Ли Ильчхоль стал членом Центрального комитета Всекорейского совещания профсоюзов, заместителем руководителя отделения отраслевого профсоюза в Ёндынпхо, а руководителем стал друг его младшего брата Ан Тэгиль. В руководство Всекорейского совещания профсоюзов в Сеуле вошли бывшие члены Группы воссоздания партии и «Кёнсонкома». Ведь именно они со второй половины 30-х годов последовательно боролись против японцев. За шесть месяцев, минувших после Освобождения, народ создал по всей стране народные комитеты, создал Всекорейское совещание профсоюзов и Всекорейский союз крестьянских объединений, получив недолгий опыт построения в соответствии со своими надеждами демократического общества и независимого государства. Скорое крушение этих надежд из-за американской оккупации преподало корейскому народу урок по истории и законам общественного развития. Со временем народ стал испытывать все большее давление, притеснение со стороны прояпонских сил, захвативших политическую власть при поддержке американской администрации, но не испугался. Правые политики сначала не проявляли интереса к созданию рабоче-крестьянских организаций и осознали значимость таких организаций, только когда из-за проблемы с резолюцией Московской конференции [116] возник конфликт между сторонниками и противниками опеки. Спешно основали молодежное объединение под названием Всекорейский молодежный союз по скорейшему достижению независимости Кореи, понабрали беглецов с Севера и безработных в такие правые молодежные объединения, как Северо-западная молодежная лига. Руководствуясь правой антикоммунистической логикой, стали создавать марионеточные рабочие организации с целью разрушения рабочего движения, направляемого Всекорейским совещанием профсоюзов. Подобные будто бы рабочие организации формировались не ради рабочих. По мере того как агрессивные правые молодежные объединения разрушали профсоюзы, подчиненные Всекорейскому совещанию, правые политики, расширяя влияние, заменяли их собственными, подконтрольными Всекорейскому рабочему союзу по скорейшему достижению независимости Кореи. Правые рабочие организации создавались при активной поддержке владельцев предприятий, предпринимателей, руководителей. Финансирование этих организаций по преимуществу осуществлялось Военной администрацией, предпринимателями и Корейской демократической партией Ли Сынмана.

Была середина апреля 1946 года. В актовом зале Управления железных дорог собрались члены Центральных комитетов действовавших в Ёндынпхо отделений отраслевых профсоюзов железнодорожников, текстильщиков, электроработников, печатников, металлургов, и не только. Они готовились к первому после Освобождения празднованию Первомая. В собрании принимало участие более двухсот человек, и все они были не простыми рабочими, а мастерами, техниками, деятелями профсоюзов. Кто-то с трибуны зачитывал письменное обращение к лидерам сформированного в феврале Временного народного комитета Северной Кореи Ким Ир Сену и Ким Тубону и лидерам южнокорейского левого Демократического национального фронта Ё Унхёну, Хо Хону, Пак Хонёну. В те же дни южнокорейский правый лагерь учредил Национальное собрание по скорейшему достижению независимости Кореи и избрал Ли Сынмана его председателем, а Ким Гу – заместителем председателя. Когда обращение было зачитано до конца и слушатели дружно зааплодировали, вдруг раздался грохот, и в зал через переднюю и заднюю двери ворвались молодые люди. Они расколотили стекла на дверях. На головах у них были белые повязки, в руках – дубинки, кирки и палки, а то и острые серпы. Молодых людей, снесших двери, возглавляли некий Хон и некий Ким. Ли Ильчхоль узнал Хона в лицо. Тот когда-то заявил, что в колониальный период занимался профсоюзной деятельностью в Вонсане и ёнсанским Управлением железных дорог был направлен в депо Ёндынпхо отвечать за трудовые ресурсы. Первым делом он нанял нескольких молодых людей и сформировал свою компашку. Опытные представители Всекорейского совещания профсоюзов больше не должны были заботиться о собственной безопасности, как в колониальный период, и проводили в бригадах дискуссии, распространяли литературу, по выходным устраивали для сплочения людей мероприятия на открытом воздухе. А эти не состояли в профсоюзе и видели, только лишь как люди работали на предприятии. Но, получая поддержку от руководства Управления, все-таки собрали вокруг себя с десяток приспешников. Так, на предприятии возникла рабочая организация, противодействовавшая Всекорейскому совещанию. Хон, стоявший впереди, выкрикнул на хамгёнском диалекте:

– Сучары! С чьего позволения вы заграбастали День труда?! Завод вам, что ли, принадлежит, красные ублюдки?

– Ведите себя потише, тут идет собрание. Не члены профсоюза должны покинуть зал.

– А ну расходитесь! Это собрание незаконно. – Хон покрутил в воздухе рукой. – Разгоните их!

Молодые люди бросились в зал, размахивая дубинами и палками, и принялись бить, лупить, колотить всех подряд. Рабочие – которых сбили с ног или, не дав встать с мест, отлупили по плечам и загривкам, поколотили по головам – подскочили и, схватив стулья, стали сопротивляться. А Ильчхоль и другие товарищи, которым исполком велел спасаться, выпрыгнули из окна на клумбу и были таковы. Позже выяснилось, что в тот день такое случилось не только в Ёндынпхо, но и на собраниях в других районах. Конечно, кое-где налетчиков возглавляли рабочие с примелькавшимися лицами, но в большинстве случаев банды состояли из незнакомых чужих людей. Налетчики были одеты по-разному. Одни – в перекрашенную американскую военную форму, другие – в студенческую форму, третьи – в какие-то бандитские европейские костюмы. Они получали указания от людей постарше, в полицейских или военных куртках.

1 Мая, в международный День труда, Всекорейский рабочий союз провел мероприятие на легкоатлетическом стадионе Сеульского спортивного комплекса, а Всекорейское совещание профсоюзов – на бейсбольном стадионе того же комплекса. На легкоатлетическом стадионе собралось около трех тысяч человек, а на бейсбольном – больше пятидесяти тысяч. Разница между мероприятиями правых и левых была не только в численности участников. В резолюции Всекорейского рабочего союза утверждалось: «Сейчас не время для пролетарской революции, время заниматься решением проблем нации, а не классовой борьбой», ведь этот союз, очевидно, не был рабочим. В поздравительном обращении говорилось: «Ради строительства государства рабочие должны трудиться больше восьми часов в день», а еще: «Рабочие должны вместо восьми часов в день трудиться шестнадцать часов, а при необходимости и двадцать четыре часа». Поддерживавшие правых корейские работники отдела трудовых ресурсов американской администрации были теми самыми работниками, которые в колониальный период в Министерстве труда Генерал-губернаторства занимались привлечением людей к трудовой повинности. С самого начала рабочее движение, затеянное американской администрацией и консерваторами, отвечало принципу «сотрудничества между рабочими и руководителями», в платформе движения упоминалось «установление дружеских отношений между рабочими и руководителями», а его единственной политической целью была борьба с коммунизмом и низвержение Всекорейского совещания профсоюзов. После 1 Мая правые молодежные объединения принялись разрушать профсоюзы, нападать на отдельных активистов рабочего движения, и Всекорейское совещание сформировало систему самообороны. Ли Ильчхоль разместил в офисе нескольких молодых рабочих, на улицу стал выходить в сопровождении двух охранников. Ближе к лету американская администрация обвинила коммунистов в печати фальшивых купюр в типографии «Чосон чонпханса», намереваясь свалить на коммунистическую партию вину за злостную инфляцию. В то же время Ли Сынман в Чоныпе призвал создать на Юге отдельное правительство. На Севере была учреждена Трудовая партия Северной Кореи, председателем ее Центрального комитета стал Ким Тубон, а заместителем председателя – Ким Ир Сен. Американская администрация спустила приказ об аресте Пак Хонёна и других руководителей Корейской коммунистической партии, после чего южнокорейские социалистические организации ушли в подполье. Несколько легендарных социалистов, антияпонских активистов были арестованы. Осенью развернулась всеобщая забастовка под эгидой Всекорейского совещания, а потом вспыхнуло народное восстание [117] и под кровавым гнетом была учреждена Трудовая партия Южной Кореи, председателем которой был избран Хо Хон, а заместителем председателя – Пак Хонён.

Ли Ильчхоль, в качестве представлявшего депо Ёндынпхо члена Центрального комитета, сидел в Доме Всекорейского совещания профсоюзов, где принималось решение о всеобщей забастовке. Начальник полицейского участка Ёнсана Ямасита-Чхве Тарён отправил к зданию не только сыщиков, но и полицейских в форме. Утром он по телефону получил распоряжение от Полицейского управления Военной администрации, но перед операцией запросил подтверждение. Предполагалось, что первыми в атаку бросятся члены правых молодежных объединений и члены Всекорейского рабочего союза. А полицейские силы окружат здание и после потасовки арестуют профсоюзных лидеров. С конца прошлого года Чхве Тарён читал подробные отчеты о деятельности Ли Ильчхоля в Ёндынпхо. После первомайских событий он даже навестил Ильчхоля. В то время начались аресты левых лидеров и политиков, тайные расследования в отношении массовых общественных организаций. Чхве Тарён не мог знать, как будут развиваться дела в стране, и очень интересовался слухами о Ильчхоле – брате Ичхоля, которого он арестовал и посадил в тюрьму, – и его окружении. Он послал к Ильчхолю в располагавшийся в Тансан-чоне офис Совещания профсоюзов сыщика следственного отдела. Этот сыщик долгое время проработал помощником в шпионской группе Ямаситы. Приехав в офис, сыщик у лестницы, которая вела на второй этаж, наткнулся на крепкого молодого парня.

– Я хотел бы встретиться с заместителем руководителя отделения Ли Ильчхолем, – сказал сыщик, и молодой парень окинул его взглядом:

– Кто вы? Зачем пришли?

Сыщик усмехнулся и вытащил удостоверение:

– Пришел обсудить кое-что.

Парень, посмотрев наверх, позвал второго парня, тот спустился. Они пошептались между собой. Второй парень поднялся обратно и через некоторое время, высунув голову, крикнул вниз:

– Разрешил пропустить!

Сыщик прошел в офис, и Ильчхоль, который сидел там с несколькими товарищами, спросил:

– Зачем пожаловали?

Товарищи Ильчхоля злобно уставились на посетителя.

– Вы же знаете Чхве Тарёна?

– Имеете в виду Ямаситу? Где он теперь и что делает?

Ильчхоль наклонился вперед, словно готовясь к прыжку, но сыщик был в курсе ситуации и не особо удивился.

– Он сейчас начальник полицейского участка. Я пришел передать вам его слова.

– Неужели этому мерзавцу есть что сказать?! – повышенным тоном спросил Чо Ёнчхун.

Сыщик, не переставая улыбаться, спокойно продолжил:

– Что было, то прошло. Чхве Тарён утверждает, что господин Ли был его близким другом, и предлагает встретиться.

– Если сообщите, где он, мы придем за ним! – бросил Чо Ёнчхун, а Ли Ильчхоль протянул сыщику клочок бумаги, на котором что-то написал:

– Передайте ему. Я тут указал место и время встречи.

Как только сыщик взял клочок бумаги и исчез, Чо Ёнчхун заявил:

– Это не личное дело. Ямасита – предатель, которого следует наказать.

Ли Ильчхоль вздохнул и встал.

– Мы должны сформировать правительство и наказать его по закону. Но нынешнее Полицейское управление Военной администрации ничем не отличается от генерал-губернаторского. Оно располагает властью и отвечает за общественное спокойствие. Я хочу встретиться с Чхве Тарёном лишь для того, чтобы узнать настрой той стороны.

– Лучше посоветуйтесь с руководителем!

– Разумеется.

В Ёндынпхо отделением Всекорейского совещания профсоюзов руководил Ан Тэгиль, сидевший, как и Ли Ичхоль, в тюрьме, но выживший. Он был одним из лидеров Корейской коммунистической партии, находился в розыске и не мог появляться на официальных встречах. Ли Ильчхоль вечером встретился с ним отдельно. Мать Ан Тэгиля держала на прежнем месте забегаловку, а сам он скрывался на втором этаже литейной в окрестностях Саок-чона, где располагалось множество мелких предприятий. Ильчхоль изложил предложение Чхве Тарёна, и Ан Тэгиль не смог сдержать гнева:

– Если мы не покараем этого гада, души наших погибших товарищей не упокоятся!

И Ли Ильчхоль отчетливо ощутил, что Ан Тэгиль и Чо Ёнчхун гораздо сильнее пострадали от Чхве Тарёна, чем он сам, будучи лишь братом погибшего в тюрьме Ичхоля. Ан Тэгиль сказал:

– Военная администрация лишила нас партийных помещений, спустила приказ арестовать всех лидеров, включая товарища Пак Хонёна. Думает, наверное, что получила шанс раздавить нас. Мы должны пойти в генеральное наступление.

– Как бы то ни было, давайте примем решение после того, как я встречусь с Чхве Тарёном.

– Мы должны создать специальные группы для покарания таких, как он.

Ли Ильчхоль осознал, что им предстоит серьезная битва.

Через три дня Ли Ильчхоль пошел в японский квартал, в то идзакая, где прежде встречался с Ямаситой. С уходом японцев хозяева многих заведений сменились, но это идзакая, перейдя под руководство корейского шефа, продолжало работать, как раньше. Ли Ильчхоль прошел внутрь, и Ямасита-Чхве Тарён приподнялся из-за перегородки. Он выглядел бодрее прежнего, был одет в опрятный европейский костюм, его зачесанные назад напомаженные волосы блестели на свету.

– Давненько не виделись!

Радушие Чхве Тарёна вызвало у Ли Ильчхоля неловкость, он бессильно вложил одну руку между протянутыми к нему двумя и позволил ее потрясти.

– А вы, достопочтенный Ямасита, все тот же… – пробормотал Ли Ильчхоль, и Чхве Тарён, расхохотавшись, протянул ему визитку:

– Это ведь было мое измененное имя. А твое было Риноуэ.

Ильчхоль взглянул на визитку. На ней значилось: «Начальник полицейского участка Ёнсана старший суперинтендант Чхве Ён».

– Чхве Ён? Да у тебя новое имя!

– Ну да, наступило Освобождение, и мы должны, смыв с себя прошлое, стать новыми людьми. Я тоже собираюсь внести вклад в строительство новой страны. Может, поможешь?

Ли Ильчхоль взял чашку и выпил половину сакэ, налитого ему Чхве Тарёном.

– Не ты ли поймал и убил Ичхоля?

– Эй-эй! Это долгая и запутанная история. Ты водил скорый поезд, чтобы заработать на пропитание, а я служил в полиции. Если бы Тусве переменился и, как ты, занялся делом да зажил спокойно, с ним ничего бы не случилось.

На Ильчхоля нахлынула тоска, но он не выдал своих чувств и спросил:

– Зачем ты предложил встретиться?

Чхве Тарён понизил голос:

– Скоро по всей стране начнутся аресты, я пришел предупредить тебя. Всему свету известно, что за вами стоит Корейская коммунистическая партия. На это невозможно закрыть глаза. Подумай о семье, брось Совещание профсоюзов. Я замолвлю за тебя словечко перед начальством, порекомендую тебя на руководящую должность в Управление железных дорог.

– Ты не обо мне беспокойся. Думаешь, давние товарищи Ичхоля спустят тебе все с рук?

Чхве Тарён невозмутимо ответил:

– Послушай-ка, ничего не изменилось, разве что япошки ушли. Теперь главной проблемой стали красные. Знаешь, как называют людей, подобных мне? Я, как и ты, профи. Специалист по ловле красных. Американцы нуждаются в нас, и влиятельные корейцы нуждаются в нас.

Тут Ли Ильчхоль выплеснул недопитое сакэ Чхве Тарёну в лицо и крикнул:

– Да неужели?! Чтоб тебе пусто было, холуй!

Когда Ли Ильчхоль подскочил со своего места, Чхве Тарён достал платок и, вытирая лицо, спокойно сказал:

– Не делай глупостей. Пожалеешь.

Впоследствии Ли Ильчхоль пожалел лишь о том, что дал волю чувствам.

Полицейские окружили Дом Всекорейского совещания профсоюзов, и тогда начали подъезжать военные грузовики. Они привезли сотни наглых молодых людей, вооруженных дубинками, железными трубами, кирками и палками. Они прикидывались членами Всекорейского рабочего союза, но в большинстве своем принадлежали к Северо-западной молодежной лиге и к другим молодежным объединениям консервативных партий, их возглавляли бандиты, прежде творившие в Сеуле насилие по указке Генерал-губернаторства. Рабочие из отрядов общественной безопасности, охранявшие вход в здание, лестницы и коридоры, быстро уступили натиску главарей – некоторые из этих бандитов имели ружья, загремели выстрелы. Десятки людей были ранены или убиты, в залитое кровью здание ворвались полицейские и арестовали более тысячи четырехсот простых рабочих, а также профсоюзных лидеров.

В тот день Ли Ильчхоль при поддержке товарищей сбежал, добрался до Сеульского вокзала, а оттуда, дождавшись ночи, на грузовом поезде вернулся в Ёндынпхо. Там в депо они забаррикадировались и начали протестную акцию.

Син Кыми среди ночи проснулась от стука в ворота. Она в растерянности обулась, подошла к воротам и тихонько спросила:

– Кто… кто там?

– Да я это, я! Открывай быстрее!

Услышав знакомый голос мужа, Син Кыми отворила засов, и Ильчхоль ворвался внутрь. Половина его лица была забинтована, рука с наложенной шиной – подвязана к шее. Только в комнате при тусклом свете лампы она с ужасом увидела, что сквозь бинты проступили бордовые пятна.

– Как ты? Что случилось?

– Дай мне воды. Осталось что-нибудь поесть?

Син Кыми долго не могла забыть, как Ильчхоль залпом опустошил латунную плошку, которую она для него до краев наполнила водой, бросил плошку на пол и, задрав голову, принялся тяжело дышать открытым ртом. У Син Кыми тогда душа разрывалась от сочувствия, как будто она смотрела на собаку, которая убежала из дома, вернулась, еле волоча израненные лапы, и под террасой, задыхаясь, лакала воду. В почти остывшем чугунке рассыпчатая ячменно-рисовая каша раскиселилась от накапавшей с крышки воды, из закусок остались только тушеная соленая скумбрия да подкисшее кимчи из ботвы редьки. Ильчхоль плеснул в кашу еще воды. Держа в одной руке и ложку, и палочки, стал попеременно пихать в рот то жидкую кашу, то скумбрию и редьку. Сразу было видно, как сильно он оголодал. Завершив ночную трапезу, Ли Ильчхоль попросил жену принести ему нижнее белье, переоделся, положил запасные майки, трусы, носки в узелок и поднялся.

– Куда ты опять собрался? – спросила Син Кыми, а Ильчхоль, приобняв жену и похлопав по плечу, спокойно спросил в ответ:

– Чисан спит? И мой отец?

– Да, они оба спят. И ты бы прикорнул до утра.

– Мне надо идти сейчас. Все меня ждут.

Син Кыми не посмела остановить мужа. Потому что представила лица товарищей, ждавших его, осознала критичность ситуации. Когда Ильчхоль повернулся к ней опухшим под бинтами лицом, она отвернулась, чтобы не видеть его наполненные слезами глаза.

– Я приду завтра в депо.

Ильчхоль, не ответив, выскочил за ворота и исчез, больше он домой не возвращался.

На следующий день налетчики явились к депо Ёндынпхо. Протестовавшие рабочие были готовы к встрече. Забаррикадировали всякой всячиной вход в депо, нагромоздили препятствий, сложили в кучи камни для метания, запаслись даже бутылками с зажигательной смесью. Более трех тысяч полицейских из всех восьми сеульских участков заняли позиции на улицах и вокруг зданий. Налетчики бросились на баррикады, но были встречены камнями и в ответ начали стрелять из карабинов. Позже заговорили о пулеметах, но это были автоматические карабины M2, которые могли стрелять очередями. Налетчики, перелезшие во двор депо через стену, на бутылки с зажигательной смесью ответили гранатами.

Битва длилась недолго, слишком уж многие пострадали. Рабочие, которые в колониальный период не сталкивались с такой убийственной агрессией, растерялись. Они оставляли одно оборонительное укрепление за другим, забирая раненых. Молодые рабочие обратились к Ильчхолю, который был ранен еще во время нападения на Дом Всекорейского совещания профсоюзов:

– Товарищ заместитель руководителя, спасайтесь!

– Нет, я останусь с вами до конца!

– Снаружи пришло сообщение. Вы должны спасти организацию.

Во время этого спора прибежал Чо Ёнчхун.

– Что вы делаете?! Скорее спасайтесь! Здесь я все возьму на себя. Сказали, что руководитель Ан уже арестован.

Двое парней увлекли Ильчхоля вглубь депо. Он увидел открытый канализационный люк, а в нем – небольшую железную лестницу. Первый парень спустился вниз, Ильчхоль наощупь последовал за ним. Второй парень, прикрывавший Ильчхоля сзади, тоже спустился и закрыл за собой люк. Все трое, согнувшись, двинулись вперед по каналу, по которому с предприятий текли доходившие им до щиколоток сточные воды. Открыв другой люк, вылезли в темной промышленной зоне и увидели, как вдалеке, в стороне депо, взметнулось алое пламя. Протестная акция в депо Ёндынпхо закончилась десятками ранений и смертей, массовыми задержаниями рабочих. Но охватившая Южную Корею всеобщая забастовка продолжилась, к экономическим лозунгам добавились политические. Забастовщики, которые сначала требовали увеличить норму распределения риса, гарантировать свободу рабочих союзов, ввести демократические трудовые законы, выпустить политзаключенных, выдвинули революционный лозунг: «Вся власть народным комитетам!» Пока шла забастовка, учащиеся по всей стране вносили вклад в борьбу, бойкотируя занятия, газеты в большинстве своем писали одобрительные статьи.

В Ёнсане и Ёндынпхо под арест попало более тысячи семисот железнодорожников. Но огонь борьбы не угас, пожар, распространившийся на всю страну, разгорелся в Тэгу.

Как только в Сеуле Всекорейским совещанием профсоюзов было принято решение о всеобщей забастовке, к ней подключились профсоюзы электроработников, почтовых работников, текстильщиков, а 30 сентября остановились почти все предприятия в Тэгу. По улицам прошел марш голодных, требовавших: «Дайте риса!» Школьники на мелодию выученной ими на уроках музыки итальянской песни «Санта-Лючия» положили слова: «Рис отворуем» и запустили свое творчество в массы.

Военная администрация, уже начавшая реквизицию зерна и запретившая его переброску между регионами, под предлогом борьбы с разразившейся эпидемией холеры ввела комендантский час, что еще более затруднило ввоз продовольствия – Тэгу охватил жуткий голод. Такой, что работники табачной фабрики Монопольного управления жрали клей, предназначенный для намазывания на бумагу, в которую заворачивался табак. Американская администрация и полиция выдавали слегших от голода людей за заболевших холерой и вывозили туда, где находились на карантине настоящие больные. Мэр заявил участницам голодного марша, ворвавшимся в его кабинет, что выдаст им мыло вместо риса, и поинтересовался, как хорошие хозяйки могли остаться без риса, – все это вышло наружу и вызвало народный гнев.

1 октября работники более четырехсот предприятий после собрания в поддержку всеобщей забастовки, составив вместе со школьниками, студентами и простыми гражданами многотысячную толпу, вышли на демонстрацию под лозунгом: «Американские войска, вон отсюда!» Предупредительным выстрелом был убит рабочий угольной фабрики. Пятнадцать тысяч разгневанных людей простояли в протесте всю ночь, а в десять утра собрались на митинг перед полицейским участком Тэгу. Из бурлившей гневом толпы вышел парень и прокричал, что «другой возможности отомстить за смерть товарища может не представиться», и тут же рухнул, сраженный полицейской пулей. Вслед за ним пять человек попытались выступить, но пали один за другим под прицельными выстрелами. Разгневанная толпа стала швырять камни, и полиция на месте убила залповым огнем семнадцать человек. Граждане Тэгу, невзирая на стрельбу, ринулись в полицейский участок, некоторые парни успели выхватить у полицейских оружие. Граждане, разделившись на группы по несколько сотен человек, атаковали полицейские опорники, захватили весь город. С полуночи до рассвета было убито несколько сыщиков, вызывавших недовольство с колониальных времен. Нападениям подверглись резиденции глав города, провинции, Монопольного управления. Рис и ткани, захваченные гражданами, были свезены в парк Тальсон и организованно розданы. Во всех районах парни в нарукавных повязках регулировали движение, хозяин одного обувного магазина бесплатно раздавал обувь демонстрантам. Во второй половине дня стали прибывать полицейские силы из провинции Южная Чхунчхон, в шесть часов в Тэгу было объявлено военное положение, в город вошли американские войска, усиленные танками и пулеметами, и полиция предприняла массированную контратаку. В семь был введен комендантский час, и начались аресты демонстрантов и их лидеров. После этих событий жители близлежащих населенных пунктов – таких как Ёнчхон, Ыйсон, Кунви, Вэгван, Сонсан, а также Пхохан и Ёниль – провели митинги и присоединились к восстанию, и оно разгорелось еще жарче. В сельской местности протесты вспыхнули из-за разочарования тем, что Освобождение не принесло освобождения: при американцах ничего не изменилось, земельная реформа так и не была проведена, полицейские продолжали свирепствовать. Крестьяне переиначили слова «Песни о высадке рисовой рассады».

Лозунги крестьян были простыми и ясными:

«Прекратите реквизицию зерна!», «Проведите земельную реформу!», «Вся власть народным комитетам!»

Протесты охватили провинции Южная и Северная Кёнсан, распространились, конечно же, на Сеул и провинцию Кёнги, на Тэджон провинции Чхунчхон, на города Кванджу, Хвасун и Мокпхо провинции Чолла, а потом и на всю страну. Американцы, мобилизовав полицию, недавно созданные Силы национальной обороны, правые молодежные объединения и даже бандитов, приступили к подавлению протестов и на этот раз никак не препятствовали расправам над мирными жителями. В Масане по вышедшей на демонстрацию шеститысячной толпе был открыт беспорядочный огонь. По всей стране погибло или пострадало более двадцати восьми тысяч человек, более пятнадцати тысяч оказалось арестовано. Арестованные, доставленные в полицейские участки, подверглись жестоким пыткам, а их дома были безжалостно разграблены, разрушены полицейскими и бандитами. Из-за массовых арестов тюрьмы и камеры предварительного заключения переполнились, для забастовщиков и демонстрантов пришлось строить временные лагеря. Противостояние продолжалось три месяца.

3 октября Чисан, бойкотировавший занятия, все-таки явился в школу. Он получил сообщение от старшеклассников, которые прежде состояли в Союзе демократической молодежи. Выпускным классом средней школы был пятый, а третий, «серединный», класс, в котором учились Чисан и его ровесники, во всех школах считался проблемным. Чисан не входил в Союз молодежи, но достаточно хорошо владел теорией, чтобы вести со старшеклассниками дискуссии о ситуации в стране. Отец и погибший в тюрьме дядя оказали на него большое влияние. Триста явившихся в школу человек слились с учениками соседних школ в многотысячную толпу, которая направилась к зданию Военной администрации. Когда к толпе присоединились рабочие и другие граждане, ее численность превысила двадцать тысяч человек. Пройдя по улице Кванхвамун-тхон, люди встали перед администрацией и стали скандировать: «Дайте риса!», «Долой колониальное образование!», «Освободите политзаключенных!», «Нет терроризму!»

Пешие полицейские шагали, направив на толпу ружья, заряженные боевыми патронами, за ними следовали конники, вооруженные длинными палками, которыми они пользовались с колониальных времен. К зданию Американской военной администрации, где прежде располагалось Японское генерал-губернаторство, полицейские отряды приближались с флангов, двигались со стороны ворот Намдэмун. Полицейские окружили толпу, собравшуюся на площади перед администрацией, и начали стрелять в воздух. Толпа сбилась к центру площади. Конники прорвались в гущу толчеи и принялись колотить всех палками. В беспорядках того дня было забито до смерти более двадцати человек. Чисан разорвал майку, обвязал свою разбитую голову и переменным шагом с трудом вернулся домой. Была уже глубокая ночь. Син Кыми, которая в тревоге слонялась у начала переулка, заметив приковылявшего сына, бросилась к нему, чтобы обнять.

– Что у тебя за вид! Дай посмотрю!

Вроде бы тогда Чисан, догнавший по росту мать, в ее объятиях расплакался, как маленький ребенок. Сам Чисан, конечно, потом заявил, что ничего такого не было, и дед встал на сторону внука:

– С чего бы он плакал?! Задыхался, небось, от возмущения.

Чино, когда был младшеклассником, однажды спросил бабушку Син Кыми:

– Почему наша семья всегда, не только при японцах, была не за побеждавших, а за проигрывавших?

– А что, разве плохо быть на стороне слабых?

– Конечно! От этого один вред!

Бабушка прищурила глаза, окруженные морщинками, и улыбнулась:

– Слабые, которые вроде бы проигрывают, в итоге побеждают. Только небыстро и непросто. – И добавила: – Поживешь – узнаешь. Все знают, только виду не подают.

После того как протестная акция в депо оказалась подавлена молодежными объединениями и бандитами, Ли Ильчхоль, как и другие профсоюзные лидеры, подался в бега. В ситуации, при которой контакты с руководством были не прекращены, но ограничены, активисты разделились на тех, кто призывал усилить борьбу, и тех, кто предлагал взять перерыв и укрепить организацию. Новый исполком, который после бегства Пак Хонёна принял на себя руководство Трудовой партией Южной Кореи, попробовал договориться с Военной администрацией, когда пожар всеобщей забастовки поутих. Тогда партийный центр не имел возможности управлять протестами по всей стране. В регионах полиция действовала крайне жестко, аресты и убийства стали обыденностью, преследуемые люди уходили в горы и, вооружаясь чем попало, создавали партизанские отряды. Боевой дух передался нерешительному Сеулу – появились группы учащихся и молодых рабочих, готовые к противостоянию и насильственной борьбе. Объектами атак они выбирали людей, которые сделали карьеру, получив в качестве прояпонских коллаборационистов поддержку от Военной администрации. В первую очередь молодежь нацеливалась на оставшихся на службе полицаев бывшей японской жандармерии.

Ан Тэгиль, руководитель отделения Всекорейского совещания профсоюзов в Ёндынпхо, был арестован, Ли Ильчхоль, его заместитель, находился в бегах, делегаты рассеялись, однако центральный секретариат, контролировавший ячейки всех предприятий, продолжал действовать подпольно, как в колониальный период. Ответственным стал давний активист из металлургов Чи Чонхо, его заместителем – Чо Ёнчхун. Они вместе с Ан Тэгилем, Пан Учханом, Ли Ичхолем, Пак Сонок и другими были последними членами «Кёнсонкома». Пан Учхан умер в полицейском участке от пыток, Ли Ичхоль – в тюрьме от последствий пыток. Чо Ёнчхун прекрасно помнил, как знакомый сыщик, подчиненный Чхве Тарёна, приходил в офис Совещания профсоюзов зазывать Ли Ильчхоля на встречу. Чхве Тарён был важнейшим врагом, он сделал карьеру, руководя шпионской группой и арестовывая членов «Кёнсонкома», а также плотно взаимодействовавших с ними и имевших связи в Инчхоне и Ёндынпхо представителей интернациональной линии и Группы воссоздания партии. А еще Чо Ёнчхун и другие знали, что Чхве Тарён, являясь начальником полицейского участка Ёнсана, осуществлял общее командование атакой на Дом Всекорейского совещания профсоюзов и был глубоко вовлечен в подавление протестной акции в депо. Не только сам Чхве Тарён, но и сыщики, и помощники из его шпионской группы заняли хорошие должности в участках Ёнсана и Ёндынпхо. Подпольный центральный секретариат составил списки с именами и местами работы подобных людей, передал членам организации. В первую очередь они решили покарать Чхве Тарёна.

Чо Ёнчхун поручил двум женщинам проследить за перемещениями Чхве Тарёна и провести предварительную разведку, четырем мужчинам велел затаиться и готовиться к делу, на себя взял руководство, а также осуществление главного действия. Они разместились около Норянджина, на холме, в опустевшем японском доме. Отвели себе десять дней. Затянув дело, они могли бы привлечь внимание соседей. Прикинулись двумя семьями из тех, что стекались тогда в окрестности Сеула из-за тридцать восьмой параллели. Пак Сонок и Сон Ёнсун делали вид, что ходят на фабрику за Ханган, их «мужья» изображали торговцев вразнос, подмастерье-подросток будто бы был чьим-то младшим братом, а Чо Ёнчхун – иногда заходившим в гости родственником. Однажды вечером все они пришли домой примерно в одно и то же время, сели есть и завели обсуждение своего дела:

– Сначала надо разобраться с перемещениями гада, – сказал Чо Ёнчхун, и Пак Сонок отозвалась:

– Мы ходили к его дому в Чхонпха-тоне. Там бывает до семи человек. Чхве Тарён с женой, домработница, сын и дочь, которые ходят в школу. И еще водитель. Полицейские дежурят посменно.

Все отчитались о выполнении заданий.

– У него есть военный джип. Он всюду ездит на нем?

– Только на работу и с работы.

– Перед завтраком он в парке гуляет с собакой.

– Регулярно?

– Да, рано утром. Бывает, конечно, что не выходит.

– Его никто не сопровождает?

– Все три раза, когда я наблюдал, он был один.

Чо Ёнчхун сказал:

– Я слышал, что в юности он разводил свиней. И так любил этих животных, что мог с ними разговаривать.

– От свиновода до начальника полицейского участка – вот это карьера! Кто вам рассказал?

– Товарищ заместитель руководителя, они вместе учились в школе.

После пяти дней наблюдения они решили осуществить свое дело в парке Хёчхан. Однажды вечером, глядя на закат, Чо Ёнчхун заявил:

– Давайте покончим с ним завтра. Погода будет хорошей.

На следующий день в пять утра Чо Ёнчхун и четверо рабочих вышли из дома. Чо Ёнчхун умел предсказывать погоду – в осеннем корейском небе не было ни облачка. Позже он поведал Пак Сонок, что погоду следующего дня можно узнать, вечером посмотрев на закат. Перейдя по мосту через Ханган, около пяти сорока утра товарищи прибыли в Чхонпха-тон. Чо Ёнчхун и двое рабочих заняли позиции в сосновом бору у входа в парк Хёчхан, а еще один рабочий с подмастерьем по отдельности отправились ждать к дому Чхве Тарёна. Все нервничали, вдруг именно в этот день Чхве не выйдет или выйдет с сопровождающим. Ровно в шесть им был явлен знак. Из-за округло подстриженных густых можжевельников и бересклетов живой изгороди вражьего дома донесся собачий лай, а потом – сердитый мужской голос. В шесть двадцать железные ворота отворились, из них выбежала собака, за которой вышел мужчина, державший поводок. Собака оказалась полугодовалым щенком овчарки, уже крупным, но еще нескладным, незрелым. Чхве Тарён был в удобном спортивном костюме и баскетбольных кроссовках. Он шагал и одергивал собаку, которая рвалась вперед, натягивая поводок. Подмастерье прошел спереди мимо Чхве Тарёна и сообщил следовавшему сзади рабочему:

– Да, это он.

Рабочий и подмастерье, держа между собой дистанцию, двинулись за Чхве Тарёном. Они свои обязанности выполнили, подмастерье свернул к улице Намдэмун-ро, и переодетый торговцем рабочий с пустой заплечной рамой, прикрытой тряпкой, зашагал в одиночку помедленнее. Когда за полем омежника показался сосновый бор, торговец-рабочий решил, что товарищи наверняка заприметили гулявшего Чхве Тарёна, и сошел на боковую тропинку. Чхве Тарён двигался привычным маршрутом и ничего не опасался, ждал собаку, делавшую свои дела. То спокойно шел, то бежал, иногда одергивая собаку. Подойдя к подъему, начинавшемуся от входа в парк, увидел двух спускавшихся навстречу молодых мужчин с полотенцами на шеях. Окинул их острым взглядом опытного полицейского. Счел обычными парнями, вышедшими на утреннюю зарядку. Расслабился и двинулся дальше, и тут к нему приблизился одетый в униформу [118] мужчина со скрученной в рулон газетой в руке. Чхве Тарён, взглянув на мужчину, подумал: «Где-то я его видел. Мне знакомо это лицо». Вдруг сзади подскочили прошедшие мимо парни, схватили его за руки и плечи. Чхве Тарён, не успев даже вскрикнуть, выпустил поводок. Мужчина в униформе всадил ему в живот нож, который прятал в газетном рулоне. Парни, державшие Чхве Тарёна сзади, принялись, не отпуская, пырять его своими ножами в бока. Кровь хлынула, как вода из прорвавшейся запруды, Чхве Тарён повалился на землю. Когда он, лежа на спине, уставился в небо, мужчина, который первым всадил в него нож, оскалился и сказал:

– Ямасита! Я Чо Ёнчхун. Герои-патриоты Пан Учхан и Ли Ичхоль заждались тебя на том свете.

Чхве Тарён хотел что-то сказать, но уронил голову и тут же скончался. Три товарища схватили его за ноги и оттащили в сосновый бор. Осмотрелись вокруг. Сорвавшийся с поводка щенок носился по полю омежника, что-то вынюхивая, свидетелей не было. Они оглядели друг друга. У Чо Ёнчхуна, ударившего Чхве Тарёна в живот, хлеставшей кровью были испачканы передние полы униформы, а у рабочих, которые держали и пыряли врага с двух сторон, оказались испачканы, соответственно, правый и левый бока. Они забросили куртки в заросли травы и сбежали в рубашках.

На следующий день следственные отделы участков Ёнсана и Ёндынпхо бросили все свои силы на поиск подозреваемых. В следственных отделах двух участков работало в общей сложности более шестидесяти человек. Бывшие члены группы Ямаситы-Чхве Тарёна дослужились до начальников и заместителей начальников отделов. Опытные полицейские, перерыв хранившиеся у них протоколы допросов активистов и отчеты, пришли к выводу, что убийство Чхве Тарёна было связано с делом подразделения «Кёнсонкома» в Ёндынпхо. На их взгляд, подозреваемые имели отношение к Всекорейскому совещанию профсоюзов.

Сыщики перевернули вверх дном пустой офис Совещания, а также дома членов Центрального комитета и секретариата, делегатов и всех рабочих, внесенных в следственные списки. Забрали больше ста человек, все предприятия на территории Ёндынпхо прекратили работу.

В тот вечер, когда свершилось дело, Пак Сонок пришла к Син Кыми в поселок Сэнмаль. Она несла на спине вещмешок и явно собиралась в долгий путь. Две женщины уселись во дворе на корточки и зашептались. Пак Сонок сказала:

– Черные псы взбесятся.

В те времена черными псами в народе называли полицейских прихвостней, служивших сначала японцам, а потом американцам.

– Что-то случилось?

– Наши расправились с Чхве Тарёном.

– Ого!

Син Кыми рассказывала, что у нее тогда схватило сердце. Не столько потому, что враг ее деверя получил по заслугам, сколько потому, что усугубилось положение ее скрывавшегося с недавних пор мужа. Син Кыми накрыло трагическое ощущение, что с мужем она никогда больше не увидится.

– Завтра разразится буря. Мы не можем здесь оставаться. Быстрее увози родных.

Син Кыми постаралась успокоиться и задумалась. Мужу никак нельзя было появляться в окрестностях Ёндынпхо, тем более дома. Син Кыми поняла, что, только оставив дом, она сможет как-нибудь наладить связь с ушедшим в подполье мужем. И Пак Сонок была единственным членом организации, способным ей в этом помочь. Из дальней спальни не доносилось ни звука – Чисан, вероятно, спал, а вот в мастерской, располагавшейся на другой стороне двора, горел свет. Син Кыми подошла к двери мастерской, тихонько позвала: «Отец!» – и в ответ раздался голос Ли Пэнмана:

– Чего тебе?

Ли Пэнман снял увеличительные очки и положил их на доску, которую использовал в качестве верстака. Он занимался шлифовкой рога буйвола.

– Отец, сегодня члены профсоюза расправились с Ямаситой.

– Вот это да!

– Полицейские и так с вытаращенными глазами искали отца Чисана. На рассвете они заберут нас, станут измываться.

Ли Пэнман был молчаливым человеком, не реагировавшим ни на хорошие, ни на плохие события, но сразу осознал критичность ситуации. За несколько минувших лет он стал свидетелем антияпонской борьбы и смерти Тусве, испытал страшную боль, когда забирал из тюрьмы тело сына. За год, прошедший со дня Освобождения, все его мечты и надежды рассеялись, а старший сын пустился в бега, будто вовсе и не закончились колониальные времена.

– Сюда нагрянут следаки, нам надо скрыться на месяц или хотя бы на полмесяца.

Ли Пэнман помолчал, а потом бросил:

– Мой дом тут, и куда ты предлагаешь идти?

– Чисан уже взрослый, головастый парень, соображает, что происходит в мире. Эти сволочи не оставят его в покое.

– Куда ты предлагаешь идти?

– Отец, я отвезу вас в Кимпхо. Вернемся, когда все уляжется.

Услышав предложение невестки поехать к ее родителям, Ли Пэнман снова замолчал. Син Кыми не выдержала и поторопила его:

– Быстрее вставайте!

– Это, как бы сказать… Разве не должен кто-то остаться дома, чтобы поговорить с полицейскими?

– Они будут измываться над вами. И что вы ответите, когда вас спросят, куда мы делись?

– Ну, отвечу, что выходил по делам, а когда вернулся, вас уже не было.

– Они попытаются выяснить местонахождение отца Чисана.

Ли Пэнман отстраненно проронил:

– Отца Чисана уже с нами нет.

Впоследствии Син Кыми вспоминала, как у нее сердце ушло в пятки от этих слов. Октябрь, насыщенный забастовками и протестами, миновал, зимой пятьсот тридцать семь участников беспорядков были привлечены к суду, и шестнадцать из них получили смертные приговоры. На самом деле в те времена людей в регионах зачастую расстреливали без суда и следствия.

– Когда придут следаки, скажите, что мы уехали в провинцию Чхунчхон, в деревню к моей подруге, с которой я раньше вместе работала на фабрике. А что касается отца Чисана, так вы совсем не получаете от него вестей и не знаете, жив он или мертв.

Ли Пэнман пробормотал:

– Скажу то, что говорил японским властям.

Син Кыми сразу поняла свекра. Каждый раз, когда группа Ямаситы приходила, чтобы выведать местоположение и семейные обстоятельства Ичхоля, Ли Пэнман твердил одно и то же. Мол, красные не заботятся ни о родителях, ни о женах и детях, и я давно перестал считать Ичхоля своим сыном. Мол, он мне больший враг, чем вам.

Син Кыми и Пак Сонок, посоветовавшись, решили поспать несколько часов, а на рассвете отправиться в путь. Две женщины улеглись в главной спальне в надежде заснуть.

– Может быть, надо уходить за тридцать восьмую параллель? – спросила Син Кыми, и Пак Сонок ответила:

– Нет, не надо. Три миллиона партийцев остаются тут, разве мы имеем право сбежать, чтобы спасти собственные жизни? Партийный центр продолжает функционировать подпольно. Уходить можно только в крайнем случае.

– Все больше людей бежит с Севера сюда, на Юг.

– Там недавно провели земельную реформу, национализировали все средства производства. Наверное, многие не способны принять революцию.

– А если Ильчхоль сбежит за тридцать восьмую параллель, когда же мы с ним встретимся?

Пак Сонок уверенно заявила:

– Очень скоро. Наш народ не так-то прост. Вот уйдут янки, и народные комитеты Севера и Юга договорятся об объединении страны.

– Конечно, носатые уйдут!

Так женщины обменялись несколькими словами о неопределенном будущем. И когда Син Кыми уже стала проваливаться в сон, Пак Сонок вдруг тихо окликнула ее:

– Сестра!

– А? Чего?..

– Мне нравился Ичхоль. Было очень тяжело.

С Син Кыми сон как рукой сняло.

– С каких пор?

– Я думала, ты лишь притворялась, что не знала. С тех пор, как у нас дома стал собираться читательский кружок.

Син Кыми вдруг вспомнила, как однажды, когда они с Ильчхолем только поженились, деверь, находившийся в бегах, пришел к ним домой. Тогда она увидела за спиной Ичхоля, сидевшего за столом, двух женщин, что-то невольно пробормотала о них себе под нос и получила нагоняй от мужа, а Ичхоль положил ложку и ушел. За то время, пока Ичхоль отсидел в тюрьме, Хан Ёок потеряла сына и ушла, а Ичхоль, снова попав в тюрьму, умер, Син Кыми несколько раз задавалась вопросом, кем же были те две женщины? Но даже и подумать не могла на всегда находившуюся рядом Сонок. Как же та, наверное, страдала!

– Ой!.. Получается, он нравился тебе с самой первой встречи…

– Да, с тех пор как он ответил на мой вопрос. Ты тоже при этом присутствовала.

– Я не помню…

– Я спросила, что значит слово «пролетариат». Когда он объяснил, что пролетариями называют неимущих, таких, как мы, у меня замерло сердце.

Син Кыми, окончательно проснувшись, села на постели.

– Ты должна была признаться ему! Ты ведь до самого конца была его связной.

– Мама Чансана была нашим товарищем, мы все состояли в одной организации. Я не осмелилась.

Женщины улеглись. И стали тихо плакать.

– Тяжелые были времена! – всхлипывая, сказала Син Кыми.

Как только занялся рассвет, Пак Сонок открыла глаза. Син Кыми подняла не отошедшего от сна Чисана, водрузила на голову узелок, взвалила на спину вещмешок и вышла из дома. Ли Пэнман ждал их во дворе.

– Отец, не забывайте готовить себе еду. Если что случится, обратитесь за помощью к работникам депо.

– Ладно. Не беспокойтесь обо мне, ступайте быстрее!

Син Кыми и Чисан, а с ними и Пак Сонок на рассвете отправились в Кимпхо. Они планировали перейти через мост Омоннэ и на причале Ёмчхан сесть на паромную лодку, которая во время отлива отплывала к устью реки. Пак Сонок сказала, что проведет в доме родителей Син Кыми совсем немного дней, а потом уедет в Инчхон. Отец Син Кыми скончался за несколько лет до Освобождения, а ее старшие братья заботились о матери и занимались сельским хозяйством. Ли Ильчхоль был слишком занят, чтобы ездить к родственникам жены, поэтому в прошлом году она навещала их только с Чисаном. Старший из братьев пользовался в поселке авторитетом и вынужден был помалкивать, а младший рвал и метал из-за того, что Военная администрация реквизировала у них осенний урожай. Его бесило, что мелкие чиновники уездных городов и волостей, а также полицаи снова пристроились в администрации и полицейские участки и теперь в сопровождении американских военных отбирали у людей зерно. Он даже вступил во Всекорейский союз крестьянских объединений. Как только Син Кыми показалась во дворе, младший из братьев, сидевший на террасе, закричал:

– Кыми приехала! Мама, Кыми приехала, говорю! Вместе с Чисаном!

Старший из братьев и невестки выскочили кто из спален, кто из кухни. Поприветствовав Кыми, родные тут же спросили ее об Ильчхоле. Мать расстроенно сказала:

– Мой зять, наверное, очень занят, ведь он водит поезда.

– Ну мама, у тебя же есть Чисан, зачем тебе Ильчхоль? – проронил младший из братьев.

Он читал о деятельности Совещания профсоюзов и понимал, что его лидеры оказались в критическом положении. Гостей поместили в стоявший на заднем дворе двухкомнатный домик, переселив из него детей в главный дом. Через несколько дней Пак Сонок уехала в Инчхон. Пак Сонок пообещала, что, если наладит связь с Ильчхолем, даст ему знать, где находятся его жена и сын, а если получит от него сообщение, приедет в Кимпхо.

Конечно же, на следующий день после отъезда Син Кыми, Чисана и Пак Сонок из Сэнмаля рано утром у дома появились четыре сыщика из следственного отдела участка Ёндынпхо. Они молча потарабанили в ворота и, когда Ли Пэнман отворил засов, ворвались во двор. Не разуваясь, обыскали спальни, мастерскую и даже заднюю комнату. Перерыли шкафы и комоды, оставив одежду и всякую всячину валяться на полу.

– От Ли Ильчхоля не было вестей? – спросил похожий на руководителя группы мужчина в возрасте, и Ли Пэнман ответил:

– Вы же в прошлый раз обыскали весь дом. Он не появлялся здесь больше трех месяцев. Отправился в Дом Совещания профсоюзов и пропал с концами.

Другой сыщик спросил:

– А его жена… То есть ваша невестка. Куда делась?

– Несколько дней назад сказала, что в провинции Чхунчхон живет ее давняя подруга, и уехала туда с ребенком.

Сыщики сидели рядком на террасе и по очереди задавали каверзные вопросы, а Ли Пэнман стоял перед ними и послушно отвечал, чувствуя себя гостем в собственном доме.

– А может быть, Ли Ильчхоль забрал семью и ушел за тридцать восьмую параллель?

Ли Пэнман вдруг раздраженно заорал:

– Проклятые красные! Эти ублюдки не заботятся ни о родителях, ни о женах и детях. Я давным-давно лишился сына, и моя невестка не считает его своим мужем. Хватит терзать мне душу!

Сыщик, который когда-то служил помощником в шпионской группе Ямаситы, был знаком с делом Ли Ичхоля и счел слова Ли Пэнмана вполне искренними, ведь тот, в отличие от двух своих сыновей, неизменно работал на железной дороге и, пока жил в городке железнодорожников, вел себя как добропорядочный гражданин. Выкопанный «Отчет об умонастроениях» содержал те же сведения. В деревнях тогда уже случались жестокие расправы, которых в военные годы стало гораздо больше, но в городах откровенное насилие не применялось. Сыщики, как и предполагали, ушли ни с чем. Собираясь шагнуть за ворота, руководитель группы замешкался, вернулся и тихо сообщил Ли Пэнману:

– Мы знаем, что Ли Ильчхоль не причастен к этому преступлению. Но кто-то должен понести ответственность. И этот кто-то не может здесь оставаться. Для него было бы спасением перейти на другую сторону.

Позже Син Кыми, услышав от свекра эту историю, сказала:

– Это и верно, и неверно, что среди полицейских и прочих прихвостней есть и хорошие, и плохие люди. Они ведь распределяют между собой роли, но этот сыщик просто хотел подстраховаться. В те времена мир мог перевернуться в любой момент.