Ли Пэнман познакомился с Чуан-тэк, прабабушкой Ли Чино, прелюбопытнейшим образом. Ему было восемнадцать, и он, оставаясь резервным работником, едва обеспечивал себя одного трехразовым питанием. В то время его старший брат женился, устроился на грузовое судно, и вся семья перебралась из родной деревни Чисан-ри в Инчхон. Однажды от старшего брата пришла телеграмма: «Отец в критическом состоянии. Срочно приезжай». Ли Пэнман показал телеграмму начальнику, взял отгул на два дня и отправился в Инчхон. Его старший брат Чхонман, который исполнял роль главы семьи, в свои двадцать два уже работал на прибрежном судне, но всего лишь помощником механика. Младший брат Симман, не менее сообразительный, чем Пэнман, был клерком на зерновой бирже и помогал семье. Впоследствии он разбогател на торговле крупами – можно сказать, первым из братьев нашел свое место в жизни. Когда Пэнман добрался до дома на склоне горы Соннимсан, его отец уже скончался, и, поскольку произошло это вдали от их родной деревни, оплакивать его было почти некому. Рядом сидели члены семьи, да чуть в стороне пили соджу [25] двое моряков – товарищей старшего брата. Магым выглянула из кухни и поприветствовала Пэнмана. Отец был совсем еще не старым и вот скоропостижно скончался. Этот незаурядный человек рано потерял жену, но всегда умудрялся раздобыть себе пропитание. Сколь бы трудно ни было с заработками, он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Как выяснилось, с неких пор отец стал наведываться на рыбный рынок. Капитан, с которым он познакомился еще на лодке, ходившей на горбыля, вел на рынке аукционы и обеспечивал его подработкой. После аукционов непременно оставалась непроданная рыба, и капитан задешево отдавал ее ему. Каждый день отец, поставив несколько ящиков разной рыбы на багажник велосипеда, объезжал окрестности и с минимальной наценкой продавал рыбу в питейные заведения и рестораны. Это были совсем небольшие деньги, но они поступали ежедневно и за месяц складывались в сумму, сравнимую с зарплатой рабочего. Отец увлекся этим делом и каждый день выезжал из дома на велосипеде. За два дня до смерти он, как обычно, отправился на рынок, аукцион уже близился к концу: самая ходовая рыба была распродана, но осталось три рыбы-черта, а также несколько ящиков окуня, терпуга и помфрета. Не меньше, чем в другие дни. Его постоянные клиенты с радостью взяли бы это все на хве [26] или мэунтхан [27] за вполне достойную цену. Одна рыба-черт была особенно крупной и свежей. Отец поставил ящики на багажник велосипеда и поехал, как вдруг сзади раздалось какое-то плюханье, которое постепенно сменилось клокотанием. Отец почему-то сразу предположил, что эти звуки производит рыба-черт. В разных регионах, в разных портах ее называли удильщиком, рыбой-монахом, но это была именно рыба-черт. Он слышал о том, что косатка-скрипун может скрипеть, но о том, что рыба-черт может брекекекать, как лягушка или жаба, узнал впервые. Когда он подъехал к заведению, в которое частенько сдавал рыбу, поставил свой велосипед и снял с багажника ящики, из самого нижнего ящика снова раздалось плюханье. Он убрал в сторону верхние ящики и открыл крышку нижнего. Три рыбы-черта лежали рядком, и самая большая из них шевелила вправо-влево хвостом, стуча им об ящик. «Какой же крепкий дух у этой мерзавки!» – пробормотал отец Ли Пэнмана и вдруг подумал, что такая рыбина не может не обладать целебными свойствами. Он подумал о Чхонмане, постоянно жаловавшемся на усталость, о невестке, недавно родившей ему первого внука, о Симмане и Магым, а еще о себе, каждый день в свои почти пятьдесят прикладывавшемся к бутылке. «Сварю-ка я ее сегодня, накормлю семью, может, у невестки молоко прибудет», – решил отец и, оставив себе одну эту рыбину, кинул тех двух, что лежали без сил, в другой ящик. Передав товар, он сел за стол и к чиритхану [28] из окуня налил себе в пиалу с полтве [29] соджу. Он провел в питейном заведении около получаса, сел на велосипед и поехал домой, как вдруг снова услышал плюханье и клокотание. «Во дает!» Отец оставил велосипед в лавке у подножия холма и стал подниматься с ящиком к дому. Клокотание не прекращалось, и он опустил ящик на землю, чтобы заглянуть под крышку. Рыбина с широко расставленными круглыми глазами ухмылялась отцу, растянув большой рот. Отец испугался, но быстро успокоился. Члены семьи заявили, что уже стояла темень, и ему это померещилось спьяну, однако Пэнман, услышав впоследствии данную историю, решил, что она могла быть правдивой. Ведь чего только не случается в этом мире!

Когда Пэнман еще жил в деревне Чисан-ри на Канхвадо, он видел, как бабушка из соседнего дома зарезала петуха. Наверное, в том доме был какой-то праздник, потому что бабушка появилась во дворе, держа одной рукой за крылья упитанного взрослого петуха, а другой – кухонный нож. Прижав петуха к колоде, на которой рубили дрова, она решительно отсекла ему голову. Из разрубленной шеи брызнула кровь, бабушка невольно вздрогнула и, отпустив петуха, отпрянула назад. И тут лежавший на колоде обезглавленный петух встрепенулся и принялся бегать по кругу. Бабушка закричала, из дома выскочили внуки и попытались поймать петуха. А петух какое-то время побегал по двору и, взмахнув крыльями, взлетел на абрикосовое дерево. Уселся на высокой ветке, словно бы просто отдохнуть. Этого поганца было никак не достать, так он и просидел три дня на дереве без головы. К тому времени, когда один из внуков раздобыл лестницу и петуха стащили вниз, тот уже успел окоченеть. Никто не хотел есть петуха, и, по словам бабушки, она просто похоронила его в солнечном месте.

В общем, отец спокойно сидел и смотрел на рыбину, а та вдруг зашевелила губами. «Черт тебя побери! Черт тебя побери!» – отчетливо выругалась она. Отец испугался, в порыве злости схватил ее за хвост и швырнул оземь. Рыбина, распластавшись, снова протянула: «Черт тебя-я-я побери-и-и!» По словам Магым, было слышно, как отец возился во дворе, потом он, держа в руках иссиня-черное нечто, пнул дверь кухни, ворвался внутрь и бросил это нечто в чугунок, как будто отшвырнул от себя.

– Быстрей разжигай огонь! Быстрей!

Прижимая двумя руками крышку чугунка, он все бубнил, чтобы дочь разжигала огонь. Магым подбрасывала в печь дрова и, пока огонь разгорался, отец, не убирая рук с крышки, сбивчиво рассказывал о странном поведении рыбины. Сидевшая на корточках перед печкой Магым заливалась смехом, удивляясь речам отца. Потом она положила в чугунок нарезанную редьку, измельченный чеснок, покрошенный зеленый лук, красный перец и сварила отличный суп, но отец пожаловался на плохое самочувствие, ушел в свою комнату и лег, да так и не встал, даже когда семья собралась ужинать. Старший сын Чхонман велел не будить отца. Ведь тому, кто хочет спать, никакая еда не покажется слаще сна. На следующий день Магым пошла будить отца, а тот уже не дышал.

Магым не рассказала эту историю никому из родных, кроме Пэнмана, да и то на ухо шепотом.

– Эта рыба-черт была посланницей с того света. Говорят, они могут принимать любой облик.

Повествование перескочило с женитьбы Ли Пэнмана на похороны его отца потому, что старый друг отца, пришедший на похороны, впоследствии стал тестем Пэнмана. Родные поставили гроб подальше от печки, за отсутствием ширмы закрыли его, просто повесив покрывало на штангу вешалки, расселись, и тут явился, сопя носом, какой-то человек. Коротышка ростом в пять чхоков [30] с широкими плечами.

– Фр-р, я, можно сказать… друг вашего отца, фр-р. Все это, ну-у-у… фр-р… как гром среди ясного неба. Я на рыбном рынке узнал от аукциониста, вот и пришел. Фр-р, жизнь тщетна. Никто не знает, когда его настигнет смерть, фр-р.

Вспоминая по прошествии времени события того дня, Симман упорно не желал называть упомянутого мужчину, чьего имени он не знал, тестем брата, поэтому придумал ему прозвище «Дядюшка Ман», считая того низкорослым мандюком. А еще это душевное прозвище намекало на родственную связь, ведь в именах всех братьев имелся слог «ман». Дядюшка Ман был ровесником и приятелем отца, ходил вместе с ним на рыбацкой лодке, а потом устроился в Чуане на соляные прииски. Жил он чуть севернее, в такой же деревне, населенной работавшими по найму бедняками. Дядюшка Ман немного посидел в растерянности, а потом решительно сказал братьям:

– Я это… в общем… фр-р… сегодня отвез соль, заработал. Фр-р, у меня, как бы… нехорошо на душе, не как обычно, фр-р… куплю выпить. Куплю вам мяса и выпить, пошли, что ли… фр-р.

Чхонман взглядом подал знак брату, мол, ты иди с ним. Пэнман все понял и последовал за Дядюшкой Маном. Они спускались по склону, и дядюшка Ман, выделываясь, покачивал вправо-влево плечами, словно заправский спортсмен.

– Фр-р, в нашей деревне есть одна мясная лавка, туда привозят цельные туши, фр-р. И сегодня должны… это… привезти со скотобойни говяжью тушу… фр-р. Отсюда недалеко, сходим туда, фр-р.

Ли Пэнману оставалось лишь последовать за Дядюшкой Маном. На краю деревни стояла крошечная мясная лавка, хозяином которой был остриженный наголо стареющий мужчина, а в те времена все мясники были и забойщиками. Над головой у него покачивались висевшие на крюках ноги, ребра, куски мякоти, еще в лавке помещалось два деревянных разделочных стола. Дядюшка Ман довольно фамильярно обратился к хозяину, который был и телосложением покрепче него, и постарше:

– А хвостатая доля печени есть?

– Хвостатая доля печени, говоришь? Я ее отложил для другого покупателя, возьмите что-нибудь еще.

– Фр-р, для какого еще другого покупателя? – спросил Дядюшка Ман, задрав подбородок, и мясник со смешком – мол, было бы перед кем отчитываться – ответил:

– Для бригадира Кана с грузового причала.

Дядюшка Ман хмыкнул:

– Ой, а я-то уж подумал! Давай-ка сюда печень, фр-р!

– Он скоро придет.

Дядюшка Ман раздраженно цыкнул зубами, и хозяин не стал больше спорить, отдал ему всю хвостатую долю целиком. Кусок размером с дыню был глянцевым, упругим.

– Фр-р, это… ценнее всех прочих частей туши вместе взятых. Хвостатая доля такая вкусная, что дух захватывает, фр-р.

Тут же появились нож, разделочная доска, плошечки с маслом и с солью да целый тве дешевой соджу. Дядюшка сам стал резать печень – раздался хруст, не похожий на тот, с которым обычно режется мясо. Ли Пэнман впоследствии говаривал, что пить научился у тестя. Тесть, конечно, был транжирой, но хватом, японцы называли таких людей «ассари» – «легкими». Открылась дощатая дверь, и на пороге лавки возник крепкий мужчина, он привел с собой еще двоих, по виду чернорабочих. Встретившись взглядом с Дядюшкой Маном, он наклонил голову.

– И вы здесь, старшой!

– Фр-р, а ты чего пришел?

Крупный мужчина, занимавший весь дверной проем, поприветствовал Дядюшку Мана вежливо, а тот ответил небрежно.

– Ты… э-э-э… вроде как… фр-р… просил отложить это.

– А? Да ладно…

– Фр-р, я здесь завсегдатай.

– Да, да. Мы пойдем. Ешьте спокойно.

Хозяин лавки, потеряв дар речи, в замешательстве наблюдал за этой сценой. Бригадир был настоящим силачом, помыкавшим портовыми рабочими, но почему-то стушевался перед таким маленьким человечком. Впрочем, в этом мире на каждую силу находится другая сила. Дядюшка Ман обратился к хозяину, по-прежнему стоявшему с недоуменным видом:

– Фр-р, вот этого вот… оковалка, ребер, вырезки дай нам понемногу.

Мясник беззвучно все нарезал и вынес вместе с угольной жаровней, на которой лежала решетка.

– Я, как бы… обычно… выпиваю три тве соджу, но сегодня в честь нашего знакомства… возьмем два тве и поедим мяса. Фр-р.

Пэнман, изрядно выпив, улучил момент и спросил, каким образом такой карлик, как Дядюшка, смог одолеть великана.

– Фр-р, чего тут особенного. У нас, коротышек, есть свои приемы. Допустим, крупный парень, который поднаторел в ссирыме [31], кидается на меня сверху, пытаясь схватить обеими руками и повалить. Я, коротышка, ловко ныряю вниз и хватаю его за яйца. Сжимаю руку, и вот уже противник раскис. «Будешь считать меня за старшого?» Сжимаю крепче и грозно спрашиваю: «Если отпущу, станешь еще на меня кидаться?» Еще раз сжимаю напоследок, он съеживается и вопит: «Ты, ты старшой!» Фр-р, вот так я э-э-э… задал ему взбучку в порту.

В тот день Ли Пэнман под хорошую закуску с удовольствием выпил купленную Дядюшкой соджу и изрядно опьянел. Язык у него заплетался, а конечности вихлялись, словно щупальца осьминога. Дядюшка Ман обхватил его за плечи и отвел в свой двухкомнатный домик. Посреди ночи он проснулся от внезапно прилетевшего ему сильного удара по щеке. Комнату ярко освещала свеча, и тут не успевший протрезветь Пэнман почувствовал на своем горле острый нож.

– Фр-р, поганец! Откуда ты… взялся, фр-р… спишь тут!

– Ой! – раздался сбоку пронзительный женский вскрик.

Он обернулся, полуголая женщина подскочила с постели, закрыла лицо руками – мол, не знаю, как это случилось, – и, пнув дверь, выбежала из комнаты. Дядюшка, хоть и был коротышкой, обладал недюжинной силой – придавливая обе руки Пэнмана, он держал у его горла кухонный нож.

– Ты это… значит, с моей дочкой… фр-р… переспал… отвечай, женишься на ней или нет, фр-р?!

Пэнман ничего не понимал, но очень хотел жить, поэтому закивал: «Да, да, женюсь!» Услышав этот ответ, Дядюшка Ман выскользнул из комнаты. Ли Пэнман проворочался остаток ночи и, как только рассвело, завозился, собираясь уйти, но тут открылась дверь и в комнату вошел Дядюшка Ман, пропустив перед собой дочь, которая несла столик с завтраком.

– В общем, это… фр-р… раз уж так вышло… э-э-э… чего мешкать. Прямо сейчас пойду к твоему старшему брату Чхонману, все расскажу… фр-р.

Потом Дядюшка Ман стал нахваливать свою дочь: мол, бедная девочка выросла без матери, но никогда не расстраивала его, умело вела хозяйство. Сказал, что скопил денег на приданое для дочери, и молодожены смогут, не мыкаясь по углам, сразу снять одно-двухкомнатный домик в Ёндынпхо. Так Ли Пэнман неожиданно для себя взял в жены Чуан-тэк, да так и не смог признаться родным, что, будучи вдребезги пьяным, оказался одурачен тестем. А тесть потом, когда у него появился внук, спьяну признался зятю:

– Фр-р, я, как только тебя увидел, э-э-э… захотел такого зятя, фр-р. В этом сложном мире похвально… фр-р… иметь техническую специальность. Поэтому я напоил тебя и отвел к себе домой, фр-р.

Ли Пэнман снял самый крайний из скромных двухкомнатных домиков, выросших вокруг рыночного перекрестка. Только через несколько лет после рождения Хансве он стал постоянным работником депо Ёндынпхо. То есть у него ушло пять лет на то, чтобы избавиться от ярлыка стажера. Те японцы, которые окончили техническую среднюю школу, сразу устраивались инженерами-стажерами, и даже те, которые окончили только младшую школу, причислялись к техникам, проходив в учениках всего три года; корейцам же никогда не поручали ответственную работу.

Чуан-тэк оказалась весьма жизнестойкой женщиной, как и говорил Дядюшка Ман. Пэнман один-то с трудом жил на свою зарплату, а теперь ему нужно было платить аренду и содержать семью из трех человек, включая ребенка, – они еле сводили концы с концами. И Чуан-тэк стала наведываться в родную деревню. Точнее, в дом отца, но не для того, чтобы клянчить денег, а чтобы выезжать в Инчхон на рыбный рынок. Она закупала рыбу, а в пятую-шестую луну закупала в порту прямо с лодок креветок и дома солила их. Соль она мешками брала у отца. В доме всегда стоял запах рыбы. Японцы ели на завтрак жареную, тушеную, вареную рыбу, и Чуан-тэк привозила для них ставриду, кефаль, селедку, сардину, помфрета, а в сезон еще и морского карася, рыбу фугу да другие деликатесы, привозила креветок, крабов, мидий, морских петушков, устриц. Во дворе она выкопала яму под пять-шесть больших глиняных чанов – в чанах солила креветок, которых распродавала ранней зимой, когда начинался сезон заготовки кимчи. Поначалу она с кадкой рыбы на голове обходила дома в японском квартале за привокзальной площадью, потом стала принимать заказы и наняла парнишку, который с чиге [32] за спиной разносил их. А вскоре стала на рынке торговать рыбой с лотков.

Впоследствии Син Кыми, жена Хансве, начала торговать на рынке одеждой именно потому, что ее свекор Ли Пэнман частенько рассказывал о коммерческих способностях покойной Чуан-тэк. Из всех членов семьи о Чуан-тэк вспоминали, помимо Ли Пэнмана, только его сестра Магым да тесть, появлявшийся в доме по большим праздникам. Тесть приезжал раз в несколько лет, но вдруг перестал, а потом семья с запозданием узнала о его кончине, с тех пор о Чуан-тэк вспоминали только как о матери Хансве и Тусве. Чаще всего о ней говорила тетя Магым. Именно она поведала Хансве, Тусве и Син Кыми о том, как Чуан-тэк встала посреди ночи, стала есть бататы, задохнулась и умерла.

Хансве окончил железнодорожное училище и перевез семью в служебный домик, но Ли Пэнману там сразу не понравилось, он чувствовал себя неуютно, поскольку по соседству в основном жили японцы, и некоторые из них в прошлом были его начальниками. А кроме того, он очень любил дом у ивы. Это был тот самый съемный дом в конце переулка за рыночным перекрестком. Возле ворот дома росла не срубленная во время его строительства ива, и с каждым годом она становилась все раскидистей. В середине дома была терраса, на которую выходили главная и дальняя спальни, у ворот располагались туалет и маленькая комнатка, которую построили, чтобы занимавшаяся торговлей Чуан-тэк смогла разместить там работника. В этой комнате площадью в два пхёна, где работник лежа едва мог вытянуть ноги, постоянно громоздились мешки с солью, а половину двора занимала яма, в которой стояли чаны для засолки креветок. Заработав денег на торговле рыбой и солеными морепродуктами, Чуан-тэк выкупила дом. Если кто-то шел в гости, в качестве ориентира ему называли иву, и вся семья именовала этот дом «домом у ивы».

Чуан-тэк, в отличие от своего отца, обладала весьма крепким телосложением. А Дядюшка Ман, хотя и был коротышкой, легко справлялся даже с несколькими борцами или драчунами благодаря смелости и отваге. Еще он много болтал. Постоянно учил своего зятя Пэнмана драться.

– Фр-р, когда дерешься, не молчи, фр-р… это не поможет. Успех в драке наполовину зависит от языкастости. Если кто-то нападет на тебя с ножом, невозмутимо скажи: «Эй, засранец! Иди-ка лучше домой, да порежь этой штукой дыньку своим детям!» – и помни, у того, кто размахивает оружием, свободна только одна рука. Даже если противник ударом свалит тебя на землю, не сдавайся. Лежи, жди момента. Если он попытается тебя пнуть, схвати его за ногу, если попытается поднять за ворот – бодни головой. И не переставай говорить. «Сегодня не твой день. Смотрю, ты аж трясешься».

Чуан-тэк, напротив, была очень молчалива. В десять лет она уже имела рост выше отцовского, широкие плечи, длинные крепкие руки и ноги. Она была энергичней многих мужчин и ежедневно в одиночку таскала засолочные чаны. Пэнман договорился с работниками станции, и Чуан-тэк стала ездить по линии Кёнсон – Инчхон на грузовых поездах. Грузовые поезда ходили в определенное время, и она уезжала на рассвете, а возвращалась после полудня. Иногда она уезжала с пустой кадкой на пассажирском поезде, а возвращалась с полной на грузовом. Она ездила в Инчхон не ежедневно, а раз в два-три дня.

Пэнман узнал от железнодорожного рабочего об одном серьезном происшествии. Небольшой груз, как правило, подвозили на двухколесной тележке, а большой – на телеге, запряженной мулом, прямо на платформу к поезду. Однажды Чуан-тэк ждала, сложив стопкой пустые кадки для рыбы, и тут появилась телега, запряженная мулом с крепкими ногами и жесткой гривой. Возница остановился, где следовало, и подложил под колесо камень, а рабочие приготовились перетаскивать груз в вагон. Один рабочий залез на телегу, чтобы взваливать груз на плечи вставшим вокруг товарищам, как вдруг мул сделал несколько шагов и дернулся. Возница зацокал языком, натягивая вожжи, но тут раздался скрежет, одна колесная ось подломилась, телега завалилась набок, и рабочий упал под нее. Мул, естественно, в испуге подскочил и закусил удила, а обливавшийся потом возница еще сильнее натянул вожжи. Другой рабочий хотел было подложить камень под покосившееся противоположное колесо, но не успел – оно тоже не выдержало, и телега осела вниз. Часть лежавшего на ней груза сползла на землю, но то, что осталось, весило очень даже немало. Придавленный рабочий подергал ногами и затих, будто потерял сознание. В этот момент подбежала Чуан-тэк, наклонилась, сунула плечо под телегу и рывком толкнула ее вверх. И рабочие за ноги вытащили бедолагу. Человек, рассказавший Пэнману эту историю, поцокал языком:

– У твоей жены только лицо немного покраснело. Она была спокойна, как лягушка, проглотившая муху.

Ли Пэнман вполне мог себе это представить. Однажды, вскоре после свадьбы, они ночью занимались любовью в крошечной комнате съемного домика, Пэнман был сверху и уже достиг пика возбуждения. И тут сзади раздался какой-то треск, а ему на спину грохнулась дверь. Потому что подрагивавшая под ним Чуан-тэк выбила ее, в наслаждении выпрямив ноги. Пэнман мало разговаривал с женой, да и она была молчаливой, поэтому дома у них всегда было тихо, как в монастыре. А когда Пэнман принялся свои выходные дни проводить дома за изготовлением и обработкой безделушек, Чуан-тэк совсем замолчала, стала постоянно что-то жевать и начала набирать вес. Иногда вдруг, пошевелив ягодицами, выпускала газы. Тетя Магым поначалу не могла говорить об этом без смеха, мол, от невесткиного пердежа аж бумага на двери дрожала.

Ли Чисан в детстве несколько раз слышал, что его отец Ли Ильчхоль с дедом Ли Пэнманом ходили к Хангану смотреть на воду, потом об этом узнал и его сын Ли Чино. Рассказывали, что поселок Сэнмаль, как и всю прибрежную полосу Хангана, затапливало пять лет. Те, кто слышал эти рассказы, не могли поверить, неужели наводнения повторялись пять лет подряд, но семья Чисана испытала это все на себе.

В Ёндынпхо изначально была песчаная почва, и летом в ней всегда стояла вода – круглый год, за исключением зимы, эта почва хлюпала под ногами. Местные жители в шутку называли Ёндынпхо – «Берег вечного процветания» – Чиндынпхо – «Берегом вечной слякоти». Что уж говорить о временах, когда люди ходили в соломенных сандалиях, если после того, как резиновые фабрики стали выпускать рабочую обувь, дзика-таби [33], комусины [34] и сапоги, появилась шутка, что в Чиндынпхо можно выжить без жены, но не без сапог. Помимо первого, вполне пристойного, прозвания, этот район, в котором всякий дождь превращал грунтовые дороги в кашу, имел второе прозвание, похуже: Чукмару – «Размазня».

За год до того, как начались наводнения, по стране прокатилось Первомартовское движение за независимость [35]. В Ёндынпхо сходились железнодорожные ветки Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Инчхон, и через этот район столицы протекали огромные людские и грузовые потоки. Вести со всей страны доходили сюда за день-два, и слухи о том, что в центре Кёнсона и во всей провинции Кёнги одновременно начались волнения, очень быстро разнеслись по местному рынку. Не только энтузиасты, у которых бурлила кровь, но и любители поглазеть направлялись пешком по мосту через реку Ханган в центр Кёнсона, встречались с родственниками и друзьями, а по возвращении подтверждали достоверность слухов, рассказывали, что слышали и видели. За те десять лет, которые Пэнман прожил в Ёндынпхо, Корея пала, но партизаны не прекратили борьбу. Они вступали в перестрелки с японскими солдатами, закладывали бомбы, но в итоге попадались и погибали или кончали с собой, оставляя согражданам глубокие болезненные воспоминания. Сезоны сменяли друг друга, и эти воспоминания утихали, тонули в наплыве обычных, ничем не примечательных дней. То же происходило с природными бедствиями. Ежегодно летом, словно по графику, вода затапливала берега Хангана.

Ранним летом, в пятую-шестую луну, люди вспоминали о существовании сезона дождей и начинали беспокоиться о сохранности своего жилья. Бывало, Ли Пэнман, вернувшись с работы, после ужина брал за запястье своего сына Хансве и вел на берег реки, где уже вечерело. В воде отражался закат, преломившийся вдали от гор Намсан и Пукхансан, и на западе, за островом Сонюдо, небо было окрашено в алый цвет. Сэккан – протока реки Ханган – отделяла Ёндынпхо от острова Ёидо и впадала обратно в основное русло напротив паромного причала Янхва, а ручей Анянчхон ограничивал район с другой стороны и впадал в Ханган перед Ёмчханом. Почти все противоположное побережье от Мапхо до Ёнсана было песчаным. Если небо то хмурилось, то прояснялось и моросило все чаще, значит, начинался сезон дождей. Хансве чувствовал себя комфортно и спокойно, засыпая и просыпаясь под стук капель, падавших со стрехи, этот шум не только не мешал, но даже помогал ему заснуть.

В ту ночь гроза гремела так, словно земля и небо пытались поменяться местами, и до самого утра сверху лились, заполняя пространство, толстые струи дождя. Ли Пэнман, выходя на работу, с тревогой посмотрел на небо, в ветреную погоду ему нечем было прикрыться. Зонтиками из промасленной бумаги пользовались только японские женщины, а дождевых плащей еще не было. В те времена защититься от дождя помогали бамбуковые шляпы и соломенные накидки.

Хансве было восемь лет, а Тусве – шесть. Хансве пошел в начальную школу только в десять, а до того играл с соседскими ребятишками или, если мама уходила торговать, присматривал за братом. Чуан-тэк в детях души не чаяла, и в снежные, дождливые, ветреные дни оставалась с ними дома. Именно поэтому Хансве очень любил ненастные дни – они проводили их вместе с матерью, а та, конечно, подавала завтрак, обед и ужин да в придачу до самого прихода отца баловала их и себя разными вкусностями. Жарила оладьи с гаоляном и картошкой, запекала или пропаривала кукурузу и бататы, пропаривала тыкву, втайне от отца молола клейкий и неклейкий рис и делала из рисовой муки инджольми и чольпхён [36]. А Пэнман, не знавший об этом, недоумевал, почему дети за ужином едва осиливают по несколько ложек еды, беспокоился, не заболели ли они, щупал им животы, трогал лбы. Хансве хранил молчание, соблюдая данное матери обещание, а вот Тусве иногда проговаривался:

– Ну мы же ели тток.

Ли Пэнман кивал, мол, так он и знал, а потом говорил жене:

– Ты совсем небережливая. Разве можно эдак вести хозяйство? Боюсь, соседи станут судачить. В будний день осталась дома, перевела рис на тток для себя и детей.

Чуан-тэк, молча сидя напротив него, запихивала в рот ложку риса с горкой и делала вид, что никак не может ответить. И косилась на Тусве.

Не желавший долее ругаться Пэнман уходил в дальнюю спальню и погружался в работу над своими безделушками.

– Вот возьму и выкину все его железки! – Бормотала Чуан-тэк, не заботясь о том, слышат ли ее дети.

В тот день был какой-то невероятный дождь. Он не прекращался ни на мгновение, лил и лил всю ночь напролет как из ведра. Их дом стоял в переулке, в который почти не светило солнце, и оттуда трудно было разглядеть, что происходило в мире. Чуан-тэк разозлилась, что муж в такой день не остался дома, а как ни в чем не бывало отправился на работу, и проворчала:

– Упрямец! Где он будет искать свою семью, если дом смоет вместе с нами?..

Как она сказала, так и случилось. После обеда дождь продолжил лить, а небо стало еще чернее, и Чуан-тэк, преисполнившись решимости, подтащила к дому пустой чан, взгромоздила на него бревно и залезла на крышу. Она осторожно, стараясь не разбить черепицу, подползла к коньку крыши, привстала, высунулась вперед и увидела ужасную картину. Их район располагался повыше рынка, и до переулка потоп еще не добрался, но вокруг все было залито грязной водой. Изредка пробиравшимся туда-сюда людям вода доходила до колен. Если бы вода продолжила прибывать, Чуан-тэк оказалась бы заперта с детьми в переулке. Она быстро спустилась с крыши и сказал Хансве:

– Я выйду ненадолго, а ты оставайся здесь и следи за братом.

Чуан-тэк добралась от переулка до большой дороги рыночного перекрестка – вокруг виднелась лишь грязная вода. Творился полный хаос: то с одной, то с другой стороны появлялись звавшие своих близких люди с вьюками на головах. Если взрослым вода доходила до колен, то детям – уже до животов. И вполне могла подняться выше детского роста.

Возвращаясь домой, Чуан-тэк додумалась, где можно переждать наводнение. На какой-нибудь возвышенности. Две возвышенности были поблизости, а еще одна – возле работы мужа. Подальше имелись более безопасные, по ее мнению, места, однако был велик риск застрять на полпути к ним и попасть в беду, если бы вода еще поднялась. Ей следовало позаботиться о двух своих детях. Оба ближайших безопасных места располагались к северо-востоку – первым из них была деревня гончаров Онгималь, где Чуан-тэк покупала чаны для засолки креветок. Там находились две гончарни да с десяток домов. Только потом, когда Хансве пошел в среднюю школу, у начала деревни появилась церковь, а на деревенском холме выросло множество новых домов с черепичными крышами. За этим холмом, ближе к побережью протоки имелся еще один холм, повыше, – так называемая Священная горка, на которой росло несколько старых деревьев гингко. Вторым безопасным местом являлся холм у паромного причала Панхагот, к югу от рыночного перекрестка в направлении деревни Сингиль-ри. Неподалеку от холма, на берегу протоки Сэккан, торчал среди других валунов Валун духов – там, на протоке была глубокая заводь, в которой в летнее время порой тонули прибегавшие искупаться дети. Чуан-тэк подумала, что под тот холм в любой момент могла хлынуть вода из протоки, и идти к нему было опасно. А возле депо, где работал ее муж Пэнман, находился холм Вондансан, и именно туда Пэнман, вероятно, направился бы, если бы не смог добраться до дома.

Чуан-тэк решила двигаться в сторону деревни Онгималь и велела детям выходить. Она поискала что-нибудь плавучее, но не обнаружила ничего, кроме большой деревянной кадки. К счастью, у кадки были ручки, она привязала к одной из них веревку и потащила кадку по переулку, в который уже начала затекать вода. Кадка пошла гораздо легче, заскользив по воде. Со всех сторон люди шли в выбранных ими направлениях сквозь воду. Чуан-тэк вела за собой двоих детей – кое-где было помельче, а в некоторых местах довольно глубоко, – и вдруг в одном таком месте Тусве вскрикнул и упал в стоявшую ему по грудь воду, но Чуан-тэк успела схватить его за запястье и поставить на ноги. Наглотавшийся грязной жижи Тусве закашлялся и разревелся. Она посадила Тусве себе на спину, а Хансве велела схватиться за кадку. С малых лет Хансве с конца весны до начала осени ходил в компании соседских ребятишек играть на протоку и научился плавать по-собачьи. Держа кадку перед собой, он время от времени отрывал ноги от земли и с удовольствием бултыхал ими в воде.

Когда мать и двое ее сыновей добрались до подножия холма деревни Онгималь, там уже толпились другие люди. Все поднялись к гончарне. На холме повсюду валялись разбитые глиняные чаны, под навесом, державшимся на столбах, стояли две печи с торчавшими вверх трубами – так выглядела гончарня. Навес имел форму буквы «П» и был довольно длинным, так что под ним смогло укрыться немало людей. Дождь не сдавался, продолжал лить весь день, и стемнело раньше, чем обычно. Ли Пэнман, конечно, не дал о себе знать и к семье не присоединился. Но в таком хаосе это не удалось бы даже самому сильнейшему в мире силачу.

Работники гончарни решили помочь пострадавшим и разожгли костры. Давно пора было ужинать, поэтому они на всех приготовили у себя в деревне рисовые колобки. Беженцев – старых и малых, мужчин и женщин – было около тридцати, а вместе с работниками гончарни набралось около сорока человек. Вода понемногу поднималась и подбиралась все ближе к холму. Всю ночь люди просидели, привалившись друг к другу, а когда занялся мутный рассвет, посмотрели вниз и обнаружили, что они отрезаны от мира. Вокруг них было бескрайнее море. Вода залила все, кроме вершины холма. Она неслась по протоке с бешеной скоростью, выплескиваясь из берегов. Чуан-тэк смогла распознать свой район по выступавшим над разливом черным крышам. На севере виднелась Священная горка с росшими на ней деревьями гинкго, да на западе, на месте заводского района торчало несколько труб – трудно было постичь масштаб бедствия. В тот день Чуан-тэк совершила кое-что, что сделало ее легендой.

Из-за дождя, продолжавшегося уже трое суток, все низины вдоль Хангана оказались затоплены. После обеда дождь как будто стал стихать, но мимо холма все так же текла пузырившаяся грязная вода. По воде плыли, качаясь, смытые дома и деревья, сундуки и разный хлам. Беженцы в тревоге смотрели на все это с холма. Вдруг Чуан-тэк, которой в голову пришла одна мысль, отправилась в гончарню и принялась там что-то искать. А потом спросила хозяина гончарни:

– Нет ли тут толстой веревки?

– А вам зачем?

Она вяло усмехнулась и ответила:

– Столько всего ценного проносится мимо, хочу что-нибудь выловить.

– Как бы не случилось несчастья. Вы хоть по-собачьи плавать-то умеете?

Чуан-тэк снова усмехнулась:

– Я же из Чемульпхо, нам море заменяло двор.

Хозяин заинтересовался и ловко сплел из трех тонких веревок толстую, а потом еще одну. Чуан-тэк зашагала вниз по склону, но хозяин догнал ее и протянул ей какой-то моток:

– Возьмите этот невод, мы пользовались им для ловли рыбы.

Чуан-тэк взглянула на сеть и обрадовалась:

– Это как раз то, что нужно!

Хозяин и два работника гончарни пошли вслед за Чуан-тэк, и та один конец веревки обвязала вокруг своей талии, а второй отдала работникам.

– Вытаскивайте, когда скажу!

Чуан-тэк подошла к кромке суши, пригляделась и без колебаний прыгнула в воду – веревка потянулась за ней. Она заприметила кучку арбузов, подплыла к ним, захватила несколько штук неводом и крикнула. Ненадолго выбралась на берег, прыгнула обратно в воду, наловила дынь, огурцов и снова выбралась на берег. Она быстро приспособилась и стала хватать все, что попадалось под руки. Поймала какую-то доску, стропило и даже вязанку дров, унесенную с чьего-то двора. И тут мимо проплыли две свиньи, отчаянно дрыгавшие ногами. Одна была размером почти с Чуан-тэк, а вторая – вполовину меньше. Чуан-тэк подплыла к ним, большой накинула на голову веревочную петлю, а маленькую обхватила за шею рукой. Крикнула. Работники стали звать на помощь, и стоявшие вокруг мужчины и женщины сбежались к ним и тоже ухватились за веревку. Большая свинья, обретя, как ей показалось, путь к спасению, задрыгала ногами и была благополучно вытащена за веревку на берег, Чуан-тэк, которая, держа одной рукой маленькую свинью, гребла второй рукой и ногами, также была вытащена за веревку. В тот вечер люди вдоволь наелись не только арбузов и дынь, но и мяса, приготовленного в гончарной печи. Эта история, превратившаяся в легенду, многие годы передавалась жителями деревни из уст в уста. Мол, одна женщина – по имени Чуан-тэк, – которая очень хорошо плавала и была настоящей силачкой, вытащила из воды несколько десятков свиней.

Рассказывали и другую историю. О том, как Чуан-тэк добралась до железнодорожного депо, чтобы спасти своего мужа Ли Пэнмана. Эта история, которую тетя Магым поведала сыну Чуан-тэк Ли Ильчхолю, потом через ее внука Ли Чисана дошла до ее правнука Ли Чино.

Ли Пэнман в первый день наводнения вышел, как обычно, на работу. Почти все руководители-японцы не вышли, явились лишь некоторые инженеры, начальники отделов, постоянные работники, сдельщики да чернорабочие. Инженер токарного цеха Мацуда-сан забеспокоился, как бы не затопило энергоустановки и токарные станки. Но тяжелое оборудование было никак не сдвинуть. Придя в депо, люди сразу принялись сооружать у входа временное заграждение из мешков с песком. Когда вода стала прибывать, они довели это заграждение до высоты человеческого роста. Депо стояло на возвышенности, и, чтобы его залило, весь город должен был уйти под воду. Когда во второй половине дня вода поднялась до двух третей высоты наспех сооруженного заграждения, люди поняли, что надо спасаться. Они собрались отступать к станции Ёндынпхо, поскольку она располагалась на невысоком холме, у начала перевала Кочхумаль. Для станции специально было выбрано место повыше, чтобы ландшафт помогал локомотивам трогаться и тормозить. От депо к станции вели рельсы, и было решено проехать по ним, прицепив к локомотиву три пассажирских вагона. Несколько работников надумали остаться и присмотреть за депо, вместе с ними остался и Ли Пэнман. Когда состав, в который забрались люди, осторожно тронулся, рельсы уже без следа скрылись под водой. Но пассажирские вагоны были высокими, так что вода доходила только до их подножек. В депо осталось около десяти человек. Они условились, что, если вода поднимется, заберутся на крышу, но не покинут депо, и тут заграждение из мешков с песком обрушилось с одной стороны – поток хлынул внутрь. Ли Пэнман и его товарищи поднялись по пожарной лестнице на крышу. Шифер крыши лежал на деревянной обрешетке, и люди, собравшись вместе, рисковали провалиться, поэтому они рассредоточились и расселись вдоль стрехи. Они насквозь промокли под дождем и могли не вынести ночного похолодания, хотя было лето. Один человек, хорошо знавший окрестности, предложил перебраться на холм Вондансан, где находился городок железнодорожников. Холм был недалеко – иногда они обедали там в тени деревьев принесенной в коробочках едой. Но было неизвестно, насколько глубока вода, а идти наобум не следовало, к тому же уже темнело. Люди провели ночь под дождем. Боясь умереть во сне от переохлаждения, пели песни и хлопали друг друга по щекам. Они досидели в обнимку до следующего дня, голодные и уставшие, и, к счастью, дождь утих, однако вода продолжала прибывать. К полудню дождь зарядил снова, как вдруг кое-кто появился из сизого тумана.

Чуан-тэк, вытащив на берег свиней, продолжила активничать: выбрала из всего выловленного доски, стропила и прочее отлетевшее от разрушенных домов и, связав все это веревкой, смастерила плот. Она взяла длинную палку, спустила плот на воду и поплыла в сторону депо искать мужа. Она прыгнула не в стоячую воду, а в бурлящий поток, и кто-то должен был ее остановить. Но с тех пор, как Чуан-тэк стала искать веревку, до тех пор, как она вытащила свиней, все лишь наблюдали за ее безмолвным проворством, никто не заставил бы эту женщину поменять решение. Плот стрелой полетел в направлении деревни Тансан-ри. Чуан-тэк так резко и быстро тыкала в воду палкой, что казалось, будто она танцевала. От депо виднелась только крыша, и Чуан-тэк причалила именно туда, где сидели люди, а потом перевезла их всех на холм Вондансан. В депо оставалось около десяти человек, а плот едва выдерживал двоих-троих, так что она должна была десять раз сплавать туда-сюда. На Вондансане, где имелись немногочисленные дома и молельня, уже нашли убежище другие пострадавшие, там можно было разжечь костер и даже раздобыть еды. Как бы то ни было, в тот день Чуан-тэк спасла несколько жизней. Через день вода почти полностью сошла, и Чуан-тэк с Ли Пэнманом пешком дошли до деревни Онгималь, забрали детей и благополучно вернулись с ними в дом у ивы. Ли Пэнман не комментировал удивительные легенды, связанные с его женой, все больше отмалчивался, но однажды раздобрился и коротко сказал своему внуку Ли Чисану:

– Твоя двоюродная бабушка часто болтает впустую.

Ли Пэнман назвал свою сестру Магым болтушкой, но Ли Чисан всегда отмечал, что его совершенно не устроил ответ дедушки. Если рассказ о том, как Чуан-тэк вытащила свиней, был правдой, почему должен был оказаться ложью рассказ о том, как обладавшая такими способностями женщина смастерила плот, проплыла на нем по все поднимавшейся воде и спасла с десяток человек. Если бы это не было правдой, с чего бы вдруг с началом наводнения 1925 года – года Ыльчхук [37] – заговорили о появлении Чуан-тэк, которая к тому времени давно умерла.

Тетя Магым, которая с детства отличалась разговорчивостью, рассказывала много историй, но те из них, которые касались Чуан-тэк, похоже, имели под собой основания. Наводнение года Ыльчхук было последним из наводнений, обрушивавшихся на Кёнсон пять лет подряд, и самым сильным из них – Чуан-тэк уже покинула этот мир, а тетя Магым, приехавшая устраиваться на текстильную фабрику, взяла на себя заботу о двоих детях оставшегося вдовцом брата. И вроде бы во время бедствия в городе снова появилась Чуан-тэк. Через пять лет после самого первого наводнения.

По воспоминаниям Ли Магым можно было восстановить события пяти лет, предшествовавших наводнению года Ыльчхук. Люди, пережившие первое наводнение, взяли за правило с июня готовиться к началу сезона дождей. Запасались промасленной бумагой, делали для родных и близких соломенные накидки, сооружали разные конструкции, которые могли спасти от дождя и наводнения. Кто-то пристраивал балки на крыши строений, стоявших буквой «Г» или буквой «П», и делал дощатый настил, чтобы сидеть на нем в непогоду, кто-то в широком дворе возводил высокую беседку, наподобие смотровой. Конструкция, которую Ли Пэнман, слывший мастером на все руки, соорудил в своем дворе, оказалась лучшей в окрестностях. Не зря они называли свой дом «домом у ивы», именно к иве Пэнман перекинул толстые балки от крыши маленькой комнатки, построенной у ворот. Над этими балками он поперек закрепил стропила, настелил доски. Получилось что-то вроде небольшого укрытия, в котором могли разместиться двое взрослых и двое детей. И по прошествии многих лет Хансе и Тувсе, вспоминая укрытие, утверждали, что это был лучший на свете штаб. Вода поднималась ежегодно, но на следующий год после первого наводнения дошла только до террасы дома. Рынок, конечно, оказался затоплен. Строительство дамб возле Ёндынпхо и Ёнсана началось в 1921 году – году Синю – и закончилось в год смерти Чуан-тэк. Так и осталось неизвестным, переехала тетя Магым к своему брату до смерти Чуан-тэк или после. Раз тетя Магым свидетельствовала, что Чуан-тэк умерла, съев два десятка вареных бататов, значит, она тогда уже должна была жить в доме брата, однако, по словам Ли Пэнмана, это все тоже было пустой болтовней. Пэнман рассказывал, что Чуан-тэк умерла вовсе не от несварения желудка, а от осложнений во время третьей беременности – умерла вместе с нерожденным ребенком, и он несколько дней не ходил на работу, сидел с Хансве и Тусве. А следовательно, тетя Магым приехала в Ёндынпхо после смерти Чуан-тэк. Судя по тому, что тетя Магым отчетливо помнила наводнение года Ыльчхук, она в то лето присматривала за оставшимся без хозяйки домом брата. Японское генерал-губернаторство, которое отчаянно ругали в 1920 году – году Кёнсин, – в срочном порядке занялось защитой Кёнсона от наводнений и наспех построило дамбы, не переждав даже очередного наводнения. Работы были выполнены меньше чем за год, но, очевидно, как попало. Как и в прочие годы, в 1925 году ливни случились дважды, и наводнения последовали одно за другим. В начале июля пришел первый тайфун, и не успела после него спасть вода, как на западное побережье обрушился второй тайфун: вода стала прибывать с верховья Хангана, затопила низинные районы Кёнсона, а также Коян, Кванджу, Янджу, Капхён, Сихын, Кимпхо, Янпхён, снесла наспех построенные дамбы и, смешавшись с грязью, залила Ёнсан, Мапхо, Ёндынпхо.

Семья Ли Пэнмана, которая каждый год страдала от наводнений, два-три дня разгула стихии проводила в укрытии, державшемся на иве. В тот год с началом сезона дождей Пэнман, как обычно, затащил в укрытие кувшин с питьевой водой, выстелил крышу соломенными матами, прикрепил их веревками. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в третий класс начальной школы, а одиннадцатилетний Тусве – во второй. Когда зарядили дожди, детей стали отправлять из школы домой сразу после переклички. Наверное, тетя Магым переехала в дом своего брата в Ёндынпхо весной того года. Потому как Чуан-тэк скончалась предыдущей зимой. Ли Пэнман провел ту тяжелую зиму, заботясь о сыновьях. Поначалу он не обращался к сестре за помощью. Ли Магым, когда скончалась ее невестка, приехала в Ёндынпхо вместе с младшим из трех братьев, Симманом, – они сидели у гроба, помогали с похоронами. Старший из братьев, Чхонман, не смог приехать, потому что отплыл на судне в Хэджу. Ли Магым, прослышав, что ее соседка-ровесница устроилась в Ёндынпхо на текстильную фабрику, задумалась, не настал ли и ее час? Она решила отправиться в Ёндынпхо, чтобы помочь овдовевшему брату с домашними делами, а заодно попытаться устроиться на текстильную фабрику. Когда Магым приехала, Ли Пэнман внешне не проявил никаких эмоций. Однако, получив зарплату, купил отрез ткани и заказал для сестры в швейной мастерской новую одежду.

Весной 1925 года, когда приехала тетя Магым, Хансве и Тусве, по словам взрослых, были уже вполне сознательными мальчишками и могли кое-что делать самостоятельно. В тот день, как только полил дождь, мальчишек отпустили из школы, а Ли Пэнман пораньше ушел с работы, так что вся семья преспокойно собралась дома. После обеда в низинных районах стала скапливаться вода, тогда Магым сварила риса втрое больше, чем обычно, и после ужина накатала рисовых колобков. Еще в состав сухпайка вошел заранее подсушенный и завернутый в бумагу рис, что, бывало, пригорал ко дну кастрюли. Когда вода начала затекать в их переулок, семья осталась в комнате, решив, что вполне можно подождать, пока потоп не доберется до террасы. Вода несколько раз при наводнениях затекала в переулок, но поднималась взрослым только до бедер, поэтому Пэнман и его домочадцы с тревогой наблюдали, как она заливала двор, но не торопились забираться в укрытие. После двух-трех ясных дней дождь возобновился, вот тогда уже кое-где обрушились дамбы, и вода разом затопила всё Ёндынпхо. Затопила их террасу и поднялась до пояса. Семья Ли Пэнмана забралась наконец в укрытие и провела там бессонную ночь, а вода тем временем продолжала прибывать. Четыре человека, съежившись, сидели в темноте, не в силах заснуть под грохот грозы. Раз вода покрыла их двор, затопила террасу, главную спальню и дальнюю спальню, значит, в окрестностях находившегося гораздо ниже рыночного перекрестка она стояла выше человеческого роста.

Всю ночь дождь лил не переставая, вода прибывала. Как впоследствии сообщили, дамбы обрушились и вся равнинная территория Ёндынпхо оказалась затоплена, да так, что крыш домов было не видно, и даже в районе вокзала, построенного на возвышенности, уровень воды достигал трех метров. Незатопленным остался только холм Вондансан, где располагался городок железнодорожников. Именно на этот холм, как говорили, несколько лет тому назад Чуан-тэк перевезла на плоту работников депо. Среди ночи, когда вода стояла еще не так высоко, кто-то постучал в ворота дома. По словам тети Магым, пробираться через залившую двор воду и открывать ворота было некому. Ли Пэнман дремал, но тут вдруг встрепенулся Хансве:

– Тетя, это мама пришла!

Тетя Магым, растерявшись, воскликнула:

– Ой! Тогда надо открыть ей ворота.

И только потом вспомнила, что ее невестка покинула этот мир.

– Да нет там никого. Это ветер.

– Я видел маму во сне, она обещала прийти.

Раздался треск, ворота распахнулись, и во двор прошлепала по воде Чуан-тэк в бамбуковой шляпе и в накидке из соломы осоки, посмотрела вверх на укрытие.

– Эй, золовка! Чего там сидишь, слезай быстрее с детьми вниз!

От окрика Магым пришла в себя. Сначала Хансве спустился к матери, потом Тусве, а Ли Пэнман продолжал спать, похрапывая.

– Брат, просыпайся скорее, за нами пришла твоя жена!

Тут уж Пэнман проснулся, помог спуститься сестре, а следом враскорячку слез сам. Вся семья забралась на плот, который ожидал в переулке, и Чуан-тэк, встав сзади, принялась отталкиваться от земли шестом, зигзагами вывела плот из переулка в море, разлившееся, как можно было догадаться, на месте рыночного перекрестка. Вода прибывала, и плот довольно сильно качало. Как бы то ни было, плот, подпрыгивая и скрипя, быстро двигался на юго-запад и через несколько минут достиг холма Вондансан. Вроде бы Чуан-тэк высадила своих близких на холм, запрыгнула обратно на плот и скрылась в темноте. Но Ли Пэнман потом рассказывал эту историю совсем по-другому.

Пэнман утверждал, что тетя Магым с детства имела привычку витать в своих фантазиях и зачастую принимала эти фантазии за факты. Говорил, что в тот день в депо из-за приближения тайфуна всем сотрудникам посоветовали перебраться вместе с семьями в городок железнодорожников. Вернувшись с работы домой, он отвел Магым, Хансве и Тусве в этот городок, там семья провела три дня в Доме собраний, а когда вода спала, вернулась домой. Проблема заключалась в том, что не только тетя Магым помнила о помощи Чуан-тэк, Хансве тоже твердо верил, что мама приходила к ним. К тому же Хансве рассказывал, как мама угостила их аппетитным фасолевым ттоком, от которого шел густой пар. Они ели его не на плоту, мама потом появилась снова, вызвала Хансве с младшим братом из Дома собраний и покормила под дождем. Хансве даже утверждал, что мама сказала:

– Обещаю каждый день приносить вам тток, пока вы здесь.

Тетя Магым, прищурившись, строго-настрого наказывала при отце ничего подобного не болтать, но Хансве забывал и на радостях проговаривался. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в младшую школу и уже вполне понимал, что к чему, поэтому впоследствии его жена Син Кыми и сын Ли Чисан наполовину поверили ему. Тусве, который был на два года младше брата, занял сторону отца, но его мнением можно было пренебречь, потому что он, даже став взрослым, не особо интересовался, как обстояли дела дома. Он примкнул к коммунистам и, когда не сидел в тюрьме, бегал от японской полиции.

А вот тетя Магым и Хансве в полном согласии сочинили о Чуан-тэк несколько легенд. Магым, даже рассказывая, как судьба свела ее с мужем, не забывала упомянуть о Чуан-тэк. Магым хотела устроиться на текстильную фабрику и, если объявлялся набор работниц, просила Ли Пэнмана похлопотать за нее или покупала на скопленные деньги косметику в подарок жене мастера, но все было напрасно. Она неизменно получала отказ. Разве не следовало ей окончить начальную школу? Не лучше ли было бы в ее самом что ни на есть брачном семнадцати-восемнадцатилетнем возрасте выйти замуж, чем попасть на фабрику? Однажды, выслушав на очередном собеседовании эти унизительные вопросы, она в слезах вернулась домой и увидела во дворе Чуан-тэк, которая толкла в ступке рис.

– Ой, невестка, что это вы тут делаете?

Чуан-тэк продолжила, трясясь всем своим дородным, как и прежде, телом, стучать пестиком.

– А ты не видишь? Готовлю тток для Хансве и Тусве.

– Брат рассердится, если мы приготовим тток в будний день, давайте просто сварим рис.

В ответ на эти слова Чуан-тэк усмехнулась, но не бросила свое занятие.

– Натолку муки, пока не пришел этот упрямец, да пойду, а ты, золовка, сделаешь тток.

Магым пошла в комнату переодеться, а когда вернулась, невестки уже и след простыл. Только в ступке осталась мелкая белоснежная мука. В тот день тетя Магым приготовила тток прежде, чем рис. Дети вернулись из школы и впервые за долгое время налопались фасолевого ттока, который обычно видели только по праздникам. Тетя Магым поспешила, пока брат не пришел с работы, зачистить следы преступления, сварила твенджан-ччигэ [38] и пожарила рыбу, накрыла стол, а дети сделали вид, что поужинали раньше. На следующий день Магым от скуки прилегла днем поспать, а когда проснулась, на краю террасы сидела Чуан-тэк.

– Золовка, нам надо кое-куда пойти.

Магым последовала за Чуан-тэк и оказалась у начала рынка. Двое мужчин – один средних лет, другой молодой – сооружали пристройку. Устанавливали деревянные опоры, укладывали стропила для крыши – получался магазинчик, примыкавший к дому со стороны улицы. Ли Магым огляделась вокруг, но Чуан-тэк, которая привела ее на рынок, исчезла. Магым ходила из стороны в сторону, пока не услышала голос молодого плотника:

– Отойди! Мы тут работаем, а ты мешаешься!

– Хотела узнать насчет ремонта нашего дома… – выпалила Магым, хотя никто ее не заставлял, и плотник постарше ответил:

– Ты, наверное, имеешь в виду дом у ивы в том переулке? Недавно одна женщина говорила с нами про ваш дом.

Потом он сказал молодому:

– Сходи туда, взгляни на состояние дома. Мы сможем приступить к работе завтра утром.

Магым привела плотника к иве и сказала, словно заранее все продумав:

– Наш дом затапливает каждое лето, в нем уже целого места не осталось. Потолки протекают во всех комнатах, некоторые опоры покосились.

Молодой плотник покивал.

– Больше половины домов разрушилось, а вашему повезло. Ну, давайте поглядим.

Он изучил покосившиеся несущие опоры, которые стояли на каменных основаниях, обстучал внутренний каркас, осмотрел протекавшие потолки. Вернувшемуся с работы брату Магым сообщила, что во сне ей явилась Чуан-тэк и велела заняться ремонтом дома, и этот ремонт начнется с завтрашнего утра, но Пэнман не выдал ни отрицательной, ни положительной реакции. На следующий день он просто дождался плотников, обсудил с ними объем, а также стоимость работ и с небольшим опозданием отправился в депо. Ремонт дома продолжался десять дней, и все это время Магым готовила для плотников, которые оказались отцом и сыном, обеды и закуски. Между ними установились добрые отношения, и отец предложил Пэнману отдать Магым замуж за его сына. Получалось, брак организовала оставившая этот мир Чуан-тэк, но об этом нельзя было говорить, и Магым поделилась своей историей только с двумя людьми. Конечно, с изначально стоявшим на ее стороне Хансве, то есть Ли Ильчхолем, а впоследствии и с его женой Син Кыми. Чуан-тэк иногда являлась Магым и Ли Ильчхолю, и они вместе с Син Кыми шепотом обсуждали то, что с ними троими происходило.

В те времена, когда Ли Ильчхоль только начал работать на грузовом поезде кочегаром при помощнике машиниста, в одиннадцатую луну, в невероятно снежную ночь с ним случилась одна история. Машинист смотрел вперед, ухватившись за рукоятку реверса и кран, соединенный с тормозным клапаном, помощник машиниста кидал в топку уголь с учетом ландшафта и скорости, а Ли Ильчхоль сидел на корточках в угольном бункере за машинным отделением и разбивал куски угля. Для повышения теплоотдачи бурого угля к нему примешивали угольную смолу, поэтому на морозе он смерзался, и его приходилось колоть, чтобы легче черпался лопатой. Длинным железным штырем, заостренным на конце, уголь кололи, словно лед. Когда поезд ускорялся или поднимался в гору, помощник машиниста и кочегар по очереди кидали лопатой уголь в топку, а когда поезд шел по равнине, кочегар мог, наколов угля про запас, кидать его пореже. Тем временем машинист с помощником успевали передохнуть. Ли Ильчхоль в дождевом плаще сидел под снегом в бункере без крыши и колол уголь. Он не мерз, наоборот, за изнурительной работой мучился от жары и жажды, поэтому рядом с собой держал бадейку объемом два тве, которую обычно вместо воды наполнял придававшей бодрости макколи [39]. Он делал глоток из бадейки, когда хотел пить, и возвращался к работе. Снегопад все усиливался. Ли Ильчхоль, подняв железный штырь, обрушил его на очередной кусок угля, и тут в темноте пронеслась мимо густая пихтовая роща. Ли Ильчхоль, который хорошо ориентировался на местности, знал, что за рощей начинался подъем. Если на подъеме не подбрасывать постоянно уголь, поезд может, потеряв силу тяги, остановиться, а потом покатиться назад, и тогда только через десятки ли получится вновь направить его вперед. Ли Ильчхоль глянул – машинист с помощником дремали, скрючившись на сиденьях. Бросив штырь, он кинулся к топке, но тут какая-то черная фигура преградила ему путь, открыла раскаленную топку и взялась за лопату. Она, словно танцуя, поворачивалась назад, зачерпывала уголь, кидала его вперед, в топку. Когда Ли Ильчхоль начинал работать в машинном отделении, его перед каждым отправлением поезда по часу тренировали кидать уголь, а эта невесть откуда взявшаяся фигура орудовала лопатой лучше любого кочегара. Ли Ильчхоль сразу понял, что это была Чуан-тэк. В повседневном виде – с полотенцем на голове и в штанах-момпэ. Ли Ильчхоль, опомнившись, схватил лопату и стал помогать Чуан-тэк, но тут проснулся помощник машиниста.

– Ничего себе! Мы чуть назад не покатились!

Помощник машиниста принялся лихорадочно кидать уголь, а Ильчхоль вернулся в бункер. Проснулся машинист, на подъеме увеличил давление пара, и поезд с усилием перевалил через гору.