звезда»? Пойдемте туда!

Они зашли в работавший допоздна китайский ресторан и сели в уголок, защищенный перегородкой и красной занавеской. Время ужина давно закончилось, выпивохи тоже разошлись, так что посетителей, кроме них, не было. Ичхоль торопливо рассказывал о недавней встрече с Пан Учханом, о том, что тот сказал, и о стачке, а мужчина слушал и кивал.

– Товарищ Ю всегда говорил: нам не следует уезжать за границу, мы должны жить и умереть в Корее, до самого конца действовать внутри страны. Потому что на этой земле живет наш корейский народ, и его жизнь – наша реальность, наше поле битвы. Никто извне не совершит вместо нас революцию. Пусть мы бедные, жалкие, незрелые, нам нужно верить в силу нашего народа.

Люди, окончившие в Москве Коммунистический университет трудящихся Востока [57], гнули свои линии, проводили товарищеские посиделки и по большей части едва успев пересечь границу, оказывались арестованы на улицах Кёнсона. Не раз и не два они возникали из ниоткуда и заявляли, что принадлежат к интернациональному движению, являются посланцами Профинтерна или получают указания от шанхайских представителей Коминтерна. Господин Ли подчеркнул, что внутри страны сторонники воссоздания партии, включая товарища Ю, никогда не отвергали интернациональную солидарность и руководство извне. Они отвергали лишь авторитаризм, использование интернационального авторитета для обеспечения главенства под лозунгами Коминтерна. Ли Ичхоль передал мужчине слова Пан Учхана, сообщил, что тот, как выяснилось, контактирует с одним из членов читательского кружка – неким работником Чо. Господин Ли вздохнул.

– Интернациональные революционные организации, включая Коминтерн, не смогли эффективно задать коммунистическому движению в колониальной Корее системный постоянный курс. Появлялись бесчисленные деятели, якобы направленные Дальневосточным бюро Коминтерна, или получившие в Шанхае указания от Коммунистической партии Китая, или направленные Дальневосточным бюро Профинтерна и участвовавшие в съездах связных Коминтерна; посланцы Восточного бюро Коммунистического интернационала молодежи, или Маньчжурского отделения Коммунистической партии Китая, или Тихоокеанского рабочего союза, а также выпускники московского Коммунистического университета трудящихся Востока. Они, как будто бы ради корейских рабочих масс, страдавших под гнетом Японской империи и боровшихся за выживание, создавали собственные организации, которые придерживались взаимопересекавшихся политических линий, и соперничали за лидерство. Знания этих людей о Корее, полученные за границей, никак не помогали им в реальной деятельности внутри страны.

– И что же нам делать? Предлагаю настаивать на встрече.

Мужчина кивнул.

– Да, нужно провести встречу, хоть это и опасно. Иначе нас обвинят в групповщине. Похоже, товарищи хотят в этот раз испытать наши возможности. Я думаю, этой стачкой мы ничего не добьемся. За несколько последних месяцев в разных районах Кёнсона и Инчхона прошло подряд несколько стачек, и японские власти наверняка начеку.

– Мы уже большинством голосов приняли решение о стачке. Отменить его будет затруднительно.

– Конечно, если таковы настроения на месте, нужно действовать. Что-то получим, что-то потеряем. Попробуем через Пан Учхана организовать встречу, а вы действуйте согласно плану.

Он объяснил, почему в Ёндынхо оказалось так много активистов, следовавших разным линиям.

В этой промышленной зоне было сконцентрировано около трех десятков предприятий, на которых работало около двадцати тысяч человек, а с учетом вольнонаемных – гораздо больше. Среди этих людей почти отсутствовали коренные жители региона, все они приехали в поисках работы из разных уголков страны. За исключением относительно небольшого числа проживавших в общежитиях, люди снимали комнаты в жилых домах, устраивались в хамбах или в лачугах. Они постоянно меняли работу и редко подолгу жили на одном месте, так что сохраняли относительную свободу от полицейского надзора и преследования. Ёндынпхо стал в Кёнсоне не только центром коммунистического движения и базой подпольщиков, но и хорошим убежищем для активистов. Кроме того, отсюда по железной дороге можно было меньше чем за полдня съездить в самый крупный порт на западном побережье страны – Инчхон, где находилось множество погрузочно-разгрузочных причалов и предприятий, работали десятки тысяч человек. Таким образом, боевой рубеж проходил как раз через Ёндынпхо: позади был Инчхон, служивший тыловой базой, а впереди – Кёнсон.

Господин Ли сказал:

– Я не уверен, что мы должны считать стачки основным результатом нашей деятельности. Они могут стать обыденностью, если на всех предприятиях объединятся надежные члены красных профсоюзов.

Ли Ичхоль тем же вечером сочинил прокламацию и сделал десять ее копий под копирку. Работницы, жившие в общежитии, поднимались в шесть утра и приступали к работе в семь. Четырнадцать членов читательского кружка, которые составили стачечный комитет, пришли на фабрику к шести и приступили к порученному им расклеиванию листовок. Сказали бригадиршам, помощницам, подсобным работницам, чернорабочим, что во дворе фабрики состоится собрание. Между половиной седьмого и семью во дворе собралось более трехсот пятидесяти трудящихся, и председатель стачечного комитета Сон Ёнсун поднялась на помост, чтобы зачитать документ. Прежде чем озвучить прокламацию, она рассказала, что с ней произошло два дня назад.

– Моя мама проделала на поезде долгий путь из провинции Чхунчхон, чтобы встретиться со мной. У меня есть четырехлетний сын, которого я оставила в доме своих родителей. Сын каждый день капризничал, просился ко мне, и моя мама, не подумав, посадила его к себе на спину и оставила дом. Она приехала сюда в надежде увидеть дочь. Но какие у нас на фабрике правила? Отлучки и встречи строго запрещены во все дни, кроме воскресенья. Я хотела увидеться с мамой и ребенком, поэтому ненадолго оставила рабочее место, выбежала за ворота, но надсмотрщица Накагава погналась за мной, чтобы помешать мне встретиться с родными, схватила меня за волосы, била мою маму по щекам. Пожилая женщина была избита до крови из носу. Мы простые люди, лишившиеся своей страны, но разве мы заслуживаем такого ужасного обращения? Мы не можем работать под надсмотром таких, как Накагава, она должна быть немедленно уволена. Тринадцатичасовой рабочий день – это нарушение контракта. Даже десять часов работы с семи утра до шести вечера – это больше, чем в Японии, так вечерами мы еще перерабатываем по три часа безо всякой оплаты, даром.

Зачитав документ, она стала выкрикивать лозунги, и трудящиеся громко вторили ей.

Первое – уволить Накагаву, под ее надсмотром невозможно больше работать. Второе – сократить рабочий день с тринадцати до десяти часов, доплачивать за переработки! Третье – устранить дискриминацию, кормить одинаково корейских и японских работниц! Четвертое – изменить внутренние правила, запрещающие отлучаться из общежития, встречаться там с кем-либо! До тех пор, пока эти требования не будут выполнены, объявляется бессрочная забастовка.

Собравшиеся по три-пять человек возвращались на свои места, но станки молчали, мастера и бригадиры никого не принуждали работать. Руководители стачки, не желая упускать время, носились вокруг с подписным листом. Просили поставить подпись и отпечаток пальца. И все без колебаний ставили отпечатки. Не только помощницы и подсобные работницы, но и обычные чернорабочие сидели сложа руки. Виновницу случившегося, надсмотрщицу Накагаву, вызвали в офис, и японских тетушек-инструкторш след простыл. Когда из офиса вышел управляющий в сопровождении инструкторши, уже миновало время обеда. Они предупредили, что бастующие будут уволены, но никто и не подумал вернуться к работе.

– Кто тут у вас главный представитель? – спросил, нахмурив брови, управляющий, и Сон Ёнсун вышла вперед:

– Я представитель!

Син Кыми вышла вперед вслед за ней:

– И я представитель!

И тут же вышла Пак Сонок:

– И я представитель!

Японский управляющий пробормотал:

– Вот дуры, все представители?

Работницы фабрики зашумели:

– Это наши общие проблемы, значит, все мы представители!

– Нечего переговариваться за нашими спинами, обозначьте перед всеми работниками новый курс!

За весь день компромисс так и не был достигнут, смена закончилась, и люди, договорившись назавтра не выходить на работу, отправились кто по домам, кто в общежитие. Син Кыми рассказывала о тех событиях:

– Сон Ёнсун сразу вернулась к матери и сыну. Пак Сонок, которая разместила родных Сон Ёнсун у себя, тоже ушла с работы, чтобы о них позаботиться. Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун, как и другие мужчины, не имели права даже близко подходить к общежитию. Поэтому они с несколькими товарищами разожгли на заднем дворе фабрики костер и просидели там всю ночь, дожидаясь возможности связаться с нами. Я вернулась в общежитие, где проживало еще шесть членов читательского кружка, мы обошли все комнаты и взяли с женщин обещание не приступать к работе ни завтра, ни послезавтра – до тех пор, пока наши требования не будут выполнены. Комендантша и инструкторша куда-то подевались. Только через три дня после начала стачки компания собрала работников в актовом зале и представила свой компромиссный план. Из четырех требований руководство пообещало принять только те два, что касались питания и правил проживания в общежитии. Но мы заявили, что не вернемся к работе, пока не будут решены все четыре проблемы. На следующий день после провала этих переговоров я утром поднялась, умылась и отправилась в столовую, но там уже вместе с комендантшей стояли два сыщика в штатском и японский полицейский, и они сразу же меня остановили. В ответ на вопрос «Почему?» предложили добровольно следовать за ними или что-то в этом духе. Они также вызвали подсобную работницу, которая бок о бок со мной расклеивала листовки и осталась ночевать в моей комнате, а потом вывели нас с фабрики. Притащили в располагавшийся на главной улице полицейский участок, где уже сидели Сон Ёнсун и Пак Сонок. К счастью, про Ли Ичхоля и Чо Ёнчхуна власти не прознали.

В газетах написали, что при посредничестве жандармского отдела полицейского участка Ёндынпхо был достигнут компромисс. Сообщили, что надсмотрщица Накагава, которая совершила насилие в отношении работницы и ее родных и утратила доверие коллектива, получит выговор и подаст заявление об увольнении, проблема рабочего времени и его оплаты тоже будет решена: о необходимости переработок начнут сообщать заранее, зарплата за месяцы с переработками станет рассчитываться с учетом поденных ставок. С раннего лета до поздней осени в кёнсонском регионе на предприятиях всех отраслей постоянно происходили стачки и волнения, и органы, ответственные за поддержание «общественного спокойствия», были начеку. Полицейское управление Генерал-губернаторства спустило указание провести тщательное расследование, не было ли подстрекательств со стороны коммунистов.

В полиции посоветовали принять заявление надсмотрщицы на увольнение, однако учли мнение компании и разрешили уволить Сон Ёнсун, исполнявшую обязанности председателя стачечного комитета, под предлогом ее перехода на другую фабрику. А ей разрешили так и сделать, но после шестимесячного перерыва. Те же условия выставили и Син Кыми, которая была заместителем председателя. Син Кыми ответила, что примет эти условия, если уволят только их двоих. Как бы то ни было, все десять дней, пока шла эта торговля, Сон Ёнсун и Син Кыми сидели в тюрьме предварительного заключения. В организации рабочих, получивших опыт борьбы, Ли Ичхоль, Чо Ёнчхун и Пак Сонок сделались ключевыми элементами и должны были затаиться на некоторое время.

В тюрьме были нижний и верхний этажи, и Син Кыми, которую разделили с ее сообщницей Сон Ёнсун, попала в одну из камер нижнего этажа. Японский полицейский в черной форме, с мечом на боку и корейский помощник полицейского по очереди охраняли тюрьму. В женской камере вместе с Син Кыми оказались две женщины, схваченные на улице притонов, и девочка, будто бы укравшая что-то в доме у японцев, где она работала нянькой. Син Кыми с первого взгляда все про них поняла.

– Эй, малая, ты сюда попала из-за кольца? – спросила Син Кыми у девочки, а та от удивления выпучила глаза и прикрыла рот рукой.

– Ой, как вы узнали?

– Я все ясно вижу. В доме, где ты жила, есть умывальная? И там раздвижная дверь со стеклом? Кольцо закатилось в зазор между дверью и стеной. Оно до сих пор там блестит.

Девочка от обиды разревелась, и в другой стороне камеры проститутки, которые дремали, привалившись головами друг к другу, вскинулись и зашумели:

– Чего ты ревешь?! Уймись! Думаешь, ты одна попала сюда ни за что?

– Ты гадалка, а может, шаманка? Зачем девчонку до слез довела?

Син Кыми беззвучно рассмеялась, решив сказать и им по нескольку слов:

– Ты оказалась здесь потому, что, заполучив на ночь двух клиентов, бегала от одного к другому, пока не дошло до драки. А ты, зазывая к себе студента, сорвала с него фуражку.

– Ого! Да ты и правда ясновидящая! Скажи, когда мы выйдем?

– Не переживайте, переночуете здесь и выйдете! В вашем доме живет кудрявый мужчина?

– Да, наш сутенер.

– Он собирается завтра заплатить штраф и забрать вас.

Две женщины, которые на вид были ровесницами Кыми или чуть помладше, сложили ладони в молитве и принялись кланяться, касаясь пола лбами. Син Кыми быстро прониклась к женщинам симпатией, потому что одна из них рассказала, что работала на шелкомотальной фабрике, прежде чем скатиться в ад.

На крупной фабрике, где работала Син Кыми, и мотали, и пряли. Фабрика представляла собой солидное предприятие, на которое из японского главного офиса прислали менеджеров и инженеров, и по кёнсонским меркам предлагала весьма неплохие условия, только вот рабочий день там обычно длился тринадцать часов, да и зарплата у корейцев была вдвое меньше, чем у японцев, так что эти условия все равно являлись кабальными. Однако на мелких шелкомотальных и прочих фабриках, получавших субподряды от крупных, условия труда были просто убийственными.

Районные управы и полицейские участки для японских и корейских предпринимателей набирали за кое-какую мзду деревенских девушек, и эти девушки, за которых давали по десятке вон, подписывали контракты на сроки от шести до десяти лет и уже никуда не могли деться. Кто-то по воле судьбы оказывался на предприятии, а кто-то – в притоне. Этот опыт очень пригодился управам во время войны, когда они занялись мобилизацией женщин на принудительные работы и на фронт для «утешения» солдат. Девочки, жертвовавшие собой ради спасения родителей от голода, страдали в притонах, как будто отрывая от себя на продажу плоть, или становились расходным материалом на фабриках. Проституток, которых Син Кыми встретила в тюрьме, изначально продали на фабрику, но вскоре под предлогом того, что их мастерство не растет, а задолженность увеличивается, отправили влачить свое жалкое существование в притон. Для проституток время – деньги, сутенер заплатил за них штраф, и они вышли, чтобы вернуться к работе. Малолетняя нянька взяла кражу на себя, и была переведена в следственный изолятор. Син Кыми трижды в день съедала пайку риса пополам с фасолью, редьку в качестве тюремной закуски да соленый суп с пророщенной соей, как вдруг ей стали приходить передачи. Однажды после обеда к зарешеченному дверному окошку приблизился японский полицейский, открыл камеру и велел ей выйти.

– Свидание.

– С кем?

– А мне почем знать? Он назвался женихом.

Кыми вышла из мрачной тюрьмы и проследовала в комнату свиданий полицейского участка, где стояла темная фигура, на которую сзади сквозь стеклянное окно лился солнечный свет. Лица мужчины не было видно, но еще когда полицейский сказал про жениха, Кыми как-то почувствовала, что это Хансве – Ли Ильчхоль. Они сели друг напротив друга подле полицейского.

– Я вчера узнал новости, только когда вернулся домой.

Голос Ильчхоля был мягким и тихим, но как будто хрипловатым.

Син Кыми утверждала, что в тот момент решила выйти за него замуж. Она узнала свою судьбу. Стать защитницей этого человека.

– Не жалейте о том, что сделали ради товарищей!

Син Кыми ответила подчеркнуто хладнокровно:

– Я сделала это не ради кого-то.

– Я слышал, что вам велели уволиться с фабрики, но разрешили перейти в другую компанию.

– Да, я собираюсь уйти.

Ильчхоль просто сидел, не зная, что еще сказать. В своей угловатой фуражке и плаще, накинутом поверх студенческой формы, он выглядел солиднее, чем полицейский. Как только между Ильчхолем и Кыми повисло молчание, полицейский объявил об окончании свидания. Кыми, прежде чем выйти из комнаты, быстро сказала:

– Здесь нужно делиться едой с другими. Передайте мне, пожалуйста, инджольми или чольпхён.

Ильчхоль, похоже, услышал слова Кыми, потому что через час после ее возвращения в тюрьму туда принесли большой узелок с ттоком, и она угостила им более десятка арестантов на обоих этажах. Долго еще потом Син Кыми хвасталась:

– Можно считать, что наша помолвка состоялась в тюрьме. Заключенные угостились помолвочным ттоком, а значит, стали нашими свидетелями. Хи-хи.

Через десять дней Сон Ёнсун и Син Кыми вышли на свободу. Сон Ёнсун прекрасно понимала, что ее навыки стали бесполезны. Если она хотела, устроиться на другую фабрику бригадиром, отвечающим за ткацкий станок, то должна была получить на прежнем месте работы рекомендацию или свидетельство, а у нее имелось лишь клеймо председателя стачечного комитета. В городках неподалеку от родного дома Сон Ёнсун располагались небольшие шелкомотальные и прядильные фабрики, на одну из которых она могла устроиться чернорабочей. И она бодро говорила:

– Как-нибудь проживу на родине, и ребенка выращу.

Син Кыми тоже уволилась, потеряла место в общежитии и прежде всего должна была найти себе новое жилье. Мужчины могли голыми руками выполнять сдельную работу и жить в комнатах с посуточной оплатой, в хамбах или в общих комнатах на постоялых дворах, а женщина обязана была беречься и не имела возможности работать на улице. Пак Сонок предложила Син Кыми жить с ней вместе в доме ее семьи, и та перевезла из общежития свои вещи. Через несколько дней к Син Кыми наведались Ли Ильчхоль и его младший брат. Ильчхоль сел, молча глядя в пол, и Ичхоль тоже сел, слегка согнулся в поклоне, а потом с хитрецой произнес:

– Позвольте вас поприветствовать, невестка! Мой брат, когда ходил к вам в тюрьму на свидание, записался в управе вашим женихом, и этого уже не изменить.

Син Кыми и Ли Ильчхоль пикнуть не смели, зато Пак Сонок поддакнула со стороны:

– Верно! Да и меня уже пора освободить от бригадирши. Быстрее забирайте ее!

Если вкратце, Ичхоль сказал, что брат, окончив железнодорожное училище и получив распределение, станет исполнять обязанности главы семьи. Син Кыми в период помолвки могла бы, заехав в дом, жить вместе с женихом в дальней спальне, но сначала нужно получить согласие родителей, и, в соответствии с правилами приличия, они на время определят ее в другое место. Ильчхоль с отцом выделят денек и съездят в Кимпхо, попросят руки Кыми. Свадьбу лучше было бы сыграть в первую или вторую луну следующего года, после того как Ильчхоль выпустится из училища. Обычно активная и жизнерадостная Син Кыми, столкнувшись с необходимостью позаботиться о себе, притихла, как будто не зная, что делать. На следующий день утром Пак Сонок ушла на работу, а Син Кыми во дворе помогала старикам толочь рис для ттока, и тут в калитку сбоку от магазинчика уверенно шагнула какая-то женщина.

– Это ты Кыми?

– Да, а вы кто?

– А ты как думаешь? Я человек, готовый забрать тебя.

За спиной этой женщины, которая говорила очень решительно и громко, стояла, улыбаясь, еще одна женщина, крупная и такая лохматая, словно она только проснулась. Отправляясь в чужой дом за невестой, они, конечно, могли бы нарядиться, чтобы выглядеть получше. На них были простые кофточки-чогори, штаны-момпэ, в которых женщины обычно выполняли черную работу, и, как ни странно, резиновые сапоги. Растерявшаяся Син Кыми осмотрела первую женщину сверху донизу, и та, следуя за ее взглядом, тоже осмотрела себя, а потом расхохоталась, словно мужик:

– Хо-хо, я в таком виде, потому что помогала мужу по работе, а потом сразу прибежала сюда. Я тетя Ильчхоля и Ичхоля.

Син Кыми впоследствии рассказывала родным, что, если бы рядом не было бабушки и дедушки Сонок, она спросила бы о женщине, сопровождавшей тетю братьев. Так Син Кыми познакомилась с Магым и впервые увидела Чуан-тэк, которая в ответственные моменты сопровождала Магым и Хансве. Кыми в замешательстве собрала узелок и сумку, а потом последовала за Магым, но, когда они вышли на улицу, крупная женщина исчезла. Ожидая, что женщина вот-вот откуда-нибудь появится, Кыми постоянно оборачивалась, и Магым, заметив это, спросила:

– Ты чего все оглядываешься назад? Напердела, что ли, в доме перед уходом?

– Мне интересно, куда делась женщина, которая приходила с вами.

Тетя Магым остановилась:

– Которая приходила со мной?

– Ну да, такая высокая, полная.

Магым, хлопнув в ладоши, вздохнула:

– Похоже, ты видела мою невестку. Точно! Тебе точно суждено войти в нашу семью. – Она снова остановилась, прищурила глаза и спросила: – Ты от рождения видишь таких людей?

Кыми уже сообразила, что вторая женщина была призраком, и пожалела о своих словах. С детства ей строго-настрого наказывали не выдавать себя, и она не болтала лишнего с малознакомыми собеседниками. В тюрьме ее собеседницами были простые девчонки, но ведь сейчас перед ней стояла тетя ее будущего супруга.

– Бывают разные ситуации. Сегодня не обычный случай, – пробормотала Син Кыми с намерением замять разговор.

К счастью, тетя не стала больше ничего спрашивать и только сказала на ходу:

– Это мать Ильчхоля и Ичхоля. Когда в нашем доме происходит что-то важное, она обязательно появляется, невзирая на время. Невестка умерла, когда мальчишки учились в начальной школе, и я, переехав в дом брата, вырастила их. Ичхоль равнодушен к людям, так что, когда мать приходит, не замечает ее, а Ильчхоль заботлив, добр и, похоже, время от времени видит ее.

Тетя Магым не стала рассказывать ни о том, что совершила ее невестка во время большого наводнения, ни о том, что однажды Ильчхоль получил от своей умершей матери тток. Потому что никто бы в эти истории не поверил. На самом деле Син Кыми сразу понравилась тете Магым. Если бы Син Кыми не суждено было стать женой Ильчхоля, зачем бы ей средь бела дня явилась, да еще и без чьего-либо ведома, Чуан-тэк. Подойдя к дому в Сэнмале, Магым не удержалась и призналась:

– У меня тоже бывают разные ситуации. Но с хозяином этого дома я познакомилась именно благодаря невестке.

Магым прямо рассказала Син Кыми, как однажды Чуан-тэк явилась в дом, натолкла рисовой муки в ступке и попросила приготовить детям тток, а на следующий день рано утром явилась снова, отвела ее к одному дому, в котором шли строительные работы, и там она познакомилась со своим мужем. Син Кыми не особо удивилась, не сочла это невероятным, а только покивала. Тетя Магым, понизив голос, сказала:

– Это был наш с Ильчхолем секрет. Вот и ты его узнала, так что мы трое теперь команда. Ха-ха.

Син Кыми задумалась, почему тетя не увидела мать Ильчхоля, и пришла к выводу, что это была ее личная и очень важная первая встреча с будущей свекровью. Но тетя могла и притвориться, что ничего не заметила. Син Кыми считала, что влюбилась в Ильчхоля с первого раза, однако не признавалась в этом. Но что-то застило ей глаза, ведь ей ничего не привиделось в их первую встречу.

Когда они пришли в дом в Сэнмале, муж Магым, плотник Кан, был еще на работе, а двое их детей не успели вернуться из школы. В этом небольшом традиционном доме имелись три комнаты и просторный двор, а внутренняя и наружная террасы блестели. Ли Магым была безупречной хозяйкой. Изначально крышу покрывала солома, но после того, как скончался свекор Магым, ее муж набрался решимости и заменил солому на черепицу. Тетя Магым отворила притулившуюся сбоку от дальней спальни дверь с решетчатым переплетом и, практически выхватив у Кыми вещи, закинула их внутрь.

– Это твоя комната.

А потом пояснила. Раньше в этой комнате хранились всякие плотницкие инструменты, но несколько дней назад пришли Ильчхоль и Ичхоль, все начисто убрали и оклеили стены бумагой из тутовой коры. Син Кыми вошла, села и осмотрела стены, окна и двери, спокойно открыла комод, украшенный декорами, очевидно, принесенными из мастерской ее будущего свекра. В углу под расшитым хлопковым платком лежали матрас и одеяло, аккуратно сложенные тетей Магым. В центре двери, недавно обклеенной свежей бумагой, оказалось установлено стекло величиной с ладонь, сквозь которое можно было увидеть двор и ворота. Когда Кыми, прильнув к стеклу, посмотрела наружу, тетя Магым сказала:

– Наш Хансве-Ильчхоль такой внимательный и заботливый, он обклеил дверь бумагой в два слоя и принес из дома это стекло. Подумал, что вам может быть тоскливо.

Син Кыми заметила, что на окне в трех местах между слоями бумаги вложены желтые листья гинкго. Солнечный свет, проходивший сквозь листья, делал их желтизну более яркой. И к этому тоже приложил руку Ильчхоль.

Син Кыми согласилась уйти с текстильной фабрики в обмен на разрешение устроиться в другое место, и, уже живя в доме тети Магым, она за две недели разобралась со своими проблемами – в частности, уволилась с работы. Ли Ильчхоль отвел ее к себе домой и представил Ли Пэнману, заявив о намерении жениться. Сидевший напротив них Ли Пэнман отвернулся и утер слезу:

– После смерти вашей матери я ничего для вас не сделал. Вы как-то сами собой выросли. Ты без проблем окончишь училище и получишь работу, так что мне не о чем волноваться. Тебе повезло в жизни!

Разговор о свадьбе прошел гладко: определились с датой и решили, что Син Кыми съездит в Кимпхо, сообщит обо всем родителям, а через три дня туда отправятся Ильчхоль с отцом и попросят ее руки.

Была ранняя зима, но погода выдалась ясная, ветер стих. Дождавшись отлива, Ильчхоль с отцом сели на паромную лодку на причале Ёмчхан и моментально добрались до Кимпхо, как раз чтобы успеть в дом невесты к обеду. Едва они сошли на берег, появился признавший Ильчхоля по форме младший из братьев Кыми, который поприветствовал их и провел к дому. Во дворе дома их встретили родители Кыми и старший из ее братьев. Отец и мать Кыми раскрыли рты, увидев статного студента в форме, фуражке, да еще и в плаще. Они, конечно, слышали от дочери о женихе, но он оказался уж слишком хорош.

Свадьбу договорились сыграть в Доме собраний городка железнодорожников в Ёндынпхо в феврале, когда Ильчхоль окончит училище. Ведущим вызвался стать учитель Хо Сану, который был у Ильчхоля классным руководителем в пятом классе начальной школы. Потом он стал классным руководителем Ичхоля, хорошо знал Ли Пэнмана. Это был окончивший педагогическое училище спокойный интеллигентный преподаватель средних лет. Впоследствии, когда Ичхоль, скрываясь от полиции, испытывал серьезные трудности, Хо Сану некоторое время прятал его в своем деревенском доме. Ильчхоль всегда уважал учителя и иногда ходил к нему за советом. Син Кыми говорила, что смерть учителя Хо стала одной из причин бегства ее мужа на Север. Вспоминая о дне свадьбы, Син Кыми иногда сыпала подробностями, но чаще рассказывала об отдельных моментах и замолкала. Как будто боялась, что драгоценные воспоминания сотрутся, если она будет слишком часто к ним обращаться.

– С детства я в нашей деревне посетила вместе с мамой десятки свадеб в традиционном стиле. Собираются бесчисленные родственники и соседи, накрывается стол, словно на поминки, невеста как заведенная кланяется, плюхаясь на пол, а еще пьет. Она, не поднимая головы, слепо отбывает повинность. Мы хотели современную свадьбу. Войти под звуки органа «Та-да-да-дааам!» и уйти, взявшись под руки, после того как ведущий объявит нас мужем и женой, – все.

Особым пунктом программы стало фотографирование. По окончании церемонии молодожены вернулись, чтобы сфотографироваться вдвоем, потом с родителями, а потом еще с родственниками и друзьями. Было утомительно и смешно наблюдать, как фотограф, установив на треногу фотоаппарат, прицепив сверху черную накидку с красной подкладкой и засунув под нее голову, долго что-то регулировал. Спустя еще некоторое время он наконец вытаскивал голову обратно, а потом, держа в одной руке шарик на тросике, а в другой – широкую полочку на палке, говорил: «Улыбочку!» или «Все смотрим на меня!» – и, дождавшись удачного, на его взгляд, момента, поджигал магний на полочке и сжимал шарик. Раздавался хлопок и вспыхивал белый свет. Фотографируемые от неожиданности закрывали глаза и переживали из-за этого, но потом оказалось, что все получились более-менее похожими на себя, хотя и слишком скованными. У кого-то, конечно, глаза были прикрыты, у кого-то совсем закрыты, а у кого-то, наоборот, выпучены.

Когда молодожены фотографировались с родителями, Син Кыми увидела, что впереди уселась Чуан-тэк. Она была в белой чогори и в белой юбке. У Кыми было двое родителей, а у Ильчхоля остался только отец – Ли Пэнман, так что рядом с женихом встала тетя Магым, которая заменила ему мать. На глазах у Син Кыми Чуан-тэк поднялась и украдкой заняла место подле тети Магым. Когда пришло время групповых фотографий с родственниками, она не покинула сына. Она все так же стояла, когда фотографировались старший и младший братья ее мужа – Чхонман и Симман – со своими женами и детьми. На фотографиях ее, конечно, не обнаружилось. На следующий день после свадьбы молодожены, благодаря заботам социального отдела Управления железных дорог, отправились в железнодорожную гостиницу к горячим источникам Оняна, и Син Кыми много раз повторяла, что, войдя в номер, сразу увидела своего сына Чисана в образе новорожденного. А Ильчхоль осторожно признался жене, что в день свадьбы среди гостей заприметил свою мать. Позже выяснилось, что и тетя Магым видела сидевшую впереди невестку.

Так ведь что это был за день! Магым не сомневалась – в такой день непременно появится Чуан-тэк. Она была очень довольна, что Син Кыми оказалась похожего с ней склада. Чувствовала, будто между ней, Ильчхолем и его женой Син Кыми установились особо доверительные отношения, о которых не знали остальные.

Как только Ли Ильчхоль окончил основной курс водительского отделения Училища работников железной дороги, его направили стажироваться на линию Кёнсон – Инчхон в качестве помощника машиниста. Будучи новичком, он работал на грузовых поездах, а не на пассажирских. Стажировка обычно длилась шесть месяцев, и невозможно было заранее узнать, на какую линию после нее распределят.

Генерал-губернаторство, вернув под свое прямое управление корейскую железную дорогу, которая прежде находилась под управлением Компании Южно-Маньчжурской железной дороги, проводило политику распределения по всей стране выпускников переучрежденного Училища. Выказывая, очевидно, намерение даже на удаленных ветках замещать вакантные должности людьми, получившими должное образование в генерал-губернаторском учебном заведении. Еще несколько лет после открытия железнодорожного моста через Ханган конечной пассажирской станцией линии Кёнсон – Инчхон оставался Норянджин, а потом ею стал Ёнсан. Однако линии Кёнсон – Инчхон и Кёнсон – Пусан сходились в Ёндынпхо, так что там появились десятки предприятий, увеличились потоки промышленных грузов, туда дотянулась линия Тэджон – Мокпхо, которая изначально была лишь ответвлением линии Кёнсон – Пусан, и станция Ёндынпхо естественным образом превратилась в Южно-Кёнсонский вокзал, где выросли десятки складов, переплелось несколько железнодорожных линий. Пути, соединявшие промзону с депо, прошли сквозь Ёндынпхо уже давно. Линия Кёнсон – Инчхон стала важнейшей транспортной магистралью, конечный пункт которой – город Инчхон – был не только портом, но и быстро развивавшейся промзоной и уступал лишь Пусану – конечному пункту линии Кёнсон – Пусан. Грузовые составы ходили туда-сюда не только днем, но и ночью, после того как движение пассажирских составов прекращалось. Ли Ильчхоля, как стажера, обычно ставили на ночные поезда. Он возвращался домой утром, когда солнце уже стояло высоко, что-то для вида съедал на завтрак и заваливался спать.

Шесть месяцев стажировки Ильчхоля Кыми обустраивалась в доме у ивы. Ее свекор Ли Пэнман уступил молодоженам главную спальню, а сам переехал в дальнюю, он вел жизнь обычного техника и ходил на работу, а по выходным и праздникам, за неимением прочих увлечений, изготавливал металлические безделушки в мастерской, стоявшей по другую сторону двора. Когда Чисан пошел в младшую школу, семья перебралась в Тансан, в городок железнодорожников, Ли Пэнман не мог обустроить там мастерскую и вынужден был сидеть без дела до возвращения в поселок Сэнмаль. Ли Пэнман говорил внуку, что это был самый нудный период в его жизни. Ичхоль, после того как старший брат женился, а отец переехал в дальнюю спальню, втихомолку снял себе комнату в Сингиль-чоне. Поначалу он наведывался домой раз в три-четыре дня, потом стал заходить реже – раз в неделю или даже в десять дней. Когда руководство прознало о существовании Ичхоля, он перешел с текстильной фабрики на электрический завод, где стал точно так же работать подручным техника. Родственники могли только догадываться о том, что он продолжал вести подпольную деятельность.

Кыми тогда уже была беременна Чисаном, живот ее понемногу рос. Однажды ранним летом она вдруг захотела кимчи из тыквы. Кимчи из тыквы обычно заготавливали осенью и, не дав до конца закваситься, добавляли в суп. Кыми покачала головой: и года не прошло, а она уже начала скучать по маминым закускам. Тут со скрипом отворились ворота и во двор вошла тетя Магым. Ильчхоль спал мертвым сном после ночной смены, и Кыми приложила палец к губам: «Ш-ш-ш!» – чтобы тетя не расшумелась невзначай. Тетя принесла с собой узелок. Они вдвоем уселись в пустовавшей днем мастерской Ли Пэнмана. Из узелка появился небольшой чан, от которого, как только была открыта крышка, пошел кислый запах.

– Ой, что это? Неужели кимчи из тыквы?

– Как ты догадалась? Мы с соседками делаем его совместными усилиями. Самое то, что нужно, когда нет аппетита и еда не лезет в рот.

– Удивительно, тетя! Я как раз подумала именно про это кимчи.

Тетя Магым хлопнула в ладони, и Кыми снова приложила палец к губам: «Ш-ш-ш!»

– Я так и знала! Говорят же: «Услышишь «тук» и сразу поймешь, что у соседей тыква упала». На Канхвадо мы варили ее с крабами.

– А мы в Кимпхо с сардинеллами и с рыбами-саблями.

– На другом берегу, в провинции Хванхэ, люди варят ее с рыбным рассолом.

Тетя Магым махнула рукой, мол, подожди-ка, выскочила за ворота и почти тут же вернулась. В руке она держала связку из трех мелких рыб-сабель, выловленных в Желтом море. Женщины разожгли переносную печку и сварили из тыквы и рыбы суп, который с аппетитом съели на обед вместе с рисом. Тетя Магым пришла в хорошее настроение, почувствовав в Кыми родственную душу, и предложила:

– Мы наелись, давай прогуляемся!

– Может, дойдем до дамбы, подышим у протоки воздухом?

– Хансве, наверное, до ужина не проснется?

– Ну-у… так-то оно так…

Магым, заявив, что они отойдут недалеко, предложила Кыми последовать за ней. Кыми так и сделала, но, засомневавшись, замедлила шаг.

– Куда вы направляетесь?

– Вон там, возле железнодорожных путей, есть одно место, я узнала о нем случайно.

Возле железнодорожных путей – значило где-то за рыночным перекрестком, у поворота к поселку Сэнмаль.

– Мы там с кем-то встретимся?

Тетя Магым с улыбкой кивнула:

– Там живет одна ясновидящая!

Женщины зашли в маленький домик возле железной дороги. В то время на улицах стало появляться много таких домиков с двускатными крышами и стеклянными окнами – не в корейском и не в японском, а в каком-то промежуточном стиле.

Внизу была обувная лавка, где продавались набиравшие популярность комусины и рабочие ботинки, от нее крутая лестница вела наверх. Девочка, размахивавшая мухобойкой, медленно покивала головой, когда тетя Магым бросила: «У себя?» Кыми вслед за тетей осторожно поднялась по лестнице. На чердаке, обклеенном белой бумагой, за широким столиком сидела какая-то старуха.

– Я собиралась вздремнуть, чего вам надо? – С этими словами старуха взглянула на Кыми, стоявшую за спиной тети.

Их взгляды встретились, но Кыми почему-то не пожелала отвести глаза и продолжала пристально смотреть на старуху. Тогда та опустила глаза и с того момента смотрела только на тетю Магым. Рядом со старухой Кыми заметила трех-четырехлетнюю девочку. Девочка была одета в чогори и укороченную юбку, а еще, совсем не по сезону, в поношенную жилетку. Поглядев на Кыми, девочка беззвучно рассмеялась. Тетя Магым поприветствовала старуху:

– Я привела к вам жену своего племянника. Предскажите ее будущее!

Старуха швырнула в Кыми пригоршню рисовой крупы и пробормотала:

– А зачем? Ваша молодуха сама может это сделать.

Стряхивая с груди рисинки, которые не успели отвалиться сами, Кыми поинтересовалась:

– Почему вы кинули в меня крупу?

– У тебя сильная энергетика, – ответила старуха и спросила: – Ты сейчас видишь духа?

Тетя Магым с улыбкой уселась в сторонке, а Кыми уточнила:

– Имеете в виду девочку, умершую от оспы? Вашу внучку?

Старая шаманка, не обращая ни на что внимания, позвенела колокольчиками, стала, непрерывно зевая, дергать вверх-вниз плечами, вдруг затряслась и заговорила голосом маленькой девочки:

– Ты родишь сына. Умного и красивого. Его отец без проблем добьется в жизни успеха. Но вам предстоит разлука. Родители и ребенок расстанутся, а потом встретятся снова. В этом суровом мире тебе придется вести за собой семью.

Девочка в жилетке как будто что-то бормотала, глядя на Кыми, но на самом деле она только шевелила губами, голос же исходил изо рта старухи. Шаманка продолжала говорить о том о сем, но тетя Магым стукнула по столу и воскликнула:

– Хватит! Хватит! Похоже, тебе сегодня ничего не видится!

Старуха глубоко вздохнула, ее закатившиеся глаза вернулись в обычное положение, а Син Кыми добродушно рассмеялась:

– Благодарю вас за труды! Спасибо за добрые слова – я рожу сына, муж добьется успеха.

А тетя Магым почему-то расклеилась и вышла вместе с Кыми из дома.

– Не показала нам сегодня старуха своих чудес.

– Я смотрела прямо в глаза девочке – призраку, духу или кто она там, – жизнерадостно откликнулась Кыми, и тетя Магым по привычке хлопнула в ладони.

– Ты ведь сама ясновидящая, зря я тебя привела. Я-то ничего подобного не вижу.

– По словам Тусве, все это суеверия. Но такая способность у меня от рождения. Все очень запутано в этом мире.

Тетя Магым проворчала:

– Старуха предсказала, что я буду жить на далекой чужбине, причем богато, ни в чем не нуждаясь. Только вот стану немного тосковать.

Син Кыми, всегда сохранявшая оптимизм, усмехнулась:

– Если будущее предопределено, нечего дергаться, нужно просто с интересом проживать свою жизнь.

На следующий год Кыми, как ей и было предсказано, родила крепенького сына. И, пока мальчику не исполнилось сто дней, над проемом ворот висела веревка с прицепленными к ней жгучими перцами. Ли Ильчхоль, завершив стажировку в качестве помощника машиниста на линии Кёнсон – Инчхон, получил распределение на грузовой поезд на линии Кёнсон – Пусан. Может быть, японские руководители обратили внимание на его добросовестность и неконфликтный характер, а может быть, так случилось благодаря тому, что его отец издавна спокойно работал в депо, не создавая никому проблем. Как бы то ни было, все старшие товарищи-железнодорожники отметили, что это большая удача – стать помощником машиниста на магистрали Кёнсон – Пусан, ведущей на материк, а не кататься по горам или перевозить руду по какой-нибудь боковой ветке.