Син Кыми тогда каждое воскресенье ходила в церковь. Эта женщина, которая всегда готова была чему-нибудь учиться, устроилась на текстильную фабрику, прельстившись возможностью ускоренно пройти там курс женской старшей школы. Син Кыми завидовала тем, кто в профессиональных училищах или в японских университетах учился читать и писать по-английски. И, когда подруга пригласила ее в церковь на занятия по чтению англоязычной Библии, начала ходить на них. В церкви помимо корейского пастора служила супружеская чета миссионеров из Америки – жена, которую звали Мэри, вела занятия по чтению Библии. Занятия проводились дважды в неделю: по средам и воскресеньям. По средам в течение часа после вечерней службы, в воскресенье в течение часа после дневной службы. Син Кыми тогда уже прошла на фабрике трехлетний курс старшей школы и имела больше свободного времени, чем прежде. Она была достойной постоянной работницей и бригадиром, могла бы ходить на фабрику из собственного дома при наличии такового. Но она предпочла остаться в двухместной комнате в общежитии: это было не слишком удобно, зато позволяло экономить не только на проживании, но и на питании. Комендантша, получив письменное подтверждение из церкви, разрешила Син Кыми покидать общежитие. Церковь располагалась достаточно далеко от фабрики и представляла собой новое кирпичное задние у холма Онгималь по другую сторону вокзала Ёндынпхо, за рыночным перекрестком. Впоследствии, когда при церкви открыли детский сад, Син Кыми очень жалела, что не могла водить туда Чисана. Как бы то ни было, по воскресеньям она до полудня шла на службу, а после полудня – на занятия по чтению Библии, потом где-нибудь ела, а иногда смотрела на рынке кинокартину, или японскую «новую драму», или спектакль-боевик о самураях. По средам занятия заканчивались после девяти вечера, и Син Кыми приходилось быстренько бежать, чтобы успеть вернуться в общежитие до отбоя. В такие часы ей на пути, за исключением окрестностей привокзальной площади, почти не встречались люди. Летом, конечно, было много прохожих и жителей, вышедших из своих домов в переулки, но в ненастные и холодные дни кругом стояла глухая тишина, которая пугала. Тогда, как и сейчас, следовало больше опасаться людей, чем призраков. Однажды Син Кыми вышла из церкви и зашагала в общежитие, как вдруг издалека в одном с ней направлении двинулась черная тень и принялась постепенно сокращать дистанцию. На рыночном перекрестке, где еще мелькали прохожие, Син Кыми остановилась и стала ждать. Ее преследователем оказался парень в наглухо застегнутой спецовке цвета хаки. У него был непримечательный вид рабочего, возвращавшегося с одного из окрестных предприятий домой. Парень не прошел мимо Син Кыми, а остановился в пяти-шести шагах и, отвернувшись, в замешательстве закурил папиросу. Но Син Кыми была не робкого десятка, она бесстрашно приблизилась к нему и спросила:

– Зачем вы меня преследуете?

– Что-что?

Парень вынул изо рта папиросу, отступил на два шага назад и сказал, запинаясь:

– Вы же знаете Со… Сонок?

– Вы имеете в виду Пак Сонок? Пак Сонок – моя помощница, а при чем тут она?

– Э-э-э… С чего бы начать… Я работаю на той же фабрике, что и вы.

Тут Син Кыми увидела, как в темноте появилась и исчезла какая-то серая картина. Перед мрачной фигурой незнакомца вырисовались черные вертикальные полосы. Син Кыми помотала головой, словно желая развеять видение, и черные полосы исчезли.

– Я вас ни разу не видела.

Парень почесал голову и сконфуженно ответил:

– Я проработал на фабрике всего месяц.

– В каком цеху?

– В электросиловом цеху чернорабочим.

Син Кыми невольно улыбнулась. Если он был чернорабочим, значит, получал поденную оплату за бросовую работу и едва ли за месяц разобрался, что на фабрике к чему.

– Вы бы лучше думали о том, как выучиться и заняться чем-нибудь стоящим.

Парень кивнул и сказал:

– Я и думаю. На самом деле, я работал в депо, но был оттуда уволен.

Позже Син Кыми рассказывала, что он сразу показался ей непохожим на поденщика, да и видение запало в душу. Она неоднократно говорила об этом сыну Чисану и внуку Чино. Утверждала, будто сразу увидела, что парню судьбой предназначено неоднократно посидеть в тюрьме. Конечно, Син Кыми знала о стачке, в которой приняли участие сотни рабочих депо. Существовал ли в Ёндынпхо хоть один человек, не знавший об этом событии? Многие были арестованы, но потом отпущены, рабочие волнения перекинулись на электрический завод, каучуковую фабрику, мукомольню, шелушилку и другие предприятия – охватили территорию от Ёндынпхо до Инчхона. Двое невольно зашагали вперед и вместе дошли до фабрики. Парень, как выяснилось, хотел пригласить Син Кыми на собрания читательского кружка, которые несколько человек с фабрики проводили в городе по воскресеньям. Пояснил, что ее по секрету порекомендовала Пак Сонок, помогавшая ей за ткацким станком.

– Теперь я могу сказать об этом, именно в те годы новое поколение коммунистов поднимало рабочее движение. Активисты предыдущего поколения, как правило, в ресторане или кафе основывали партию, тут же попадали под арест и прекращали политическую деятельность, а потом все повторялось сначала. Активисты нового поколения, которые считали необходимым начинать с низов, шли на предприятия и создавали там партийные ячейки. За всем стоял какой-то легендарный деятель по фамилии Ли. Твой дедушка тогда ни разу не видел его в лицо. И еще, я хочу сказать, было несколько линий. Некоторые люди формировали свои партийные группы, выдавая себя за последователей Коминтерна, – но мы твердили одно: «Объедините усилия! Посмотрите, как живут люди в Корее!»

Из-за Мукденского инцидента и спада мировой экономики депо Ёндынпхо временно закрылось, будто бы на переоборудование, и более ста корейских постоянных работников устроили стачку. Компания со своей стороны уволила более двухсот работников, в число которых попали как постоянные, так и временные. Тогда к стачке присоединилось еще более трехсот человек, и депо полностью встало. Семь-восемь человек во главе с Ан Тэгилем, Пан Учханом и Ли Ичхолем сформировали непубличный стачечный комитет, извне стачкой управляла центральная организация, с которой тайно связывался Ан Тэгиль. Было проведено общее собрание трудового коллектива, и публично выбраны пятеро его представителей. Это был мощный ход, ведь прежде ни разу на предприятиях колониальной Кореи во время стачек не созывалось подобных собраний, охватывавших всех работников. Жесткие меры, включавшие увольнение более двухсот человек, наоборот, заставили трудящихся сплотиться.

Ли Ичхоль навсегда запомнил то утро, когда все работники депо остановили свои станки и собрались во дворе. Не только те двести с лишним человек, которые получили уведомление об увольнении, но и бригадиры, и мастера, и техники, и инженеры покинули свои рабочие места и вышли во двор. Среди собравшихся были даже японские мастера и техники, но большую часть толпы, конечно, составляли корейские рабочие. Ичхоль смотрел на токарный станок отца в дальнем углу депо. Отключенные от питания станки постепенно, как спадает вода, затихали, и люди один за другим выходили из-за них, но станок Ли Пэнмана продолжал работать. Наконец и он остановился, однако сам Ли Пэнман еще какое-то время посидел около своего рабочего места. А потом медленно двинулся по проходу между станками. Ли Ичхоль стоял перед раздвинутыми в стороны воротами депо. Его отец вышел последним, и он сдвинул за ним ворота.

– Есть закурить?

Ичхоль достал из кармана спецовки папиросы, протянул одну отцу и, чиркнув спичкой, помог ему прикурить. Во дворе депо стоял шум: собравшиеся работники аплодировали гневным речам представителя стачечного комитета и выкрикивали в ответ лозунги. Ли Пэнман сделал первую затяжку, медленно выпустил дым и сказал сыну:

– Раз уж так вышло, придется тебе постараться. Меня тоже включили в список из трехсот кандидатов на увольнение, но это, скорее всего, пустая угроза. Депо не сможет работать, и что они будут делать? Но вам нужно быть готовыми ко всему – шила в мешке не утаишь.

Так отец и сын вместе приняли участие в стачке. После нескольких дней волнений ситуацию удалось урегулировать, сведя к минимуму число уволенных и арестованных. Но это было только начало.

Японские власти, в знак примирения отменив увольнения, провели тщательное расследование и привлекли к дознанию пятерых представителей трудового коллектива, а с ними и Ли Ичхоля, который, как все видели, вел массовый митинг. Допрошенные наотрез отрицали связи с незаконными организациями и после вынесения предупреждения были отпущены, но тут обнаружилось существование Ан Тэгиля и Пан Учхана, и тогда уже в оборот взяли всех. Ан Тэгиль и Пан Учхан оказались арестованы, а Ли Ичхоль с членами стачкома Хоном и Чи – уволены. После шестимесячного перерыва Ли Ичхоль смог устроиться чернорабочим на текстильную фабрику. Вовне продолжала активно действовать центральная организация. Одной женщине, не успевшей выдать себя, поручили посещать Ан Тэгиля и Пак Учхана в камере предварительного заключения. На деньги, которые по мере возможностей сдавали работники, женщина собирала передачи и, притворяясь невесткой Ана, посещала заключенных, пока тех не перевели в следственный изолятор. Эта женщина пересказала Ли Ичхолю слова Ана, что Пан скоро выйдет, а самому Ану грозит реальный срок. Еще Ан Тэгиль сообщил, что его мать живет в районе Сингиль-чон, держит там забегаловку, и попросил Ли Ичхоля наведаться к ней. Ичхоль как активист еще мало что сделал, но подумал, что Ан обратился к нему с просьбой неспроста.

Мимо вокзала Ёндынпхо, через перевал Кочхумаль можно было пройти к району Сингиль-чон, где от современной дороги в обе стороны отходили новые улицы. Десятки лет назад здесь появился японский торгово-жилой квартал, заработал завод «Марубоси», и тут же пооткрывалось не меньше забегаловок, питейных заведений и гостиниц, чем в окрестностях рынка. Людей влекло в этот район желание устроиться на завод или к японским коммерсантам. И рабочие, имевшие постоянные места, и поденщики, перебивавшиеся случайными заработками, – все где-то тут да жили. И сдававшиеся посуточно дешевые комнаты, и забегаловки были забиты молодыми парнями. В многочисленных переулках за вокзалом возле железнодорожных путей тулились временные лавчонки и нелегальные корейские притоны. В располагавшихся перед вокзалом борделях под откровенными вывесками трудились японские проститутки. Ли Ичхоль пошел к матери Ан Тэгиля с Хоном, который несколько раз бывал в ее забегаловке. Напряженное обеденное время закончилось, и мать Ан Тэгиля усердно мыла посуду. Услышав от Ли Ичхоля и Хона слова утешения, она отвела наполненные слезами глаза и, горько усмехнувшись, проронила:

– Да что я знаю?! Только то, что у сына были грандиозные замыслы…

– Наш товарищ Ан Тэгиль просил встретиться с вами и что-то обсудить, – околично сказал Ли Ичхоль, и мать Ана, пристально посмотрев на мужчин, кивнула:

– Возвращайтесь через три дня. Возможно, мне будет что передать вам.

Заглянув к матери Ана снова, Ичхоль узнал место и время. Перейдя по мосту через Ханган и оказавшись в Ёнсане, он в шесть часов, когда солнце уже садилось, встал на трамвайной остановке. Под наклоном приставил ко лбу сложенную газету, делая вид, что прикрывается ею от солнца. Кто-то, прогуливаясь мимо, похлопал Ичхоля:

– Вы из Ёндынпхо?

Произнесший эти слова человек, не остановившись, пошел дальше. Ичхоль, само собой, двинулся за ним и сказал:

– Мне передали просьбу Ана наведаться к его матери.

– Как вас зовут?

– Ли Ичхоль.

Они шли по усаженной деревьями аллее в сторону вокзала Ёнсан.

– Вас уволили? Нельзя долго сидеть сложа руки. Устройтесь на другую работу.

Человек посоветовал Ли Ичхолю создать с двумя товарищами, которым можно полностью доверять, дискуссионную группу, чтобы каждый из них троих создал похожую группу на своем рабочем месте. Пояснил, что так организация может расширяться при минимуме прямых контактов между ее членами: трижды три девять, трижды четыре двенадцать, трижды пять пятнадцать. Позже такие группы стали называть «тройками», по аналогии с тянущими сани тройками лошадей. К Ли Ичхолю перешла роль связного, которую прежде выполнял Ан Тэгиль, и он стал отвечать за контакты внутри организации во всем Ёндынпхо. Для взаимодействия с вышестоящими руководителями существовало две явки: первой была забегаловка в Сингиль-чоне, а второй оказался предлагавший кукпап ресторанчик «Самгэ» у входа на рынок Ёнсан, где следовало ужинать в последний день каждого месяца в одно и то же время.

На прежнем месте работы Ли Ичхоль перенял у отца профессию токаря и, хотя еще не мог делать слишком сложные детали, в целом неплохо управлялся со станком. Придя устраиваться чернорабочим, Ли Ичхоль на вопрос, где он работал прежде, ответил, что после окончания начальной школы трудился на маленьком частном японском предприятии. Его тут же приняли и распределили в станкоремонтный цех простым помощником. Однако, когда поступал сломанный станок, постоянный работник давал Ичхолю детальные указания и, убедившись, что тот справляется, уходил на перекур или поболтать с товарищами. Не прошло и несколько дней, а Ичхоль уже знал в лицо всех бригадиров да мастеров, и даже ходил с ними выпивать. Читательский кружок он создал примерно через месяц после устройства на фабрику. В отличие от депо, на фабрике в основном работали молодые незамужние женщины, а должности надсмотрщиков, инструкторов, мастеров занимали женщины постарше. В воскресенье Син Кыми вместе со своей помощницей Пак Сонок пошла в читательский кружок. Ниже по дамбе, совсем немного к северу от рыночного перекрестка. От рынка дотуда тянулись магазинчики, всевозможные лавки, ларьки и лотки. Местом встречи оказался небольшой традиционный дом с пристроенным спереди магазинчиком. В магазинчике продавали тток. Дедушка и бабушка Пак Сонок по материнской линии делали этот тток, пользуясь помощью одного приехавшего из деревни паренька. На лотке перед магазинчиком лежали дышавшие паром сирутток, пэксольги, чольпхён, карэтток, парамтток, сонпхён [51]. Внутри было жилое пространство, в дальнем углу которого виднелся вход в комнатенку. Половину комнатенки занимали мешки с крупой и всякая утварь: молотки для отбивания теста, скалки, кадки, подносы, – и все-таки там вдоль стен смогло рассесться некоторое число гостей. Собравшихся насчитывалось шестеро. Все они, за исключением Ичхоля, были женщинами, но, в отличие от Син Кыми, – помощницами или подсобными работницами. Ичхоль принес разные брошюры и ежемесячные журналы, издававшиеся прогрессивными личностями, и предложил читать их, передавая друг другу. Читали также рассказы, стихи и социологические тексты. Когда подошла очередь Пак Сонок, она, запинаясь, произнесла:

– Про… про-пел-лер…

– Пропеллер – это вертушка! Пролетариат!

Когда Ичхоль, смеясь, исправил Пак Сонок, она спросила:

– Это слово встречается много раз, а что оно значит?

Ли Ичхоль ответил, что пролетариями называют тех, у кого ничего нет – неимущих, таких рабочих, как они. И объяснил так, как ему прежде объяснил Ан Тэгиль: на Западе во времена Римской империи этим словом именовали тех, кто мог предложить обществу лишь воспроизводство себе подобных рабов.

Сохранять сосредоточенность более одного-двух часов было невозможно, поэтому час они читали, обсуждали содержание прочитанного, делились впечатлениями, а в оставшееся время просто общались. Они договорились искать среди товарищей по работе серьезных и порядочных людей, которые могли бы присоединиться к кружку. Син Кыми привела двух женщин, с которыми она вместе ходила на вечерние занятия, а Ли Ичхоль нашел одного мужчину-бригадира. Постоянный работник Чо Ёнчхун был на пять лет старше Ли Ичхоля, он окончил начальную школу и два года проучился в старшей технической школе, но бросил. Он все еще мечтал об образовании, говорил, что хотел бы подкопить денег и поехать в Японию, чтобы получить квалификацию инженера. Но, как и Ичхоль, позанимавшись несколько месяцев по тетрадкам, осознал свое положение колониального рабочего. Ли Ичхоль, Чо Ёнчхун и Пак Сонок стали на текстильной фабрике основными «оргами» – организаторами. Контактируя с центром, они узнали, что необходимо проявлять солидарность на уровне отраслевых профсоюзов, и поняли, что та уже имеет место в металлургии, в текстильной, химической, печатной промышленности. Ли Ичхоль выяснил, что на каждой шелкомотальной, прядильной, шелкоткацкой фабрике существовал комитет по подготовке к созданию красного профсоюза из семи-восьми или даже более чем десяти человек, и все комитеты были связаны друг с другом. Каучуковые заводы, относившиеся к химической отрасли, были в каждом городе страны; текстильных фабрик в одном только Кёнсоне имелось несколько десятков, и еще по три-четыре в других крупных корейских городах. И на всех них работали по большей части замужние и незамужние женщины. В отличие от своих многочисленных ровесниц, которые не то что в школу, за ворота дома-то не ходили и лишь ждали, когда отцы укажут им, с кем вступить в брак, работавшие женщины отваживались менять свою жизнь к лучшему. Они казались более передовыми, чем постоянные работники-мужчины. Благодаря Ли Ичхолю Син Кыми приобщилась к социализму, но тут в ее жизни произошло одно очень личное событие.

Ли Ичхоль покинул депо осенью и в следующем году весной основал читательский кружок, а к следующей осени численность кружка увеличилась вдвое, и на одной только текстильной фабрике стало две группы, к тому же на соседней шелкомотальной фабрике возникла смежная третья. Ли Ичхоль, взявший на себя внешние контакты, был очень занят, так что собрания кружка вели Чо Ёнчхун и Пак Сонок. Иногда Син Кыми ходила на пикники или на «новые драмы» с Пак Сонок, Сон Ёнсун и другими подругами. После того как Син Кыми привела в кружок Сон Ёнсун, с которой она не расставалась со времен вечерних занятий, та активнее, чем кто-либо, принялась зазывать на собрания кружка других работниц. Сон Ёнсун, самой старшей из трех женщин, уже исполнился двадцать один год, и, сблизившись с Син Кыми, она призналась, что оставила сына в родительском доме в провинции Чхунчхон. Она посещала начальную школу и в семнадцать лет оказалась выдана замуж, ее мужем стал мальчик на три года младше ее. Летом, когда она была беременна, ее муж на реке Кымган рыбачил с друзьями с лодки и утонул. Она вернулась в дом к родителям, родила ребенка и через некоторое время узнала от родственницы, что есть такой вариант – устроиться на текстильную фабрику. Син Кыми три года прожила с ней в одной комнате в общежитии, Сон Ёнсун частенько во время еды или лежа в постели уносилась мыслями куда-то далеко. Глядя в ее наполненные слезами глаза, Син Кыми представляла малыша с реденькими волосиками и большими глазенками. «Ты думаешь о ребенке?» – спрашивала Син Кыми, и Сон Ёнсун рыдала, закрыв лицо руками.

Однажды Пак Сонок и Чо Ёнчхун отправились на собрание одного кружка, а Син Кыми и Сон Ёнсун вместе с Ли Ичхолем – другого. В кружок стало ходить так много людей, что им пришлось разделиться на две группы и собираться не только в принадлежавшем семье Пак Сонок магазинчике ттока, но и в доме у ивы семьи Ли Ичхоля. Все по очереди читали книгу, высказывали свои мысли, как вдруг дверь в комнату распахнулась – на наружной террасе стоял какой-то человек. Ичхоль как ни в чем не бывало сказал ему:

– Закрой дверь.

На человеке была фуражка с металлической кокардой и студенческая форма, наглухо застегнутая на металлические пуговицы. Из-под козырька низко надвинутой фуражки виднелась только половина лица. После прямых слов Ичхоля он молча закрыл дверь. Сон Ёнсун приглушенным голосом спросила у Ичхоля:

– Кто это?

– Старший брат.

Син Кыми рассказывала, что тогда сидела сбоку от двери и не могла видеть брата Ичхоля полностью, но, повернув голову, заметила, что одна рука у него забинтована. Впоследствии Ильчхоль объяснил, что просто поранился во время практики, но Кыми несколько раз заявляла, что бинт произвел на нее большое впечатление. Мол, Ильчхоль был похож на храброго бойца, вернувшегося с поля брани. Или на мужчину, молчавшего о каких-то бурных, угрожавших его жизни событиях. Вероятно, именно поэтому среди старшеклассников, занимавшихся в спортивных секциях футболом, дзюдо, кэндо [52], долго существовала мода бинтовать просто так шеи, запястья, кисти рук. А девочки-старшеклассницы бинтовали шеи и клеили на прыщи звездочки из пластыря, чтобы казаться хулиганками. Собрание кружка закончилось, все встали и пошли к выходу, и тогда Ичхоль сказал Кыми:

– Сегодня же воскресенье. Пойдемте посмотрим кинокартину.

– А что, идет что-то хорошее?

– Идет один корейский фильм, о нем много говорят.

Кыми вопросительно посмотрела на Ёнсун, и та кивнула. Все трое спустились во двор, туда же с противоположной стороны из мастерской Ли Пэнмана вышел Ильчхоль и спросил:

– Вы что, в кино идете?

– Если хочешь, присоединяйся.

Ли Ильчхоль быстро обулся на наружной террасе, как будто куда-то опаздывая.

– На самом деле я и сам собирался посмотреть этот фильм.

Они вчетвером вышли из дома и направились к рыночному перекрестку. Ичхоль познакомил брата с девушками. Сначала он представил Кыми, и впоследствии родственники много раз спрашивали: в тот момент, когда она взглянула на лицо Ильчхоля, не возникло ли у нее какого-нибудь видения? Однако, к их удивлению, Син Кыми отвечала, что никакого видения не было. Син Кыми, которая обладала поразительной способностью, едва взглянув на близкого или даже совершенно незнакомого человека, предсказать его жизненный путь, при встрече с Ильчхолем не смогла ничего увидеть – не было ли это неким знаком? Только когда Ильчхоль и Кыми поженились и начали жить вместе, ей стали рисоваться какие-то сцены, картины. Среди родственников особой популярностью пользовалась байка о том, как в первую брачную ночь, которую пара провела в железнодорожной гостинице в Оняне, она увидела образ Чисана. Когда Ильчхоль и Кыми среди бела дня зашли с сумками в номер, там на постели, развернутой поверх татами, лежал голенький Чисан и, смеясь, шевелил ручками и ножками. Рядом с пупком у него имелся темный волдырь, такой же, как у Ли Пэнмана. Только у Ли Пэнмана волдырь располагался на плече. Разве не было странно, что женщина, которая обладала проницательностью, позволившей ей представить образ собственного сына до его рождения, ничего не увидела, впервые встретив человека, ставшего впоследствии ее мужем? Когда сын Чисан, невестка Юн Понне и внук Чино спрашивали ее об этом, Син Кыми всегда давала один и тот же заготовленный ответ:

– Поскольку он явно предназначался мне в мужья, не было необходимости в каких-то еще видениях.

При взгляде на Ильчхоля Кыми не увидела никаких картин, и сердце ее забилось быстрее. Ильчхоль потом, запинаясь, говорил, что был очарован ее лбом и сияющими умными глазами.

– На какой фильм пойдем? – спросила Сон Ёнсун, а Ильчхоль и Ичхоль одновременно ответили:

– «Ничейная паромная лодка».

– Кто-нибудь уже видел «Ариран»?

Кыми и Ёнсун помотали головами, и старший брат сказал младшему:

– Ты что, каждый день вместо работы в кино ходишь?

– А сам-то как про фильм узнал?

– Все газеты о нем пишут.

Ильчхоль сказал, что заплатит за все четыре билета, но Кыми возразила. Мол, откуда у студента деньги, а мы работаем и вполне способны купить билеты. Ичхоль проворчал, что брат, живя в общежитии и получая десятки вон от Японского генерал-губернаторства, мог бы и заплатить. В итоге договорились, что каждый сам возьмет себе билет, а Ильчхоль потом угостит всех ужином. Под конец фильма старый паромщик зарубает топором надсмотрщика со стройки железнодорожного моста, а потом бьет и бьет топором по шпалам, пытается повредить мост. Поезд, гудя, мчится прямо на паромщика, и после того, как тот погибает, в его доме начинается пожар, в котором лишается жизни дочь. На реке остается безучастно плавать пустая паромная лодка. Кыми и Ёнсун вышли из кинотеатра с красными заплаканными глазами, а Ичхоль все ругался, не в силах унять гнев:

– Надо перевернуть этот мир, в котором бесчинствуют японцы! Перебить всех этих парнокопытных [53]!

Ильчхоль ничего не ответил и заговорил, только когда они уже ждали свой удон в китайском ресторанчике.

– Паромная лодка не победит железнодорожный мост. Как телега не победит самолет.

– И что теперь? Просто сидеть сложа руки?

Ильчхоль добавил:

– Я собираюсь освоить техническую специальность. Надеюсь, это принесет какую-нибудь пользу корейскому народу.

Расставшись с девушками, братья вернулись домой и, лежа рядышком в дальней спальне, разговорились.

– Я слышал, ты ушел из депо и устроился на текстильную фабрику?

– Меня уволили, надо же было куда-то устроиться.

– Отец сказал, ты занялся коммунистической деятельностью.

Ичхоль промолчал, и Ильчхоль не стал дальше допытываться.

– Окончив училище, я стану сотрудником железной дороги. Я учусь на водительском отделении и в будущем планирую работать машинистом. Заботу о семье возьму на себя, так что не беспокойся. Но ты взамен со всеми своими внешними делами лучше разбирайся вне дома.

Братья, обозначив свои позиции, договорились относиться друг к другу с пониманием. И оба до самого конца старались соблюдать эту договоренность. Впервые она была нарушена только после Освобождения [54], к тому времени младший брат Ичхоль уже оставил этот мир.

Ичхоль не ожидал, что забастовка развернется в такие короткие сроки. Не было ничего важнее самосознания работников фабрики, а десять с лишним кружковцев, которые тайно собирались всего несколько месяцев, не вполне понимали, что они должны делать. Также еще не было достигнуто взаимопонимания с другими текстильными фабриками, ведь контакты с ними только начинали налаживаться. Ли Ичхоль заглянул в забегаловку в Сингиль-чоне и узнал, что Пан Учхан освободился после трехмесячного заключения. Он работал на улице и жил в общежитской комнате с посуточной оплатой. Ичхоль не сказал ему, что стал связным от Ёндынпхо.

– Как ваше здоровье? – спросил Ичхоль Пана, который годился ему в дядья, и тот, погладив свои впалые щеки и подбородок, ответил:

– Предъявление обвинения все откладывали и через три месяца выпустили, так что жаловаться не на что.

– А что с Аном?

– Его много пытали. Вроде бы он схлопотал полтора года. Если потом умудрится поправить здоровье, можно будет считать это закалкой.

Пан, когда был арестован, прикинулся неграмотным. Он делал вид, будто не умеет читать, умолял, валил все на Ан Тэгиля. Чтобы вытянуть из Пана хоть что-то, его поили перечной водой, подвешивали голым, били до потери сознания, но он лишь плакал и умолял о пощаде. Пан с жизнерадостной улыбкой сказал, что такое может прокатить только один раз, и, если он снова окажется в чем-то замешан, получит вдвое более суровое наказание. Пан тоже сказал Ичхолю не все. В следственном изоляторе он встретил одного человека, приехавшего из Шанхая. Пан сообщил, что сосредоточится на уличной работе и передохнет от деятельности на благо организации.

Ичхоль в конце месяца в шесть часов вечера явился в ресторанчик «Самгэ» у входа на рынок Ёнсан, сел и стал ждать связного от центра. Он заказал порцию кукпапа и попытался вспомнить, как выглядел мужчина, приходивший в прошлый раз, но понял, что напрочь забыл его лицо. Если бы тот пришел в другой одежде, Ичхоль вряд ли узнал бы его. Чуть позже шести появился мужчина в спецовке и старой войлочной шляпе, направился к сидевшему у входа Ичхолю и плюхнулся за столик. Тоже заказал себе кукпап и с улыбкой сказал:

– Быстро перекусим и пойдем отсюда.

Ичхоль подумал, что в прошлый раз приходил этот же человек. Сразу показался знакомым голос мужчины, вспомнилось и его лицо, на котором вокруг глаз появлялись морщинки, когда он смеялся.

– Слышал, вы хорошо работаете.

– Да?.. От кого?..

Продолжать Ичхоль не стал. Потому что не принято было спрашивать друг друга о контактах. Оба замолчали, быстро доели кукпап и вышли на сумеречную улицу. Ичхоль на ходу рассказывал о читательском кружке, который он вел, а мужчина иногда задавал вопросы. Они поднялись на лесистый холм возле Чхонёп-чона. Мужчина в шляпе сказал:

– Поспешишь – людей насмешишь. Нужно вести кружок, а стачки и протесты затевать, только когда достаточное количество работников созреет в них участвовать. Ни в коем случае не следует одолевать рабочие массы разговорами о революции. Нужно поднимать вопросы, непосредственно относящиеся к их жизни.

Поднявшись на холм, они заметили, что в некоторых окрестных домах светятся окна. Они ходили по кругу: по тропинке, потом вниз до подножия холма и обратно. В лесу, где, кроме них, не было ни души, стояла тишина, только шуршали под ногами недавно опавшие листья. Кто-то появился из темноты и пошел за ними. Мужчина в шляпе похлопал Ичхоля и сказал:

– Давайте присядем.

Оба присели, и тут шедший позади человек решительно приблизился и сел рядом. Похоже, мужчина в шляпе договорился встретиться с ним на этом месте. Человек, который тенью появился из темноты, был одет, как рикша, в юката. Он обратился к Ичхолю:

– Я много слышал о вас от товарища Ан Тэгиля. Зовите меня Ю.

Ли Ичхоль видел в тетрадке эту фамилию, написанную карандашом. Ю бодро сказал:

– Вы у себя в Ёндынпхо неплохо стараетесь.

Ли Ичхоль сглотнул.

– Ну, я делаю лишь первые шаги.

– Все мы, как и вы, товарищ Ли, делаем первые шаги. У нас мало времени, давайте обсудим самые неотложные вопросы. Не надо отделять активистов от масс, не может кто-то всегда вести, а кто-то всегда быть ведомым. Отдельные личности и массы становятся сознательнее и учатся друг у друга. Партия без масс – это всего лишь умозрительная идея. По мере ужесточения репрессий со стороны Японской империи, разумеется, усиливаются левые настроения, но мы должны сохранять выдержку. Должны, следуя своим принципам, проявлять великодушие, соблюдать конспирацию. Должны избегать слов и поступков, которые далеки от жизни народа.

Ли Ичхоль задал волновавший его вопрос:

– Движение за независимость и классовое движение не одно и то же?

– Меня тоже всегда волновал этот вопрос. Мы скованы двумя цепями: японским колониальным давлением и буржуазным общественным устройством. Думаю, мы сможем решить обе проблемы, подняв рабочие массы на борьбу с Японской империей.

Они обсудили членов читательского кружка, поговорили о связях с другими предприятиями.

– Надо ограничивать количество и разброс контактов, доверять людям на местах. Для постепенного расширения диапазона влияния организации можно и на других рабочих местах применять методы, опробованные вами, товарищ Ли.

В тот день в мозгу Ичхоля отпечаталось, что не следует спешить, что нужно следить за быстро меняющейся ситуацией, а также верить в самостоятельность и ведущую роль рабочих масс. Активист – это человек, который, помогая массам, позволяет им руководить собой. Больше Ичхоль ни разу не видел товарища Ю, с которым встретился на холме у Чхонёп-чона. Ли Ичхоль долго хранил рукописные брошюры, которые тот дал ему. В этих чересчур теоретических брошюрах имелось много сложных мест, однако заметки, сделанные самим Ю, были весьма конкретными.

В случае передвижения по улице пешком крупные предметы, например, книги, зимой прячьте под турумаги [55], пальто или шарф, летом – под легкую одежду, мелкие предметы, например, письма, прячьте в обувь.

В случае передвижения на трамвае, сразу, садясь в него, покупайте билет, обязательно заходите через заднюю дверь, выходите через переднюю. При наличии вещей садитесь на переднее сиденье, ставьте вещи под ноги. Проявляйте бдительность на остановках; если в трамвай сядет сыщик, выйдите.

На встречу приходите немного заранее; внимательно оценив обстановку со стороны, приблизьтесь к условленному месту.

Установите зрительный контакт с человеком, с которым у вас назначена встреча, и следуйте за ним. Выходя на освещенную улицу, держитесь друг от друга подальше; выходя на улицу, которая хорошо просматривается, установите зрительный контакт и двигайтесь друг за другом. При переходе через улицу первым переходит тот, кто шел вторым.

Не привлекайте внимания других людей, ведите себя естественно, говорите тихо.

В помещении раскладывайте на столе буржуазную литературу, важные книги держите вне помещения.

Строго запрещено что-либо записывать, в частности имена. Исписанные листы прячьте в укромных местах.

То есть в брошюрах, написанных под копирку убористым почерком, содержались конкретные указания. Имя Ли Чэю через несколько лет появилось на первых полосах газет в заголовках вместе со словами «арест», «побег», «подпольщик», «розыск», вызвав в стране шумиху – Ли Чэю был арестован и провел много времени в заключении. Только тогда Ли Ичхоль узнал, что «Ю» – это у него не фамилия, а последний слог имени. Сначала в тюрьме погиб Ли Ичхоль, а всего за десять месяцев до падения Японской империи – Ли Чэю. Мужчина, который организовал их встречу в Ёнсане, оказался интеллигентом, отучившимся в Японии и принадлежавшим к тому же роду Ли, что и сам Ичхоль, позже, через несколько лет, они встретились в тюрьме Содэмуна и еще на предварительных слушаниях. Изначально они договорились, что будут поддерживать связь, пусть и неизвестно, как долго: передавать информацию через забегаловку матери Ан Тэгиля, а встречаться в Ёнсане, в ресторанчике «Самгэ». Решили, что в экстренном случае свяжутся дополнительно.