С некоторых пор Ли Чино перестал завтракать. Развернулось движение солидарности, зашла речь о появлении приюта для обеспечения повседневных нужд рабочих. Стало известно, что на пожертвования от всех слоев населения будет куплен и отремонтирован старый дом в переулке в центре города. То есть возникнет возможность обустроить надежный базовый лагерь для поддержки протестной акции Ли Чино, чтобы его товарищи смогли по очереди жить в Сеуле и оказывать помощь. Ли Чино не выполнял никакой тяжелой работы, а пространство его деятельности измерялось шестнадцатью шагами, и он подумал, что как-то странно при таких обстоятельствах питаться три раза в день. Кроме того, решение Ли Чино экономило время товарищей, которые, поддерживая его, хватались за разные подработки, чтобы пережить период безработицы. Участие профсоюза металлургов ограничивалось совместной деятельностью, направленной против компании, а также информированием общественности, но с бытовыми проблемами участники акции должны были разбираться самостоятельно. Товарищи по очереди помогали Ли Чино в те дни, когда у них не было работы, и все-таки договоренность носить ему только обед и ужин заметно облегчила им жизнь.

У Ли Чино ушло около двух месяцев, чтобы освоиться в этом пространстве, и теперь он как будто даже начал привязываться к нему. Так, прилетевшая откуда-то спора, зацепившись за голый камень, превращается в кустик мха, который растет на своем жизненном месте, впитывая скудную влагу, воздух, солнечный свет. Более того, он преодолел скуку. На заре он вылезал из палатки, в течение часа, разминаясь, ходил туда-сюда по маршруту, составлявшему около тридцати шагов в две стороны, делал упражнение из трех элементов. Отжимался, подтягивал под себя ноги, поднимался, выпрыгивал вверх, опять садился на корточки и возвращался к отжиманиям. Сначала он едва осиливал десять повторений, а теперь уже делал шестнадцать. И планировал довести число повторений до двадцати, как советовал тренер.

Закончился сезон дождей, и пришла жара. Бетонная труба нагревалась более чем до пятидесяти градусов по Цельсию, а в полдень раскалялась чуть не до шестидесяти. Такой температуры хватило бы, чтобы сварить яйцо всмятку. Ради занятий спортом Ли Чино приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть закончить до шести, в крайнем случае до семи. Налив в походную кастрюльку воды, он умылся по-кошачьи, почистил зубы, намочил бритую голову и вытерся. В прошлом месяце, когда погода стала жарче, он, попросив передать ему электрическую машинку, избавился от волос и теперь разом брил лицо и голову бритвой. Ночью он спал в трусах, а днем, наоборот, было менее жарко в футболке с длинными рукавами и трениках. Он понял, почему кочевники в пустыне закутываются с ног до головы. Закрытая одежда помогала переносить жару. В ней он чувствовал себя лучше, хотя по его груди и ягодицам тек пот.

Прибыл обед. Ли Чино уже сообразил, как лучше тягать перекинутую через блоки веревку, и поднимал груз в три-четыре приема. Он тягал веревку в рабочих перчатках с прорезиненными ладонями. Глянув вниз, он увидел, что сегодня ответственным за его питание был Ким Чхансу, с которым они долго состояли в одном отделении профсоюза, – мужчины помахали друг другу. Завибрировал телефон, звонил Ким.

– Завтра сотый день, мы подумываем провести в честь этого небольшое мероприятие.

– Да это только начало, неуместно как-то.

В ответ на слова сконфуженного Ли Чино Ким, не меняя тона, серьезно сказал:

– Решение насчет мероприятия должен принимать не ты, а профсоюз. От тебя требуется просто находиться там, где ты есть.

– Ну, тогда я…

Чино замолчал. От компании не поступало никакой реакции. За это время люди несколько раз перед главным офисом требовали переговоров с руководством, а также при поддержке профсоюза устраивали митинги и уличные трансляции, но из здания никто к ним так и не вышел. В общем, без толку шумели, и все.

– Кстати, говорят, открылся приют. Теперь мы будем приносить тебе еду оттуда.

Чино подумал, что наконец-то он станет есть пищу, похожую на домашнюю. Пища, которую для него готовили в штабной палатке, стоявшей за ограждением, была как будто походной и осточертела ему за три дня. Он открыл контейнер и достал ссамджан [40], который сам попросил передать. Салат рос в горшках так хорошо, что оставался кустистым, хотя Чино старательно его подъедал. Если бы жара усилилась, салат бы наверняка завял, поэтому Чино решил умять его подчистую. Снизу тянулись новые нежные листики, и, если бы они успели вырасти, он съел бы их, а если бы завяли, закопал бы в землю. Они тоже парили над землей, стараясь выжить за счет редких капель воды.

Отовсюду приходили вести. В одном городе на юге таксист уже почти год протестовал, забравшись на кран, проводница поезда больше десяти лет боролась за восстановление на работе. Учителя несколько лет выходили на улицы, требуя вернуть свой профсоюз в легальное поле. Где-то уборщики, где-то временные рабочие погибли, получили травмы, были выгнаны. Время для всех них остановилось. Протест Чино и десяти его товарищей продолжался уже больше трех лет, и конца ему не было видно. В ушах Чино отчетливо звучали слова, которые один старик-рабочий выкрикнул в забегаловке:

– Капитализм по-любому плох! А есть ли ему замена? Неизвестно. Даже если никакой сраной замены капитализму нет, он по-любому плох – это точно.

Пообедавший Ли Чино стоял возле начавших раскаляться перил, и тут завибрировал телефон. Звонила жена.

– Это я. Как ты там?

– Ем, сру, сплю – чувствую себя отлично, – ответил Ли Чино в нарочито шутливой манере. – Как дети?

– Нормально. Ходят в школу. Ким попросил меня завтра прийти.

– Зачем? Разве тебе не нужно на работу?

– Я завтра в ночную смену.

– Что это за магазин, который все время работает по ночам?! Неужели кто-то по ночам таскается за покупками?

– Все супермаркеты так работают… Кстати, твоя мать предложила прийти вместе, я возьму ее с собой.

Пока Ли Чино боролся, его жена устроилась кассиршей в большой супермаркет и взяла на себя обязанности главы семьи. Его мать Юн Понне незадолго до того продала лавку, которую держала Син Кыми, – как только перед словом «рынок» появилось определение «традиционный», коренные жители исчезли оттуда, и их места заняли приезжие из регионов. Когда семья жила в поселке Сэнмаль, Понне вносила свой вклад в семейный бюджет, торгуя в лавчонке перед входом в поселок, но с появлением современных супермаркетов эту лавчонку пришлось закрыть. Распродав имущество, семья Чино смогла обзавестись квартирой площадью в двадцать четыре пхёна – и то хорошо.

– Не приходите. Незачем.

– Какие-то люди, которые занимаются культурной деятельностью, хотят снять видео и просят нас сказать пару слов.

– Что за суета вокруг этого сотого дня! Всем ведь будет наплевать.

– Ладно, держись!

– Пока!

Разговор с женой был окончен.

Чино, собираясь сделать плакат, достал из корзины ткань и маркеры, которые вместе с обедом положил туда Ким. Палящий послеполуденный зной казался терпимым благодаря ветру. Чино расстелил полосу ткани длиной в две руки, на один край наступил ногой, а на другой поставил пластиковую бутылку с покоричневевшей мочой.

Сотый день протеста.

Чо Тхэджун, восстанови расторгнутый договор!

Работники ждут переговоров!

Шесть слогов, еще четырнадцать слогов с четырьмя пробелами, еще десять слогов с двумя пробелами. Он писал буквы по одной, сильно давя на маркер. Чо Тхэджун тоже обернулся набором букв, а ведь именно он был виновником их увольнения и продажи компании. За пять лет борьбы они сотни раз выкрикивали имя этого человека, но никогда не видели его лица и даже не могли вообразить, как оно выглядит. Его имя было набором букв на документах. В книгах этот человек представал всего лишь абстрактным символом капитала, тихо исполнявшим роль, которой его наделило общество. Он не был ни молодым, ни зрелым, ни старым, ничего такого. Вел не связанную с Ли Чино и его товарищами-рабочими жизнь в совершенно ином времени и вряд ли помнил их. Для него они были не более чем отметиной, вроде привычной царапины на обоях, которая мозолит глаза, но не мешает жить. Ли Чино дописал красным и синим маркерами лозунги и привязал плакат веревкой к округлым перилам. Задумавшись с маркером в руке, он посмотрел на пустые пластиковые бутылки. Чино вдруг захотел написать на бутылках имена своих близких, не менее значимых для него, чем Чо Тхэджун. Усмехнувшись, он вывел маркером на пузатом теле бутылки: «Стригаль». Потом стал по одной брать стоявшие в ряд бутылки и писать на них имена: «Чуан-тэк», «Кыми», – заметил, что его большой и указательный пальцы испачканы красными чернилами. Казалось, будто он порезался. Вывел два слога: «Ёнсук», – и остановился. На другой бутылке написал имя «Чинги». Неужели все вдруг собрались? «Стригаль», «Чинги», «Ёнсук», «Чуан-тэк», «Кыми». Написав эти имена, он осознал, что все они принадлежат умершим людям. Прозвище «Стригаль», имена прабабушки и бабушки относились к его прошлому, а имена «Ёнсук» и «Чинги» он узнал не так давно. Бутылки с именами он поставил отдельно от бутылок с мочой и привязал к перилам.

В тот день после ужина, как только село солнце, Чино поставил у изголовья бутылку с надписью «Стригаль» и завел с ней разговор:

– Эх, Стригаль! Как же давно мы с тобой не виделись! Иногда я скучаю по тебе. Хотел бы я, как прежде, отправиться с тобой на протоку или к Валуну Духов. А еще на гору Янмальсан и остров Памсом.

Двенадцатилетний мальчишка подошел на цыпочках и сел у его изголовья. Чино, изобразив удивление, вылез из палатки и сел напротив.

– Блин, я не люблю высоту. Ты что, живешь здесь? – спросил Стригаль, посмотрев по сторонам.

– Придурок, чего бы я тут жил, просто залез поиграть. Не видишь, что ли? – Чино, вернувшись в детство, подхватил манеру друга, и Стригаль торопливо прошептал:

– Пойдем накопаем арахиса. Он сейчас такой вкусный.

– Вдвоем?

– А кто тут еще есть, кроме тебя?

– Ладно, пошли! – радостно согласился Чино, и Стригаль, как всегда, выдвинул свои требования:

– Только я знаю это поле. Арахис там наверняка уже созрел. Отдашь мне свой пугач?

А, пугач! Пистолет с деревянной рукояткой, со стволом, в который был вставлен ниппель от велосипедной спицы. Отец, улучив время, сделал эту игрушку в мастерской Старшего дедушки. Настоящий пистолет с курком и бойком. Засовываешь в ниппель немного размягченного воска, прилаживаешь пистон, спускаешь курок – раздается хлопок, и в противника летит горячая восковая пулька. Обжигает довольно больно.

– Жалко!

– Ну и фиг с тобой! Я один пойду, а ты оставайся тут.

– Хорошо, хорошо, отдам.

Чино моментально спустился с трубы, перебрался через дамбу и оказался у протоки Сэккан. Он шел вниз вдоль берега протоки, где по пояс росли мискантус, камыш и тростник, и тут дорогу ему преградил обмелевший ручей, через который была проложена переправа из хорошо подобранных камней. Стригаль вел его по покрытой лужами дороге, что начиналась за переправой, и болтал, тыкая пальцем то в одну, то в другую сторону:

– Вон там побеги императы, а там кислец, а в тех зарослях хвоща полно паслена. Только я знаю эти места. В них повсюду съедобное.

Мальчишки дошли до угла арахисового поля и увидели вдалеке гору Янмальсан. Поле было густо покрыто листьями, округлыми, как акациевые, можно было залезть руками под листья, нащупать основание стебля и, разрыв пальцами песчаную почву, вытащить корневище, на котором гроздьями висели плоды, похожие на маленькие орешки. Оборвав плоды, они начинали выкапывать соседние кустики. Вскоре у каждого из них на коленях было по горке арахиса. Мальчишки решают попробовать его на вкус, а потом накопать еще. Они сдувают с арахиса грязь и зубами надкусывают скорлупу. Не успевшие затвердеть ядра давятся под пальцами. Эти ядра, которые приходится есть вместе с нежной и тонкой, словно пленка, кожицей, имеют сладковатый, чуть вяжущий вкус. Они мягкие, как будто вареные. Стригаль и Чино набили арахисом карманы, а потом и снятые с себя майки. Если бы они попались на глаза взрослым, зазря получили бы выволочку, поэтому арахис нужно было слопать до возвращения обратно. Они залезли на дамбу, с которой был виден аэропорт Ёидо, уселись на нефтепровод и принялись старательно чистить и кидать себе в рот арахис.

– Так ты снова поднимешься на ту трубу?

– Конечно.

– Там интересно?

– Не особо интересно, но я дал обещание, которое должен сдержать.

– Встретиться с кем-то?

Стригаля, похоже, одолевало любопытство. Чино с улыбкой указал на него:

– Я же обещал встретиться с тобой!

– Мне что, каждый день лазить на такую высоту?

– Нет, проводи со мной время, когда позову.

Стригаль немного подумал и сказал:

– Только не на халяву. В мастерской твоего Старшего дедушки полно классных вещиц.

– Но я не могу брать их.

– Твой Старший дедушка может смастерить все что угодно. Я потерял мундштук от трубы. Если он мне сделает новый, я сделаю все, что попросишь.

Чино радостно ответил:

– Понял. Я как-нибудь попрошу отца и Старшего дедушку.

И вот уже Чино снова лежит в палатке на животе, подперев голову руками, а рядом спокойно стоит бутылка «Стригаль». Чино поставил эту бутылку к бутылкам с другими именами.

Встало солнце, и наступил сотый день протестной акции. Должно было состояться какое-то мероприятие, но у Чино совсем пропало настроение. Акция только началась, и шумиха вокруг нее смущала Чино. Другим рабочим приходилось протестовать как минимум по году, чтобы люди обратили на них внимание и отметили: «Ого! Неужели прошел целый год?» Сегодня утром приехал автозак, из него друг за другом вылезли полицейские-срочники и окружили трубу. Отдельно подвезли на грузовике и надули спасательный батут. Боялись, наверное, что Чино прыгнет вниз. Он даже почувствовал желание прыгнуть, чтобы испытать батут на упругость.

Кроме того, полицейские выстроились перед главными воротами, преградив путь к ним. В штабной палатке за ограждением ТЭЦ собрались товарищи Чино, члены профсоюза, представители общественных организаций. Раздался гул громкоговорителя, а потом голос Кима, начавшего зачитывать претензию. Чино не знал, сколько пришло репортеров, но ему сказали, что СМИ не выказали особого интереса. В последнее время появилось много новых технических средств для видеосъемок и всего такого, так что нужно было действовать самим. Члены профсоюза могли бы распространить информацию и добиться некоторого эффекта. Пока еще рано было требовать личной встречи с представителями компании, и Чино не думал о восстановлении отогнутого пролета. Похоже, там, внизу, решили в этот день заявить, что протестная акция на самом деле только началась. Зазвонил телефон.

– Чино! Это мама. Почему ты перестал завтракать? – спросила Понне.

– Ну и зачем ты пришла?

– Хотела тебя увидеть, а меня не пускают. Но ты мне так и не ответил. Почему пропускаешь завтраки? Надо как-то выживать.

– Я здесь совсем не двигаюсь, от трехразового питания мне будет только хуже.

– Я во сне видела твою бабушку, она велела покормить тебя фасолевым ттоком. Твой дедушка любил его, ты ведь тоже любишь?

– Да, очень люблю!

– Борьба за права трудящихся в крови у семьи Ли. Ты ведь делаешь это не ради собственного благополучия, а ради того, чтобы все рабочие жили по-человечески.

Мама с таким воодушевлением высказала эту очевидную мысль, что Чино растрогался.

– Ве… верно.

– Даже не думай спускаться через месяц или два. Слишком много людей погибло за все эти долгие годы.

Его прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль, отец Ли Чисан постоянно говорили эти слова. И мать Ли Чино, Юн Понне, с молодости была с этими словами согласна, сама считала именно так.

– Я подумала, что ты захочешь пить, и принесла тебе сикхе [41]. Представь, что ты сегодня отмечаешь свое рождение на трубе, и это праздничное угощение.

Мама Чино замолчала и передала трубку его жене. Жена сказала, что она сама и мама Чино здоровы, что у детей улучшились оценки, что она ничего не рассказала своей собственной матери, и, если та позвонит, пусть Чино притворится, будто находится на работе. И добавила, что на видео сняли только мать Чино, которая искренне гордилась своим сыном.

«Сотый день протеста» благополучно подошел к концу.

С вечера того дня он стал питаться едой, заботливо приготовленной в приюте поварихами. Чино получил сообщения от двух женщин. Первая была его хорошей знакомой, которая давно состояла в профсоюзе текстильщиков и пару лет назад оказалась уволена, она долго ходила на фабрику и, засев дома, быстро заскучала по своим товарищам, занялась волонтерством. Вторая – ее ровесница – так же потеряла место. Она провела много времени в одиночных пикетах перед фабрикой, была восстановлена на работе и вновь уволена, когда ее фабрику, подобно заводу Ли Чино, перенесли за границу и фиктивно обанкротили. Приют содержался на средства профсоюза, а также пожертвования сочувствовавших из всех слоев общества. Какие-то другие члены профсоюза ходили за продуктами и помогали с готовкой еды, которую товарищи Ли Чино доставляли к трубе. В корзине на этот раз помимо контейнера и термоса обнаружились пластиковые коробочки с закусками и записка: «Поздравляем с сотым днем! Новорожденному сто дней, даешь годик!» Как будто на день рождения или другой праздник, Ли Чино передали говяжий миёккук [42] в термосе, теплый рис, оладьи, свинину с овощами и даже зелень. А поздравление призывало его как минимум годик просидеть на трубе. Почти каждому пикетчику-«высотнику» приходилось протестовать примерно по году, чтобы началось какое-то подобие переговоров с компанией и возник общественный резонанс. Некоторые пикетчики не выдерживали и прыгали вниз, а фотографии этих мучеников, смешавшись с множеством других, со временем растворялись в небытии.

Чино смочил водой полотенце, от которого пахло кислятиной, и стер покрывавший все тело пот. Жара не спадала даже ночью. Пот превращался в воду, а влага, которую он стирал с тела полотенцем, обратно превращалась в пот. Чино съел ужин рано вечером и к девяти часам опять оголодал. Он достал из полиэтиленового пакета фасолевый тток, который остался с обеда, и доел его, запивая тепловатым сикхе. Тток был еще мягким и аппетитным. Но к утру он непременно прокис бы и отправился в корзине вниз вместе с мусором и испражнениями. Чино откусил кусочек ттока и заговорил с пластиковой бутылкой, на которой было написано имя его бабушки «Кыми»:

– Бабушка, с какой бы радостью я поел твоего ттока и набак-кимчи [43]!

Ответа не последовало. Бутылка спокойно стояла, привалившись к перилам. Чино был раздосадован, ведь Стригаль давеча пришел, отвел его на протоку и даже накопал с ним арахиса. Он дошел до конца перил и помочился у края тента, а когда вернулся, увидел знакомую женщину. Син Кыми в повседневной одежде поманила его за собой:

– Пойдем домой, поедим набак-кимчи.

Они отправились наперегонки друг с другом во тьму.

Следуя за бабушкой, Чино пришел даже не в поселок Сэнмаль к их прежнему дому, а в переулок у рыночного перекрестка, к дому, о котором он знал только понаслышке.

Ли Ильчхоль, отучившись четыре года в начальной школе, поступил в пятилетнюю старшую, что надолго стало для его отца Ли Пэнмана предметом гордости. Ли Пэнман самостоятельно научился читать и писать по-корейски, а потом, в процессе работы посыльным и сдельщиком, освоил японский язык и техническую специальность, а вот его старший сын ходил в школу и должен был вырасти образованным человеком. Он надеялся, что сын станет машинистом. Впервые увидев поезд, Пэнман задохнулся от восторга и сразу размечтался о месте машиниста мощнейшего локомотива. Когда семья жила в доме у ивы, Ли Ильчхоль поступил в генерал-губернаторское Училище работников железной дороги. Это учебное заведение называлось Кёнсонским железнодорожным училищем, пока находилось под управлением Южно-Маньчжурской железной дороги, но с переходом под прямое управление Генерал-губернаторства сменило вывеску. Ли Пэнман всегда досадовал, что вплоть до того времени совсем не было машинистов-корейцев, а на пассажирские поезда Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу корейцев не брали даже помощниками машинистов, кочегарами и угольщиками. Потом на некоторых ответвлениях корейцев стали ставить на грузовые и пассажирские поезда кочегарами и угольщиками, а с появлением Училища работников железной дороги корейцам было разрешено получать техническое железнодорожное образование. В третьем классе старшей школы Ли Ильчхоль, получив при помощи отца рекомендательное письмо от японца, занимавшего высокую должность в депо, сдал экзамены и поступил в Училище на основной курс. Корейцам не запрещалось поступать, и все равно там на десятерых японцев приходилось лишь два-три корейца. Основной курс длился три года, а поступать на него можно было после второго класса старшей школы. Причем приоритет отдавался детям работников железной дороги, так что Ли Ильчхоль более чем соответствовал проходным критериям. Он взял кредит на обучение в двенадцать вон и заселился в общежитие в Ёнсане. Когда Ильчхоль, в форме и плаще, появлялся в переулке за рыночным перекрестком, Пэнман вел его в какое-нибудь заведение на рынке и выпивал с ним, как с другом. Ильчхоль иногда говорил, что они, в отличие от его младшего брата Ичхоля, никогда не буянили спьяну, потому как отец научился пить у своего тестя, а он сам – у отца. А вот Ичхоль буянил, ведь он научился пить у своих приятелей-ровесников с текстильной фабрики. И все-таки Ичхоль совершил одно похвальное дело – разглядел Син Кыми и познакомил ее с братом.

Син Кыми была младшей дочерью крестьянина-середняка из Кимпхо. У Кыми было пять старших братьев, она родилась, когда ее отцу исполнилось пятьдесят – такой возраст считался тогда преклонным. Матери было сорок восемь. В те времена, когда девочки совсем не ценились, ее родители постоянно твердили, что хотели бы иметь прелестную дочку. Разница в возрасте между ней и братьями была так велика, что даже самый младший из братьев годился ей в отцы. В этой ситуации родные ловили каждое ее слово. Три брата уже женились и жили отдельно, а самый старший и самый младший из братьев еще оставались в родительском доме. Если в дом приходил гость, Син Кыми пристально смотрела на него, вдруг бросала что-то вроде «Остерегайтесь собак!» – и тут же, забыв свои слова, возвращалась к игре. Мать ругалась, велела ей не молоть чепухи, но через некоторое время проходил слух, что того гостя покусала собака. Кыми говорила: «Позаботьтесь о бабушке!» – и у гостя вскоре умирала бабушка. Члены семьи одергивали Кыми и пытались присматривать за ней, а та говорила что-нибудь и тут же забывала.

Однажды отец с удивлением увидел, как она медленно, по слогам читала объявление в корейской газете, и решил дать ей современное образование. Девочка пошла в уездную начальную школу, которой еще не было, когда ее братья были детьми. Син Кыми считала, что, после того как она окончит четырехлетнюю начальную школу, ее, разумеется, отправят в женскую старшую школу. В Кёнсоне и в других городах региона имелись частные женские старшие школы, но у отца и мысли не было отправить младшую дочь в чужое место. Сколько ни объясняла ему классная руководительница Кыми, что все школы располагают общежитиями, он и слышать ничего не хотел. Как все отцы в те времена, считал, что пятнадцать лет – это уже предбрачный возраст и дочери лучше было бы поучиться ведению хозяйства да вступить в брак с достойным мужчиной. Мама жалела Кыми, которая не выходила из комнаты и отказывалась от еды и питья.

Младшая невестка поделилась хорошими слухами. Невестка была родом из деревни Ёмчхан-ри, так вот, ее подруга-ровесница из этой же деревни устроилась на текстильную фабрику и не только получила образование, но и освоила техническую специальность – даже стала бригадиром. Она имела большую зарплату, вышла замуж за инженера, работавшего на той же фабрике, и теперь жила припеваючи в Ёндынпхо. Мама положила в узелок ткань, дорогие сушеные морепродукты и другие подарки и попросила невестку сопроводить ее к той подруге в Ёндынпхо. Когда вода поднялась, они сели на парусную лодку на причале Хэнджу и за четверть дня, проплыв мимо Ёмчхана, добрались до причала Янхва напротив острова Сонюдо. Подруга невестки, услышав, что Син Кыми окончила начальную школу, заявила, что ее трудоустройство – вопрос решенный. На фабрике действовали трехгодичные вечерние курсы, и можно было одновременно учиться и зарабатывать деньги. Семья Син Кыми владела рисовым полем в тридцать маджиги и считалась середняцкой, но в семье было много детей, и все они умели заниматься только сельским трудом, так что те дети, которые жили отдельно, еле сводили концы с концами. Родители и сами с трудом кормились сельским трудом. В те времена в мире деньги стали более востребованы, чем рис. Син Кыми, окончив начальную школу, приобрела огромное преимущество. Вместо корейского она изучала «государственный язык», японский, которым не владели взрослые, – могла говорить, читать и писать на нем. Вместе с невесткой она отправилась в Ёндынпхо. И примерно месяц, пока не устроилась на текстильную фабрику, жила в доме ее подруги, расплачиваясь продуктами.

Начав работать на фабрике, Син Кыми получила место в общежитии. В каждой комнате размером в четыре татами [44] проживало по четыре-пять человек, Кыми питалась в столовой рисом в придачу с супом на соевой пасте, маринованными овощами и изредка рыбой, а после работы занималась по два-три часа на курсах. На неделе был только один выходной – воскресенье, когда после обеда разрешалось выйти погулять при условии возвращения к восьми часам в общежитие. Притом многое отличалось от того, что она слышала, рабочий день составлял от десяти до тринадцати часов. Она вставала в шесть, завтракала, начинала работать в семь, обедала в двенадцать, возвращалась к работе в час и освобождалась в шесть. Потом шла в класс, располагавшийся в общежитии, сквозь дрему слушала лекции и около десяти валилась спать. Зачастую работы обрушивалось слишком много, и приходилось трудиться сверхурочно, до девяти или даже дольше. Правила проживания в общежитии были очень строгими: запрещалось выходить за территорию фабрики во все дни, кроме воскресенья, запрещалось покидать свою комнату и посещать чужие комнаты. И все-таки помощницы завидовали им. Сдельщики и чернорабочие нанимались временно, оплату получали по трудодням и выполняли тяжелую подсобную работу, а за леность или ошибки могли быть уволены тем же днем. Пробыв два года стажером, Син Кыми стала постоянной работницей, а окончив трехлетние курсы – бригадиром и получила под свою ответственность ткацкий станок и двух помощниц.

Когда Ли Ильчхоль учился на втором курсе Училища работников железной дороги, произошел Мукденский инцидент [45]. Учитель, войдя в класс, представил присланного из армии офицера-инструктора, и тот подробно рассказал об инциденте, произошедшем на минувшей неделе возле озера Лютяоху, и его последствиях. И более кратко – о случившемся ранее конфликте корейских крестьян-переселенцев и китайцев из-за оросительных каналов в Ванпаошане под Чанчунем. Офицер сказал, мол, китайцы заявили, что корейские крестьяне не имели права строить каналы, поскольку арендные договора с ними были заключены в нарушение закона, согласно которому на сдачу земли в аренду иностранцам требовалось разрешение администрации. Произошли мелкие стычки между японской и китайской полицией, Япония считала корейских переселенцев авангардом своей экспансии в Маньчжурию и по поводу их притеснения китайцами развернула в корейских газетах активную пропаганду. Корейцы, сочтя сведения достоверными, принялись громить в Кёнсоне и других регионах рестораны, магазины, фермы китайских мигрантов. Корейские общественные организации, знавшие ситуацию, распространяли правду, призывали не верить японской пропаганде, выступали за дружбу между корейским и китайским народом. Ли Ильчхоль, который неотлучно сидел в училище, сосредоточившись на получении технического образования, узнал обо всем этом с большим запозданием. Япония проложила по всей Маньчжурии железнодорожные пути, учредило Компанию Южно-Маньчжурской железной дороги и под предлогом защиты жизней и имущества японцев направила в Маньчжурию подразделения Квантунской армии. Штаб армии, чтобы оправдать вторжение в Маньчжурию, объявил, будто китайцы взорвали железную дорогу, нарушив тем самым концессионные права японской компании. Но на самом деле это была постановка, осуществленная японскими особистами. Офицер-инструктор завершил свой доклад с красным лицом:

– За пять дней доблестная Квантунская армия Великой японской империи заняла большую часть территорий Ляодуна и провинции Цзилинь, освободив их от длительного китайского владычества.

В следующем году, когда у Ли Ильчхоля в училище шли зимние каникулы, было провозглашено создание государства Маньчжоу-го, которое возглавил Пу И, последний император династии Цин. Так Маньчжурия попала в лапы японцев.

Ли Ичхоль, младший брат Ли Ильчхоля, окончил начальную школу, на близлежащем металлообрабатывающем заводе выучился по примеру отца на токаря и устроился в железнодорожное депо чернорабочим. Чтобы стать постоянным работником, он должен был трудиться так же умело и добросовестно, как его отец. Он не мог, подобно старшему брату, похвастаться большими достижениями в учебе, но, будучи сметливым и сообразительным, хорошо выполнял обязанности помощника. Ли Ичхоль оттачивал токарное мастерство под руководством коллеги своего отца, и вот однажды бригадир, нахмурив брови, отправил его в литейный цех проверить, верны ли были изначальные размеры отливочной формы. Ичхоль взял отливку и пошел. Техник литейного цеха, проверив размеры, насел на рабочих, которые делали отливки, и тут один из них поднял руку:

– Мы всего лишь заливаем сплав в формы, которые нам присылают, и достаем застывшие болванки. Наверное, форма изначально была неправильно рассчитана.

– В любом случае бригада, которая допустила ошибку, должна понести ответственность и возместить убытки.

Техник посмотрел на переданную ему бумажку с размерами, что-то пересчитал и кивнул:

– При изготовлении формы была допущена ошибка.

Другой рабочий поднял руку:

– Сколько получилось бракованных отливок?

И Ичхоль ответил:

– Семь.

– Я возмещу.

Техник тупо уставился на мужика.

– Слушайте! Все мы тут корейцы, давайте помогать друг другу. На одну отливку уходит двадцать минут, мы просто переделаем нужное количество, и все. Идет?

Техник, который сам много лет пробыл чернорабочим, помолчав какое-то время, спросил:

– Могу вычесть из твоей сегодняшней оплаты?

Мужик, ухмыльнувшись, ответил:

– Конечно. Только не увольняйте.

На эти слова техник с улыбкой бросил:

– Не уволим, скажешь тоже…

Напряженная обстановка вмиг разрядилась. Рабочий произвел на Ли Ичхоля большое впечатление. Возвращаясь домой, Ли Ичхоль заметил, что тот шагает впереди с привязанным к поясу контейнером для еды и покачивает плечами из стороны в сторону. Ичхоль ускорил шаг и, догнав рабочего, обратился к нему:

– Где вы живете?

– Ого! Вы ведь помощник токаря?!

– Можете говорить со мной по-простому. Вы, очевидно, старше меня, – бодро сказал Ли Ичхоль, но рабочий помахал рукой:

– Думаете, я не знаю? Что вы сын Ли Пэнмана… А я простой поденщик.

Рабочий сказал, что снимает спальное место на постоялом дворе за рынком, и Ичхоль, чей дом был недалеко оттуда, предложил пойти вместе выпить в стоячем кабаке. На рынке, где издавна располагалось множество питейных заведений и забегаловок, после окончания рабочего дня было не протолкнуться, повсюду стоял шум и гам. Семейные люди в будни покупали к столу по одной-две рыбешки и торопились домой, а рабочие, которых ждали лишь спальные места в комнатах с посуточной оплатой, сбрасывались и вместо ужина пили макколи или соджу под разные дешевые закуски. В кабаке рабочий и Ичхоль, заказав печеную селедку, пиндэтток [46] и чайник макколи, стояли у дощатой стойки и разговаривали. Для начала они представились и выяснили, кто откуда родом.

– Меня зовут Пан Учхан. Я приехал из провинции Чхунчхон, из Чхонана.

– Я Ли Ичхоль, мой отец с острова Канхвадо, а я родился здесь, в Ёндынпхо.

Пан, хмыкнув, спросил:

– У тебя еще пушок вместо бороды, сколько же тебе лет?

– Восемнадцать.

– Понятно, значит, ты мужчина в расцвете сил, а мне уже тридцать, я отработанный материал.

Ли Ичхоль задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– Вы сегодня взяли на себя ответственность за весь брак. Редко кто так делает.

Пан Учхан со своей обычной усмешкой ответил:

– Наше «сегодня» похоже на «вчера», а «завтра» будет похоже на «сегодня». Можно считать, что «сегодня» просто не существовало. – И продолжил: – Очевидно, если бы токарный и литейный цеха стали разбираться, почему форма оказалась рассчитана неправильно, мы бы все озлобились друг на друга, переругались, и кто-то точно потерял бы работу. Так вот и пала наша страна. Хитрые японцы держат нас за дурачков.

– Вы напомнили, что мы корейцы, и все тут же закрыли рты.

Когда Ичхоль, находившийся, похоже, под искренним впечатлением, произнес эти слова, Пан залпом выпил пиалу макколи:

– Мы напрочь забыли об этом, цапаемся между собой. Но это корейская земля, мы тут хозяева.

Пан, опьянев, заговорил с Ичхолем по-простому:

– Что делаешь по выходным?

– Ничего особенного, валяюсь дома.

– Мы с товарищами собираемся пойти на рыбалку.

– Отлично. Мне что-нибудь взять с собой?

– Захвати бутылку спиртного. Остальное мы возьмем сами.

Воскресенье было через три дня. Ичхоль купил на рынке бутыль соджу в один тве и, взяв ее под мышку, направился к дамбе. От рынка до дамбы было рукой подать – Ли Ичхоль, забравшись на одном дыхании наверх, увидел на берегу протоки Пана и двух незнакомых мужчин, которые пришли раньше и уже поджидали его. Пан познакомил Ичхоля со своими товарищами. Их фамилии были Хон и Чи, и Ли Ичхоль узнал в них рабочих двух разных цехов депо. Пан сообщил, что должен прийти еще один человек, и вскоре действительно появился крепкий мужчина со смуглым лицом. На одном плече он нес свернутый невод. Пан представил мужчину Ичхолю, с остальными тот уже был знаком. Он носил фамилию Ан и был рабочим высшего разряда в цеху грузовых вагонов. В депо имелись разные производственные участки: литейный, электросиловой, пассажирских вагонов, грузовых вагонов, финишной отделки, окраски, листового проката. Рабочий высшего разряда наверняка обладал признанным мастерством и стоял на пороге перехода в стажеры. Ан, которому на вид было под тридцать или чуть за тридцать, назвал свое имя – Тэгиль. Пан, представляя его, пошутил:

– Его имя означает «очень удачливый», однако фамилия все портит, звучит как отрицание «ан нет».

Ан добродушно рассмеялся и кивнул:

– Каким бы хорошим ни было имя, вместе с нашей фамилией его значение меняется на противоположное.

– Зато он лучше всех в окрестностях закидывает невод, – сказал Хон, и Пан тут же добавил:

– Не будем звать его по фамилии, только по прозвищу «Неводчик».

По небу плыли кучевые облака, палило солнце. Раздевшись до пояса, они перешли через мелкую, как ручеек, протоку и направились к заводям. Кинули на песок посуду, специи, овощи и, набрав камней, выложили очаг, на который можно было бы поставить кастрюлю. Кто-то сказал:

– С шумом ловить сетью было бы интереснее, а закидывание невода походит на медитацию.

Ан Тэгиль один зашел по колено в воду, огляделся и закинул невод, который красиво развернулся в круг и опустился на воду. Три заброса – и в корзине уже полно большой и маленькой рыбы. Самую мелочовку мужчины отпустили обратно в воду. За час корзина наполнилась сомами, окунями, карасями, лжепескарями. Им повезло поймать даже двух речных угрей, которыми славилось Мапхо. Пока варилась рыбная похлебка, они зажарили целиком и слегка посолили угрей, а потом подняли по первому стаканчику соджу. Выпив спиртного и поев похлебки, мужчины ополоснулись в реке, чтобы охладиться, и уселись в тени местного священного дерева. Было похоже, что эта компания раньше уже проводила время подобным образом, а Ичхоль впервые услышал их удивительные истории.

Ичхоль знал лишь, что Пан Учхан был родом из Чхонана, и вдруг обнаружил, что тот в молодости участвовал в движении за независимость. Конечно, Ичхоль слышал о борьбе за независимость, которая во времена его детства развернулась в Кёнсоне и в провинции Кёнги, и даже в отдаленных уголках страны. Он знал, что некоторые люди были ранены, убиты или арестованы, подверглись издевательствам или отсидели в тюрьмах, и с изумлением обнаружил, что Пан многое из этого испытал на себе. На рынке Чхонана собралось более трех тысяч человек, и десятки из них оказались расстреляны японскими военными. Пан рассказал, что весь апрель провел в лесу на горе, зажигая факел, а потом был схвачен на рынке военной полицией, избит до полусмерти и брошен на полгода в тюрьму.

Ан Тэгиль сказал кое-что еще более удивительное. Мол, то движение вряд ли принесло бы независимость, а у рабочих с голыми руками и безземельных крестьян, равно как у их детей и внуков, нет никаких шансов выбраться из нищеты. Мы словно лягушка, заваленная тяжеленными камнями. Задавлены и Японией, и капиталом.

– Что такое капитал? – прервал Ана Ичхоль, и тот ответил:

– По-простому, деньги.

– А разве деньги нельзя заработать?

– Голыми руками? – спросил Ан и добавил: – Земля и фабрики являются средствами производства – это все деньги. Если бы трудящиеся сообща владели ими, то могли бы жить в равенстве, а сейчас все принадлежит горстке помыкающих нами богачей. В прежние времена все принадлежало королю и приближенным к нему чиновникам, влиятельные люди передавали богатство по наследству, а теперь вся наша страна отошла японцам, которые помыкают нами с помощью этих гадов.

Пан сказал:

– А ведь Ли окончил начальную школу.

– Значит, ты понимаешь и по-корейски, и по-японски?

– Сложное плохо понимаю.

Речи товарищей казались Ли Ичхолю сложноватыми, но в них была логика. Больше десяти лет назад в России простые люди восстали и скинули императора, сформировали народное правительство, в Маньчжурии корейские патриоты с оружием в руках сражаются с японцами, и здесь, в Корее, нужно ради освобождения от японцев и создания нового государства осуществить революцию. В Корею уже проникли социалистические идеи, касающиеся освобождения колонизированных народов и равенства, и за последние десять с лишним лет в деревнях крестьяне тысячи раз требовали улучшения условий земельной аренды, а на заводах, в шахтах, в портах и доках рабочие продолжают бороться за свои права. Но эта борьба невозможна в отсутствие специальной организации, и эта организация, в отличие от прежних, должна быть создана не по указке интеллигентов, начитавшихся книг, – трудящиеся сами должны проторить себе путь к новой жизни, объединиться, чтобы, выбрав представителей и руководителей, создать организацию самого высокого уровня – партию.

Только потом Ичхоль узнал, что все это было частью усилий по основанию партии. Несколько лет назад уже создавалась Корейская коммунистическая партия, но очень скоро членов партии арестовали японцы, и после этого социалисты раз за разом пытались ее возродить. Как в гору могут вести много дорог, так и борьба за независимость при наличии идейно-политических расхождений велась разными путями, но особенно яростно боролись социалисты, за которыми стояли неимущие. Ан Тэгиль ничего такого не говорил, но многое Ичхоль узнал из тетрадки, что украдкой передал ему Пан. В этой тетрадке находились сделанные разными людьми записи, причем весьма конкретного содержания.

Свобода стачек, то есть полный отказ от подавления стачек армией и полицией. Свобода профсоюзов и других рабочих организаций. Полный отказ от вредоносных законов, в частности Закона о поддержании общественного спокойствия, Закона о печати, Указа о противодействии насилию. Немедленное освобождение политзаключенных, отмена смертной казни. Свобода слова, собраний и союзов. Свобода политических собраний и митингов. Свобода учреждения руководящих комитетов. Снятие феодальных ограничений с рабочих, проживающих в общежитиях. Введение семичасового рабочего дня, сорокачасовой рабочей недели. Введение минимальной оплаты труда для женатых рабочих. Отказ от буржуазной рационализации производства, а именно: интенсификации труда, ухудшения условий найма, снижения оплаты, переработок. Введение системы равной оплаты за равный труд. Отказ от системы продажи и кабального найма женщин и детей. Создание отраслевых профсоюзов в Кёнсоне и по всей стране.

Дальше следовали в хронологическом порядке, начиная с 1925 года, вырезки из корейских газет, посвященные различным инцидентам. В апреле была создана Корейская коммунистическая партия, а в ноябре из-за инцидента в Синыйджу [47] многие социалисты угодили в тюрьму. В течение пяти лет, с этого первого до пятого коммунистического инцидента, по всей стране ежегодно происходили сотни рабочих и крестьянских волнений, в которых в общей сложности приняло участие десять – двадцать, если не тридцать тысяч человек. Отряды независимости сражались с японскими войсками в Маньчжурии и вдоль корейско-китайской границы – начав с пятисот вылазок, они в дальнейшем стали совершать по сто вылазок ежегодно. Совсем недавно случился пятый коммунистический инцидент, и в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну. Потом произошел Мукденский инцидент, из-за чего японцы ужесточили Закон о поддержании общественного спокойствия: прекратило свое существование антияпонское общество «Синганхве» [48], за десять месяцев было арестовано более трех тысяч человек, тюрьмы оказались переполнены.

Ли Ичхоль поразился, как много грандиозных событий произошло за без малого десять лет. Он понял, что по ту сторону всегда одинаковой повседневности Ёндынпхо полыхало пламя. Кроме газетных заметок он прочитал несколько полученных от Ан Тэгиля и Пан Учхана брошюр на японском языке. Ичхоль внимательно перечитывал по несколько раз трудные отрывки и, встречаясь по воскресеньям с товарищами, просил пояснить предложения, что заранее подчеркивал. Он прочитал рукопись перевода с японского языка на корейский «Манифеста» Маркса и Энгельса. Тонкая книжица, которая начиналась со слов «Призрак бродит по Европе» и заканчивалась словами «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», его стараниями превратилась в три. Наверное, и попавшая к нему рукопись была так же сделана кем-то во время чтения. «Капитал» он прочел на японском и даже кое-как понял, а вот с «Материализмом», прокомментированным японским ученым, с самого начала оказалось сложнее. Гораздо легче было читать оставленные на страницах «Капитала» комментарии, и Ичхоль переписал их себе. Кто-то усеял поля карандашными заметками, мелко подписавшись в конце каждой из них – «Ю». Конспект книги Ленина «Государство и революция» Ичхоль понял лучше, чем «Капитал». Особенно впечатлила его часть, посвященная задачам пролетариата. Несколько месяцев Ичхоль впитывал суть новых для него идей, как песчаная почва впитывает влагу. Он был рабочим и гражданином Кореи, оккупированной Японской империей, так что все эти слова казались обращенными непосредственно к нему.

Однажды вечером Ичхоль вернулся домой после встречи с Ан Тэгилем и Пан Учханом. В доме, где они жили вдвоем с отцом, свет в главной спальне уже не горел, и стояла пустынная тишина. Не было слышно даже тихого отцовского похрапывания. Дальнюю спальню раньше делили Ильчхоль и Ичхоль, но старший брат съехал в общежитие училища, и младший остался в комнате один. Стараясь не топать, Ичхоль поднялся на террасу и уже собирался было открыть свою дверь, как вдруг Ли Пэнман, кашлянув, спросил:

– Тусве, пришел?

– Да… вот пришел.

– Погоди!

Ли Пэнман зажег свет и сел на постели. Подождав, пока сын усядется подальше от печки, спросил:

– Куда ты в последнее время ходишь?

– Куда-куда, вот встретился после работы с приятелями и вернулся домой.

– Вы пили?

Ичхоль резко сказал:

– Ну, выпили макколи.

– Что это за люди?

Ичхоль не знал, что ответить на внезапный вопрос отца.

– Я смотрю, на работе то и дело к тебе заглядывают разные приятели, и ты отходишь с ними. Твой старший брат скоро окончит училище и станет достойным постоянным работником железной дороги, и ты бы лучше усердно оттачивал мастерство, чтобы из чернорабочих перейти в помощники.

Ичхоль отвернулся и пробормотал:

– Я найду свой путь в жизни, не беспокойся!

– Планируешь всю жизнь быть поденщиком и перебиваться случайными заработками?

– Есть у меня кое-какие мысли.

Ли Ичхоль собирался встать, но Пэнман вдруг повысил голос:

– Сядь! Я еще не все сказал! – прикрикнув на сына, Пэнман тяжело вздохнул: – Я ведь тоже знаю, какие слухи ходят по миру. По всей Корее волнения, стачки, беспорядки. Думаешь, так можно добиться независимости? Думаешь, японцы, которые заграбастали нашу страну, вот так просто ее отпустят? Полагаешь, я не знаю, что вы играете в социалистов? Разве найдется кореец, который не считает, что наша страна должна быть независимой?! Но сначала надо перетерпеть и пережить эти времена. Мне повезло, я получил работу и дожил до сегодняшнего дня.

– Отец, разве это называется повезло? Япошки стали твоими господами-хозяевами. Но речь вот о чем, я не хочу быть рабом, которому едва хватает на жизнь подачек, кинутых хоть японцами, хоть корейцами, я хочу получать оплату по труду. Если сложится такое общество, наша страна станет свободной.

И Пэнман вдруг согласно покивал:

– Допустим, в твоих словах есть логика. Но, чтобы создать новый мир и добиться независимости, требуются силы. У нашей семьи с самого начала не было ни земли, ни лодки. И в Корее таких семей восемьдесят процентов. Посмотри на старшего брата. Думаешь, он все время учится, потому что не такой умный-благоразумный, как ты? Сначала надо крепко встать на ноги, обеспечить собственное существование.

Когда отец заговорил о старшем брате, Ичхоль взвился:

– Отец, хватит говорить мне о брате! Тетя Магым постоянно это делала, точно как мои дяди в Инчхоне, и ты, отец, каждый день талдычишь о Хансве. Когда мы приносили таблицы успеваемости, вы хвалили только Хансве, а стоило ему получить похвальный лист – зарезали курицу. И я тогда вкусно поел только благодаря ему. Я помогал тебе в мастерской, но, как бы ни старался, не слышал похвалы. Так что не беспокойся, у тебя же есть Хансве. А меня, можешь считать, нету. Я сам позабочусь о своей жизни.

Отец вдруг сменил гнев на милость, его голос стал тише:

– Раз ты так решил – ладно. Наверное, в нашей семье должен был родиться такой человек, как ты. Я тебя не поддержу, но и препятствовать не стану. В своем возрасте ты уже должен сам, как знаешь, зарабатывать на пропитание – делай что хочешь. Но я не желаю знать, что вы там творите в депо. Лучше бы, конечно, мы работали в разных местах.

Больше Ли Пэнман ничего не сказал, а его лицо стало таким же отстраненным и невыразительным, каким оно бывало обычно. Ли Ичхоль подскочил и вышел из главной спальни. Лежа в дальней спальне без света, он по тихому похрапыванию понял, что отец заснул. Зажег вместо электрической лампы свечу, устроился на животе и, раскрыв тетрадку, жирно подчеркнул заголовок короткого комментария, а потом перечитал написанное. Дойдя до самого нижнего абзаца, касавшегося форм стачечной борьбы, Ли Ичхоль принялся писать собственный комментарий. Он несколько раз обсуждал подобные вопросы с Ан Тэгилем и Пан Учханом. Ичхоль не знал, имелась ли за пределами завода какая-нибудь вышестоящая организация, но смутно догадывался, что Ан Тэгиль мог выполнять роль связного. Он не знал, существовали ли вовне такие же ответственные за работу, как внутри. Вероятно, подобные люди контактировали с представителями других предприятий Кёнсона. Насколько ему было известно, партии в Корее функционировали по несколько месяцев, пока их члены не оказывались арестованы колониальными органами, отвечавшими за «общественное спокойствие». Псевдоинтеллигенты объединялись во фракции, собирались на междусобойчики и разбегались. Торопясь наладить связи с местными рабочими и крестьянами, они создавали организации, которые предлагали лишь лозунги, и тут же попадали под арест, не успев изменить ничью жизнь. Декабрьская резолюция Коминтерна [49] жестко критиковала идеализм мелкобуржуазной интеллигенции и фракционизм, сопровождалась постановлением о роспуске существовавших в Корее партийных организаций с целью последующего их объединения. Благодаря Ан Тэгилю Ли Ичхоль узнал, в чем разница между национал-реформизмом и движением за создание красных профсоюзов. Ичхоль глубоко проникся рассказом Ана о том, как в «Синганхве», объединявшем правых и левых, правое националистическое крыло взяло курс на достижение автономии от Японии, а социалисты выступили против оппортунизма и даже предложили распустить общество.

Син Кыми помнила события тех лет во всех подробностях. Она много раз рассказывала внуку Ли Чино о временах, когда она вышла замуж за его деда Ли Ильчхоля. К счастью, ее сын Ли Чисан последовал за отцом и, еле выжив в сумбуре войны, смог кое о чем сообщить. Казалось, Син Кыми, проведя в разлуке с мужем более полувека и дожив до девяноста с лишним лет, старательно хранила в памяти его молодой облик.

– Твой прадед тогда еще жил на рыночном перекрестке. После того как мы поженились, муж устроился на железную дорогу, и мы все переехали в городок железнодорожников в Тансане. Прожили там, неверное, три-четыре года. Однако твой прадед никак не мог забыть свою мастерскую, и нам пришлось перебраться в поселок Сэнмаль, в дом твоей двоюродной прабабушки Магым. Она к тому времени уже переселилась в Маньчжурию.

– Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? Ну, то есть… У вас был брак по сватовству? Или по любви?

Син Кыми беззвучно засмеялась и ответила:

– Мы же не деревенские, сватать нас было некому. Но и такого, чтобы мы встретились на улице взглядами, влюбились друг в друга и поженились, тоже не было.

– Так как же вы поженились?

Бабушка снова засмеялась, прикрыв рот рукой:

– Можешь считать, наполовину так, наполовину эдак.

Получалось, наполовину по сватовству, наполовину по любви, Чино продолжал приставать с расспросами, и бабушка наконец решила вспомнить про мужниного младшего брата Ли Ичхоля:

– Ты, наверное, слышал, что мой деверь был коммунистом?

Только повзрослев, Чино узнал значение последнего слова. С тех пор он, бывало, с горечью думал о том, что его будущее оказалось заранее определено – он мог стать только рабочим, и никем другим. Его дедушка бежал на север, и отец последовал за ним – был ранен, взят в плен южанами и освобожден как антикоммунист [50]. Еще в колониальный период двоюродный дедушка-коммунист, не дождавшись освобождения страны, сгинул в тюрьме. Возможно, выбор дедушки тоже был предрешен? И так же давным-давно был предрешен отстраненный, невыразительный нейтралитет Ли Пэнмана?