Пак Сонок узнала новость от Чо Ёнчхуна около трех часов дня. Она отсидела полтора года в тюрьме и, когда вышла, обнаружила, что ее дедушка скончался, а бабушка ослабла и стала двигаться с большим трудом. В те времена продовольствие распределялось, предприятия, производившие прежде алкоголь и мучные изделия, не работали. Но жизнестойкая Пак Сонок не сломалась – она разобрала фасад их семейного магазинчика, ставшего частью рынка, соорудила прилавок и вот уже который год привозила из Инчхона на продажу сушеную рыбу и соленые морепродукты. Готовясь к вечернему наплыву покупателей, Пак Сонок достала из кадки сушеную рыбу, разложила, посыпала солью, потом отогнала мух и привесила к стрехе липкую ленту, как вдруг увидела, что кто-то бежит к ней по безлюдному пока переулку со стороны рыночного ряда. Приглядевшись, узнала Чо Ёнчхуна и почувствовала, как сердце уходит в пятки. Испугалась, что где-то полыхнуло и искры долетели до ее бывшей фабричной организации. Запыхавшийся Чо Ёнчхун, завидев стоявшую перед домом Сонок, перешел с бега на шаг. Она, не в силах спросить, что случилось, таращилась на него в ожидании. Когда их взгляды встретились, Чо Ёнчхун, закатив глаза, расхохотался:

– Посмотрите-ка на ее шокированный вид! А ведь и правда, мир перевернулся шокирующим образом.

Чо хохотал, тыча в Пак Сонок пальцем. Пак Сонок решила, что он сбрендил, и еще больше испугалась.

– Эй! Корея освобождена!

– Тсс! Давай зайдем внутрь.

Пак Сонок потянула Чо Ёнчхуна за собой, но он, продолжая хохотать, вырвался:

– Япония капитулировала! На всех предприятиях сообщили по радио. Люди бросили работу и разошлись по домам.

Люди, внезапно услышав чудесную новость об Освобождении Кореи, сначала не поверили своим ушам, они не смогли понять с трудом прорвавшуюся сквозь треск радиопомех тусклую речь японского императора Хирохито. Но, когда величаво прозвучал японский гимн и радиоведущий стал зачитывать сообщение трагическим голосом, догадались, что что-то произошло. А когда трансляция закончилась и японцы, пав на колени, принялись рыдать, сообразили, что это что-то удручающее для Японии и обнадеживающее для Кореи. Японский руководитель по-простому объяснил корейским мастерам и техникам:

– Война окончена. Объявляется выходной, расходитесь по домам.

Пошептавшись между собой, корейцы с запозданием поняли, что для них означает окончание войны и почему расстроились японцы. Логика подсказывала, что японцы, потерпевшие поражение в войне с силами Антифашистской коалиции, вернутся к себе в метрополию, а Корея обретет независимость. И тут кто-то, остановив станок, крикнул:

– Ура! Да здравствует независимая Корея!

Люди, стоявшие в растерянности, по одному-двое принялись кричать «Ура!» – завод наполнился гомоном. На улицу хлынули мужчины и женщины со всех окрестных предприятий. Крики «Ура!» катились волнами изблизи и издали, словно вопли болельщиков, чья команда выиграла матч. Чо Ёнчхун, услышав от нескольких подбежавших к нему членов организации одну и ту же новость, прошел по промышленным кварталам Янпхён-чона и Тансан-чона, собственными глазами увидел ликование рабочих и сам постепенно взбудоражился. Отправился к Пак Сонок, с которой они в качестве «оргов» преодолели многочисленные испытания. Пак Сонок сложила сушеную рыбу обратно в кадку и сказала Чо Ёнчхуну:

– Я должна кое к кому наведаться.

Чо Ёнчхун сообщил вышедшей из дома Сонок:

– Сегодня вечером мы соберемся на лесопилке, обязательно приходи. Мне предстоит много кого оббежать.

– Во сколько?

– Хорошо бы в шесть.

Пак Сонок покивала и двинулась быстрым шагом по новой дороге от рынка на северо-запад. Она пошла в поселок Сэнмаль к Син Кыми. Если бы Ли Пэнман, как прежде, работал в депо, а семья жила в городке железнодорожников, им быстро стали бы известны потрясшие мир новости. Син Кыми, которая вся вспотела, пока в жару готовила на жаровне обед для свекра, умылась. Села отдохнуть в тенек и стала обмахиваться веером. Пак Сонок без колебаний затарабанила в ворота дома:

– Кыми, сестра Кыми! Открывай!

Син Кыми, узнав голос Сонок, изумилась. Не откликнулась, а тихонько подошла к воротам и прижала руки к груди.

– Сестра, радостные новости!

Син Кыми приоткрыла ворота, и Пак Сонок, толкнув их, ворвалась во двор.

– Япония капитулировала! – крикнула Сонок, и Син Кыми уставилась на нее в недоумении:

– О чем ты говоришь?

– Японцы проиграли Коалиции и возвращаются к себе. Корея станет свободной!

Син Кыми онемела, не поверив, но, когда Сонок рассказала, что люди на предприятиях услышали сообщение по радио, бросили работу и заполонили улицы, с запозданием ударилась в слезы. Сидевший в мастерской Ли Пэнман вышел во двор, узнал новость и, накинув рубашку, выскочил за ворота. Вечером, когда уже схлынули волны чувств и эмоций, вернулся со смены Ли Ильчхоль и обрисовал ситуацию более конкретно.

Он не сказал родным, однако еще десять дней назад узнал о слухах, ходивших среди жителей Синьцзина. В Синьцзине было немало клерков и интеллигентов, слушавших не японское, а китайское, британское, советское, американское радио, жило множество народов, и туда периодически доходили достоверные новости. Еще в марте до Синьцзина дошла новость, что Япония терпит поражение в войне на Тихом океане и при ковровой бомбардировке Токио сотнями самолетов США погибло около сотни тысяч человек. На этот раз слухи, основанные на радиосообщениях, донесли, что утром 6 августа американский бомбардировщик B‐29 сбросил на Хиросиму атомную бомбу, а на следующий день стали распространяться жуткие подробности – что в Хиросиме пострадали сотни тысяч человек, город за мгновение превратился в кучу пепла. А через три дня другой бомбардировщик B‐29 сбросил атомную бомбу на Нагасаки. Ли Ильчхоль узнал об этом, только приехав в Синьцзин, где уже бурлило все общество. К тому же в день бомбардировки Нагасаки, 9 августа, Советский Союз объявил Японии войну, и мощная дальневосточная группировка Красной армии, которая насчитывала более полутора миллионов человек и располагала пятью тысячами танков, тремя тысячами самолетов, а также двумя-тремя десятками тысяч артиллерийских орудий, разделившись на три фронта, вторглась в Маньчжурию и на Корейский полуостров. Маневренное наступление Красной армии оказалось более стремительным, чем при взятии Берлина, и закончилось разгромом Квантунской армии. Капитуляция Японии стала неизбежностью. После американской атомной бомбардировки и советского наступления Японии ничего не оставалось, кроме как передать по радио слова императора о принятии условий Потсдамской декларации.

16 августа из тюрьмы Содэмуна были выпущены политические преступники, и, приветствуя их, толпа народа в сопровождении оркестра прошла маршем мимо Сеульского вокзала и по улице Чонно. В тот же день речь императора Хирохито была переведена на корейский язык и распространилась по Сеулу, а чуть позже и по всей стране. Ее содержание было следующим:

«Нашим добрым и верным подданным.

После глубокого размышления об основных мировых тенденциях, а также условиях, сложившихся в настоящее время в нашей Империи, мы решили урегулировать существующую ситуацию с помощью чрезвычайных мер.

Мы приказали нашему правительству сообщить правительствам Соединенных Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза, что наша Империя принимает условия их Совместной декларации.

Борьба за общее процветание и счастье всех народов, а также за безопасность и благосостояние наших подданных является важной обязанностью, которая была завещана нам нашими императорскими предками и принимается нами близко к сердцу.

На самом деле, мы объявили войну Америке и Британии, искренне желая обеспечить самосохранение Японии и стабильность в Восточной Азии, и не помышляли ни о нарушении суверенитета других народов, ни о территориальной экспансии.

Но война длится уже около четырех лет. Несмотря на наши старания – доблестные действия армии и флота, усердие и добросовестность наших государственных служащих, а также самоотверженный труд нашего стомиллионного населения, – военная ситуация сложилась не в пользу Японии, к тому же все основные мировые тенденции обернулись против ее интересов.

Кроме того, противник применил новую ужасную бомбу невероятной разрушительной силы, погубив множество невинных жизней. Продолжение войны приведет не только к крушению и уничтожению японского народа, но также к гибели всей человеческой цивилизации.

Мы должны думать о том, как спасти миллионы наших подданных и искупить вину перед священными духами наших императорских предков. Вот почему мы приказали принять условия Совместной декларации победителей.

Нам остается лишь выразить глубокое сожаление нашим восточноазиатским союзникам, которые последовательно содействовали Империи в деле освобождения Восточной Азии.

Мысли об офицерах и солдатах, о всех павших на полях сражений и погибших на своих постах, о всех безвременно скончавшихся и об их скорбящих семьях терзают нас днем и ночью.

Состояние раненых и пострадавших от войны, всех потерявших свои дома и средства к существованию является предметом нашей серьезной обеспокоенности. Наш народ ждут страшные тяготы и лишения. Мы хорошо понимаем ваши сокровенные чувства, наши подданные. Однако время и судьба велят нам проторить для грядущих поколений путь к всеобщему миру, стерпя нестерпимое и вынеся невыносимое.

Имея возможность оберегать и поддерживать кокутай [113], мы всегда с вами, наши добрые и верные подданные, и полагаемся на вашу искренность и честность. Остерегайтесь любых эмоциональных всплесков, приводящих к ненужным осложнениям, а также братских раздоров и ссор, вызывающих смятение, способных ввести вас в заблуждение и заставить потерять уверенность в миропорядке.

Пусть весь наш народ из поколения в поколение живет как одна семья, твердо веря в незыблемость своей священной земли и осознавая, насколько долгий путь ему предстоит пройти под тяжким бременем ответственности.

Объедините все силы и посвятите себя созданию будущего. Развивайте нравственность, благородство духа и трудитесь с решимостью восславить Империю, идя в ногу с мировым прогрессом».

В публичном обращении императора Хирохито не было ни слова о сожалении по поводу захвата чужих территорий или о капитуляции. Зато содержались лукавые утверждения, будто Япония вынуждена была вступить в войну с Америкой и Британией ради обеспечения стабильности в Восточной Азии и не помышляла о нарушении суверенитета других народов или о территориальной экспансии. А еще невнятное заявление о готовности принять условия Потсдамской декларации лидеров Коалиции. Позже корейская интеллигенция вспоминала:

«Корея была свободной один день, 16 августа 1945 года».

15 августа 1945 года по радио передали в записи заявление об окончании войны в Восточной Азии, которое не было четким заявлением о капитуляции. Объективно Япония не объявила 15 августа о безоговорочной капитуляции. И не капитулировала до подписания на борту стоявшего в Токийском заливе линкора «Миссури» 2 сентября 1945 года Акта о капитуляции. Почему же Япония сопротивлялась с 15 августа до 2 сентября? Собиралась капитулировать перед США и ждала, пока на ее территории высадятся американские войска.

Официально считается, что разделение Корейского полуострова по тридцать восьмой параллели было в спешке произведено 11 августа американскими стратегами, чтобы воспрепятствовать продвижению на юг Советской армии, которая, вступив 9 августа в войну с Японией, дошла через Маньчжурию до Кореи. Однако не стоит считать, что Америка разделила Корейский полуостров спонтанно, а пребывавший в неведении Советский Союз просто с этим согласился, Америка заблаговременно определилась со своей стратегией. Американцы выделили в Корее три крупнейших порта, два из которых – Пусан и Инчхон – решили оставить за собой, прочертив разделительную линию к северу от Сеула. Рассудили, что лучше всего будет прочертить ее по тридцать восьмой параллели. Американский президент и госсекретарь еще в Потсдаме неофициально поставили вопрос о разделении Корейского полуострова.

В августе Ё Унхён и другие патриоты основали Комитет по подготовке к строительству государства, создали по всей стране сто сорок пять его отделений, а также отряды общественной безопасности, 6 сентября приняли основные законы Корейской Народной Республики и, избрав членов Народного комитета, сформировали правительство. На общем собрании решили создать Комитет по подготовке к встрече Временного правительства и Комитет по встрече американских войск.

Когда стало известно, что 8 сентября в Инчхоне высадятся американцы, члены Комитета по подготовке к строительству государства и отрядов общественной безопасности, виднейшие из которых боролись в колониальный период за независимость, привели с собой рабочих предприятий и порта, а также прочих граждан встречать оккупационные войска. Некий Квон – стоявший в начале колонны член инчхонского Центрального комитета профсоюза – погиб, получив пули в грудь и в живот, а юноша Ли из инчхонского отряда общественной безопасности – получив пули в спину и в бок. В общей сложности более десяти человек были ранены. Японские полицейские, открывшие огонь, на проведенном американскими военными суде заявили, что пострадавшие пересекли ограничительную линию, поэтому стрельбу признали обоснованной. В течение нескольких следующих дней в стычках с японскими полицейскими погибли более сорока человек. И эта трагедия казалась предопределенной.

За день до высадки американских войск, 7 сентября, были выпущены и разбросаны над Сеулом с военных самолетов прокламации Макартура для корейского народа.

ПРОКЛАМАЦИЯ № 1

ГЕНЕРАЛА АРМИИ ДУГЛАСА МАКАРТУРА

Иокогама, 7 сентября 1945 г.

НАРОДУ КОРЕИ:

Как главнокомандующий вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим провозглашаю следующее:

По условиям Акта о капитуляции, подписанного по приказу и от имени императора Японии и правительства Японии, а также по приказу и от имени генерального штаба японской императорской армии, победоносные военные силы под моим командованием сегодня займут территорию Кореи к югу от 38 градуса северной широты.

Принимая во внимание длительное порабощение корейского народа и будучи уверенным, что в должное время Корея станет свободной и независимой, заверяю корейский народ, что цель оккупации – обеспечить соблюдение Акта о капитуляции, а также защитить ваши личные и религиозные права. Для осуществления этих целей требуются ваша активная помощь и повиновение.

На основании полномочий, данных мне как главнокомандующему вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим устанавливаю военный контроль над Кореей к югу от 38 градуса северной широты и ее жителями и объявляю следующие условия оккупации:

Статья I

Все полномочия правительства на территории Кореи к югу от 38 градуса северной широты в отношении ее народа в настоящее время будут осуществляться под моим руководством.

Статья II

До дальнейших распоряжений все государственные, общественные и почетные функционеры и служащие, а также должностные лица и служащие, работающие на платной или добровольной основе во всех коммунальных службах и в службах, связанных с социальным обеспечением и здравоохранением, и все другие лица, занятые в основных службах, будут продолжать выполнять свои обычные функции и обязанности, а также будут хранить и оберегать все записи и имущество.

Статья III

Все лица будут безотлагательно подчиняться всем моим распоряжениям и распоряжениям, отданным под моим руководством. Акты сопротивления оккупационным силам и любые действия, которые могут нарушить общественное спокойствие и безопасность, будут сурово наказываться.

Статья IV

Ваши права собственности будут уважаться. Вы будете заниматься своими обычными делами, если я не отдам иных распоряжений.

Статья V

Для всех целей в период военного контроля в качестве официального языка будет использоваться английский. В случае наличия любых неоднозначностей, а также различий в толкованиях или определениях между любым английским и корейским или японским текстом английский текст будет иметь преимущественную силу.

Статья VI

Дальнейшие прокламации, постановления, правила, уведомления, директивы и законодательные акты будут издаваться мной или под моим руководством и будут определять, что от вас требуется.

Подписано мной собственноручно в Иокогаме

сегодня, седьмого сентября 1945 года

Дуглас Макартур

Главнокомандующий, вооруженные силы Соединенных Штатов, Тихоокеанский регион

ПРОКЛАМАЦИЯ № 2

ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПРАВОНАРУШЕНИЯ

НАРОДУ КОРЕИ:

В целях обеспечения безопасности вооруженных сил под моим командованием и поддержания общественного спокойствия, порядка и безопасности на оккупированной территории, как главнокомандующий вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим провозглашаю следующее:

ЛЮБОЕ ЛИЦО, КОТОРОЕ:

Нарушит положения Акта о капитуляции, а также любых прокламаций, распоряжений и директив, выпущенных под руководством главнокомандующего вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе; совершит какие-либо действия, угрожающие порядку или жизни, безопасности или защищенности граждан, а также имущества Соединенных Штатов или их союзников; совершит какие-либо действия, рассчитанные на нарушение общественного спокойствия и порядка или препятствование отправлению правосудия; умышленно совершит какие-либо враждебные действия в отношении Союзных сил, будет по приговору Военного оккупационного суда подвергнуто смертной казни или другому наказанию, которое определит суд.

Подписано мной собственноручно в Иокогаме

сегодня, седьмого сентября 1945 года

Дуглас Макартур

Генерал Армии Соединенных Штатов, главнокомандующий, вооруженные силы Соединенных Штатов, Тихоокеанский регион

В три часа сорок пять минут пополудни 9 сентября 1945 года победившая Америка и проигравшая Япония, противостоя общему врагу – Советскому Союзу – и намереваясь воспрепятствовать обретению единым Корейским полуостровом независимости, подписали соглашение о передаче колониальной власти от японского генерал-губернатора к командующему американскими оккупационными войсками. Это была не капитуляция, а именно передача власти. Под соглашением поставили рядышком свои подписи генерал-губернатор и командующий американскими оккупационными войсками в Южной Корее. После этого в четыре часа тридцать пять минут они приняли участие в церемонии замены флага на здании Генерал-губернаторства. Никаких корейцев там и близко не было.

Простые жители Кёнсона поняли истинное значение Освобождения 16 августа, на следующий день после радиообращения японского императора. 9 сентября в столице прошла церемония замены солнечного флага на звездно-полосатый, но в регионах солнечные флаги продолжали висеть до середины октября. 14 сентября командующий американскими оккупационными войсками Джон Ходж просто уволил, вместо того чтобы предать суду, чиновников Японского генерал-губернаторства, включая самого генерал-губернатора, а 17 октября уволил японских чиновников и во всех других регионах Южной Кореи. Еще 19 сентября генерал-губернатор и чиновники, передавшие власть, вернулись в Японию на военных самолетах, предоставленных американцами.

Вечером в день Освобождения на лесопилке, которая располагалась через перекресток от рынка Ёндынпхо, собралось более двадцати рабочих и работниц, включая Чо Ёнчхуна и Пак Сонок. Они рассказали друг другу, что знали о ситуациях на предприятиях, обсудили создание Комитета по подготовке к строительству государства и отрядов общественной безопасности. Не прошло и недели, как в Ёндынпхо было сформировано отделение Комитета, и практически в то же время свои отделения появились в Сувоне, Инчхоне и других местах провинции Кёнги. Это стало возможным благодаря тому, что с колониальных времен выстраивались общенациональные связи и закладывалась организационная база рабоче-крестьянского движения. Менее чем за три недели после заявления Японии об окончании войны Комитет по подготовке к строительству государства в более чем ста сорока местах создал свои отделения, а при них – отряды общественной безопасности. С опорой на эти структуры было провозглашено создание Корейской Народной Республики.

Ли Ильчхоль, который прежде был машинистом скорого поезда «Хикари», теперь не мог ездить на материк. Предприятия в большинстве своем прекратили производство, и рабочие, создав комитеты самоуправления, начали принимать дела у японцев. Японские граждане, за исключением чиновников Генерал-губернаторства и полицейских, спешили покинуть Корею, отписывали права на предприятия, передавали оборудование корейским рабочим комитетам самоуправления.

В августе того года Ильчхоль в связи с делами брата дважды встретился с бывшими членами «Кёнсонкома». Сначала к нему наведались Чо Ёнчхун и Пак Сонок. Чо Ёнчхун сказал, что они в Ёндынпхо создали из рабочих – товарищей скончавшегося в тюрьме Ичхоля – отряд общественной безопасности.

– Мы должны поймать Ямаситу-Чхве Тарёна – япошку до мозга костей, который пил кровь корейцев и дослужился до помощника главного инспектора. Мы должны отплатить врагу товарища Ичхоля.

– Вы же сами прекрасно знаете, что он живет в поселке Морэнмаль.

Пак Сонок ответила Ильчхолю:

– Мы только что заняли полицейский участок. Не только японские начальники, но и корейские полицаи да помощники разбежались. Мы отправились домой к Чхве Тарёну, но не застали там даже его жены с детьми.

– Я считаю, наша первоочередная задача – создание независимого правительства, которое смогло бы судить и по закону наказать японских приспешников.

Так или иначе, до середины октября о Чхве Тарёне не было никаких новостей. В конце августа Ли Ильчхоля навестил Ким Кынсик из Инчхона. В поселок Сэнмаль его привела все та же Пак Сонок. Ким Кынсик провел в тюрьме больше четырех лет и вышел живым только благодаря Освобождению. Ким Кынсик был убежден, что Ильчхоль, хотя и занимал более умеренную позицию, чем его младший брат, мог бы проявить себя не просто как «помощник борцам революции», а как настоящий активист. Ким Кынсик, отвечавший за воссоздание коммунистической парии в Сеуле и Инчхоне, возлагал на Ильчхоля надежды.

– Я пришел к вам посоветоваться, ведь из всех отраслевых профсоюзов профсоюз железнодорожников должен играть самую важную роль. Вы сейчас работаете машинистом?

– Когда я, получив распределение, начал работать машинистом, только двадцать процентов машинистов были корейцами. А к концу войны корейцы составляли уже шестьдесят процентов всех железнодорожников. И примерно половину от общего числа машинистов. Сейчас японские машинисты и станционные служащие оставили работу, и многие линии простаивают. Даже по основным линиям, таким как Кёнсон – Пусан, Тэджон – Мокпхо, Кёнсон – Синыйджу, Кёнсон – Вонсан, поезда ходят по разу в несколько дней. Движение по второстепенным региональным линиям почти прекратилось. Я посменно водил поезда по линиям Кёнсон – Синыйджу и Аньдун – Синьцзин, но теперь путь на материк перекрыт. Будучи южанином, я могу вести поезд только до Кэсона. Потому что Север – зона контроля советских войск.

Ким Кынсик осторожно предложил:

– Кто угодно может быть машинистом, путеремонтником или вокзальным служащим. Основная проблема сейчас в активистах, способных выполнять руководящие функции. Вот бы вы присоединились к профсоюзу Управления железных дорог в Ёнсане. А что скажете насчет железнодорожного депо Ёндынпхо?

Ли Ильчхоль на некоторое время погрузился в размышления, а потом ответил:

– Руководители Управления были по большей части японцами и никогда не доверяли важные обязанности корейцам. А к машинистам вообще относились как к чужакам. Ценили нас, конечно, но воспринимали всего лишь как технических работников. В Ёнсан для формирования профсоюза должен отправиться опытный активист.

Ким Кынсик усмехнулся:

– А почему бы вам, товарищ Ли Ильчхоль, не стать этим самым активистом?

– Я бы лучше остался работать здесь, в депо. Я в этом месте родился и вырос, а кроме того, мой отец всю жизнь проработал в депо. Я знаю чуть ли не всех жителей Ёндынпхо. И хотел бы заняться профсоюзной работой именно здесь.

Ким Кынсик радостно улыбнулся:

– Это именно то, о чем я собирался попросить вас, товарищ Ли! Возглавить отраслевой профсоюз в Ёндынпхо.

Син Кыми помнила, как быстро после Освобождения изменился ее муж. Внешне остался сдержанным и учтивым, однако ожесточился против врагов. Она почувствовала, что он отстранился от семейных дел. Возможно, смерть младшего брата гвоздем засела в его груди. Однажды Ильчхоль, вернувшись домой в подпитии, разоткровенничался с женой. Обвинил себя в том, что был добропорядочным гражданином Империи, японской марионеткой, послушно исполнял свои обязанности на железной дороге, успокаивал себя тем, что по мелочи помогал брату в антияпонской деятельности. Он твердо решил в освобожденной стране не жить по-прежнему. Надумал встать на сторону людей, строивших мир, о котором мечтал его младший брат.

16 августа работники Группы воссоздания партии расклеили по Сеулу плакаты: «Пак Хонён, великий лидер корейских трудовых масс, скорее возглавь нас!» Пак Хонён, который под именем Ким Сонсама работал в Кванджу ассенизатором, рабочим кирпичного завода, поденщиком, 19 августа приехал в столицу. Он немедленно дал членам организации указание примкнуть к Комитету по подготовке к строительству государства, вступить в отряды общественной безопасности, провозгласил Народную Республику, а после того, как была учреждена Американская военная администрация, объявил 11 сентября о формировании Комитета по подготовке к воссозданию корейской коммунистической партии, переориентации всекорейской организации на Народный комитет. Предложил, чтобы основу организации составили рабоче-крестьянские массы, которые внутри страны, на местах, боролись до последнего.

Ильчхоль получил распределение от центрального офиса Управления железных дорог в Ёнсане и устроился инженером в депо. В депо, где остались только корейцы, почти все рабочие, техники и руководители среднего звена знали его отца Ли Пэнмана, проработавшего там десятки лет, знали и о том, что его младший брат Ичхоль боролся с японцами и умер в тюрьме. По всей стране быстро сформировались отраслевые профсоюзы, авангард которых составили самые сплоченные: профсоюзы металлургов, железнодорожников, издателей. Ли Ильчхоль был избран председателем профсоюза депо Ёндынпхо. Он обладал уникальным для корейца опытом вождения скорого поезда между Кореей и материком и поэтому сразу привлек внимание членов профсоюза. Стал в Ёндынпхо председателем отделения Комитета по подготовке к Всекорейскому совещанию профсоюзов.

За два дня, 5 и 6 ноября, пока в хмуром мрачном небе, нависшем над горой Намсан, клубились серые облака, в Центральном театре представители двухсот тысяч членов шестнадцати отраслевых профсоюзов учредили Всекорейское совещание профсоюзов. Приняли в первоочередном порядке четыре документа: благодарственное обращение к патриоту и лидеру корейского рабочего класса товарищу Пак Хонёну, благодарственное обращение к трудящимся Антифашистской коалиции, резолюцию об истреблении фракции смутьяна Ли Ёна, резолюцию об абсолютной поддержке линии товарища Пак Хонёна.

Раньше, вечером того дня, когда вышло радиообращение японского императора, Ямасита-Чхве Тарён вернулся домой, отослал жену на некоторое время к ее родителям в Анян и, собрав самое необходимое, оставил дом. Он понимал, что рассчитывать на японских начальников и коллег было нечего. Чхве Тарён направился к вокзалу Ёндынпхо в японский квартал и позвонил главному инспектору Мацуде:

– Это Ямасита.

– Вы где?

– Неподалеку от вашего дома.

Мацуда говорил не так, как обычно.

– Что? Почему не пришли ко мне домой? Давайте встретимся.

Ямасита-Чхве Тарён, подойдя к прихожей дома, в котором прежде уже бывал несколько раз, постучался, и Мацуда, в хаори [114], открыл дверь. Они уселись в гостиной друг напротив друга, и жена Мацуды принесла им на подносе две бутылки пива и стаканы. Мацуда открыл бутылку и наполнил стакан Чхве Тарена так, что пена полезла через край.

– Мы поставили пиво в воду из колонки, а оно толком не охладилось. В последнее время ни льда, ни всего прочего не достать.

Ямасита-Чхве Тарён осторожно спросил:

– А что сегодня сказал Его Величество Император?

– Что сказал? Что Япония соглашается с решением Коалиции и заканчивает войну.

– Значит, все японцы вернутся к себе?

– Конечно. Отныне полицейские силы Кореи должны будут развивать такие люди, как вы.

Чхве Тарён предположил:

– Если Корея станет независимой, таких людей, как я, наверное, накажут.

Мацуда, тихо усмехнувшись, сказал:

– А может, и нет. Мы проиграли, но Корея не выиграла. Когда сюда придут американцы, они целиком позаимствуют нашу систему поддержания общественного спокойствия. – И, подняв палец вверх, продолжил: – Туда ведь зайдут советские коммунисты. А сюда – американские капиталисты. Американским войскам понадобятся такие способные люди, как вы. Вы хорошо поработали на нас, и они, очевидно, будут искать людей, которые хорошо поработают на них. А вы, ко всему прочему, поднаторели в ловле коммунистов.

Чхве Тарёна молнией шарахнуло осознание. Мацуда добавил:

– Это касается не только вас, Ямасита-сан. Сегодня после обеда я заметил, что корейские полицейские и помощники потихоньку разбежались. Нас тоже, скорее всего, распустят, но не больше чем на десять дней. Когда придут американцы, порядок восстановится.

– Раз так, возьму впервые за долгое время отпуск. Увидимся, когда придут американские оккупационные войска.

– Да, выходите тогда на работу в участок. И носите с собой оружие.

Осознав кое-что важное, Чхве Тарён приободрился и по линии Кёнсон – Пусан отправился на обычном поезде в Анян, в дом родителей жены.

Молодые люди из студенческих отрядов и отрядов общественной безопасности занимали столичные полицейские участки и устраивали стычки с японской полицией. За прошлые обиды избивали и даже убивали корейских полицейских – такие случаи происходили десятками, но вскоре сошли на нет. В то же время в Северной Корее, находившейся под оккупацией советских войск, японских гражданских и военных полицейских, прокуроров и судей на основании старых записей и свидетельств корейских пострадавших привлекли к суду и наказали по закону. Поэтому многие полицейские и чиновники корейского происхождения сбежали на юг. Как и предполагалось, в начале сентября во всех полицейских участках обстановка стала гораздо менее тревожной. Японские войска принялись патрулировать центр Сеула, японские полицейские начальники передали свои полномочия корейским начальникам.

Чхве Тарён безвылазно сидел в доме родителей жены в Аняне. Внешне он казался невозмутимым, но внутри чувствовал беспокойство и замешательство. Чхве Тарён понимал, что полицейский ранг помощника главного инспектора, которым он обладал, был редкостью для корейцев, занимавших в Империи самые разные позиции. Когда американские войска высадились в Инчхоне, Чхве Тарён осторожно вышел на работу в полицейский участок Ёндынпхо. Согласно прокламации, все должны были вернуться на рабочие места и продолжить исполнять свои обычные обязанности. И, конечно, полицейские вернулись к обязанностям раньше других. Мацуда, как только Чхве Тарён появился в участке, помахал ему: «Эй!» А когда тот подошел ближе, сказал:

– Я ждал, когда вы выйдете на работу. Всех нас, японских полицейских, уволили. Начальником участка будет назначен кореец. Вас распределили в участок Ёнсана.

Мацуда протянул Чхве Тарёну официальную бумагу:

– Вы вросли сюда корнями, но у вас везде, наверное, много знакомых. Похоже, Полицейское управление Американской военной администрации учло это.

Американская военная администрация назначила начальников десяти участков в столице и двадцати одного участка в провинции Кёнги – все они являлись бывшими полицейскими или чиновниками Японской империи. Чхве Тарён, получив распределение, пришел в участок Ёнсана. Новый корейский начальник участка, который прежде был суперинтендантом японской полиции, официально сдал экзамен и получил руководящую должность. В общем, на высокое положение мог претендовать только тот, кто переловил и пересажал достаточно борцов за независимость. Начальник просмотрел резюме Чхве Тарёна и кивнул:

– Твой непосредственный руководитель Мацуда был моим коллегой. В сложившейся ситуации нам очень нужны такие способные специалисты, как ты. Я повышу тебя до старшего инспектора и поручу тебе следственный отдел.

– Жизни не пощажу ради блага страны!

Начальник усмехнулся:

– Мы теперь полицейские другой страны.

Так Чхве Тарён, который был помощником главного инспектора, переименованным в инспектора, и мог бы исполнять обязанности заместителя начальника отдела, сразу стал в ранге старшего инспектора начальником следственного отдела. Этот следственный отдел был переименованным несколько месяцев назад жандармским отделом. Всего через месяц после Освобождения, в середине сентября Военная администрация провела для кандидатов в полицейские экзамен в бывшей японской полицейской академии. Нужно было не письменно ответить на вопросы, а пройти собеседование. Чхве Тарён, собрав слухи, связался со своими бывшими подчиненными – одним сыщиком-корейцем и двумя помощниками из шпионской группы – и предложил пройти экзамен. Сам провел с ними собеседования. Уездные секретари, тюремные надзиратели, а также клерки и посыльные имперских учреждений и всякие прочие людишки, питавшиеся подачками японской администрации, сдали экзамены без проблем. Кандидатов просили написать свои имена, и тех, кто писал неразборчиво, проверяли на грамотность. Из числа начальников участков, в спешке назначенных Военной администрацией, вскоре исключили людей, которые прежде были чиновниками, а не полицейскими, и еще людей, которые имели иные политические взгляды, – таким образом, в столице разом восемь полицейских участков остались без начальников. Начальника участка Ёнсана перевели на другую административную должность, и Чхве Тарён, который на момент Освобождения был помощником главного инспектора, сделался начальником участка, перепрыгнув через ранг. Все благодаря руководителям Полицейского управления, обратившим внимание на его резюме. В середине января 1946 года, всего через пять месяцев после Освобождения, помощник главного инспектора, руководитель отделения жандармского отдела Чхве Тарён стал старшим суперинтендантом, начальником полицейского участка Ёнсана. И взял себе новое имя – Чхве Ён.

А Ли Ильчхоль развивал в Ёндынпхо отраслевые профсоюзы, ориентируясь на железнодорожное депо, электрозавод «Кёнсон», текстильную фабрику «Чосон». Они планировали до конца года созвать Всекорейское совещание отраслевых профсоюзов. Но тут Американская военная администрация объявила о непризнании Корейской Народной Республики, и возвратившийся Ли Сынман отказался возглавить ее. Таким образом, руководимый Пак Хонёном Единый народный фронт Корейской коммунистической партии распался. Они горели одним желанием – построить новую родину, но те годы обернулись еще более мрачными и тоскливыми, чем последние годы колониальной эпохи. Восемьдесят процентов производственных мощностей, капитала, технологий и рабочей силы принадлежало японцам, и Япония, потерпев поражение, забрала капитал и инженеров, поэтому большинство предприятий остановилось. Кроме того, страна разделилась на промышленный Север и аграрный Юг, и снабжение Юга промышленной продукцией, в том числе электроэнергией, химикатами, удобрениями, прекратилось. С 15 августа до начала зимы 1945 года оптовые цены выросли почти в тридцать раз. Несмотря на заморозку цен на осенний урожай, рис подорожал в десятки раз, так его еще стало не достать. Военная администрация ввела в обращение купюры Корейского банка, и объем денежной массы увеличился в три-четыре раза.

Син Кыми, рассказывая о тех временах, вспоминала, что несколько раз ездила за помощью к своим родителям – крестьянам-середнякам, проживавшим в Кимпхо.

– Американские военные вслед за полицейскими и членами молодежных объединений врывались в дома, забирали рис. Обещая взять под контроль цены, вздутые спекулянтами, ввели систему распределения, которая не могла оказаться справедливой. Часть риса разворовывалась, и рынок лихорадило еще сильнее.

Ли Ильчхоль перестал приходить домой, он или дремал, съежившись, в комнатке ночных дежурных, или посещал разные предприятия. Он больше не был безупречным и ответственным главой семьи.

– Я в первую очередь беспокоилась о Чисане. Он ведь был четырнадцатилетним школьником, которому следовало хорошо питаться, чтобы расти. И свекор все время молчал – наверное, тоже страдал. Некоторое время я по два раза в день приносила ему бататы и каждый раз забирала тарелку пустой, думала, что он, несмотря на страдания, заставлял себя есть. Однажды днем зашла в мастерскую забрать плошку из-под рассола и увидела, что свекор спит. Я тихонько пробралась внутрь, взяла посуду и заметила под столом три батата, не съеденных в обед. Наверное, он оставил их, чтобы съесть попозже, когда проголодается.

Син Кыми казалось, будто с Освобождения до осени следующего года минули десятки лет. А еще казалось, будто они предшествовали давним легендарным событиям, о которых Син Кыми знала только понаслышке. Вроде бы во время большого наводнения ее свекровь Чуан-тэк выловила проплывавших мимо свиней и накормила жителей поселка, на плоту вывезла работников депо, а уже после своей смерти, в год Ыльчхук, спасла от наводнения двоих сыновей и других родственников, которые засели возле дома в державшемся на иве укрытии.

В те страшные времена многие люди погибали, выбирали кто Север, кто Юг и расставались, чтобы никогда больше не встретиться. С Освобождения до осени следующего года и до послеследующего года, когда ее муж Ли Ильчхоль оставил Юг, Син Кыми словно пребывала во сне.

– Говорили, что Корея прошла через такое множество перипетий, что год в ней можно было считать за десять в другой стране. А десять лет, наверное, – за сто. Таким образом, мы все постарели на сотни лет.

Ёндынпхо, вместе с его улицами и людьми, с произошедшими событиями, превратилось в сон. Обернулось полупрозрачным, расплывчатым, словно замыленным, миром. С неба на Ёндынпхо упала какая-то пелена, похожая то ли на тонкую пленку, то ли на туман. Люди, которые безвременно погибли в кровавой борьбе друг с другом, даже после похорон не исчезали, а превращались в серые приведения и плавно парили под пеленой. В каждом доме призраки, подобные Чуан-тэк, жили вместе со своими близкими, встречались и общались с ними. Ёндынпхо то ли впало в затяжной сон, то ли заболело бессонницей. День за днем, может, спало сомнамбулическим сном, может, бодрствовало со спутанным сознанием.

В те времена жители не одного только Ёндынпхо, а всей Южной Кореи пытались достать рис. До осени на полях волновался золотистый рис. Но к началу зимы он куда-то исчез. Син Кыми тоже бегала в поисках риса с мешочком, сложенным и притянутым к поясу завязками штанов-момпэ. На спешно напечатанные носатыми американцами купюры Корейского банка частные лица ничего не могли купить. О мясе или рыбе и думать было нечего; крупы, картошка, бататы и даже зелень выменивались. И только рис можно было в некотором количестве получить в распределительном пункте по талону, взятому в районной управе. Но запас риса заканчивался за несколько дней, и распределительный пункт закрывался. Син Кыми, проходя однажды вечером мимо незнакомого распределительного пункта, увидела длинную очередь из серых дымчатых призраков с черпаками, кадками и плетеными ситами в руках. Она непроизвольно пристроилась в конец очереди. В те времена принято было при виде очереди непременно вставать в нее. Живые люди, ожидая, радостно приветствовали бы друг друга, обменивались бы новостями, а призраки угрюмо молчали и лишь покачивались, как белье на веревке. Син Кыми не удержалась и заговорила со стоявшей перед ней женщиной:

– Когда здесь появился распределительный пункт?

Женщина была одета в белую хлопковую юбку и хлопковую кофту-чогори, но у всех других призраков даже лица выглядели дымчато-серыми. Син Кыми выделялась среди них разноцветностью. Женщина, к которой она обратилась с вопросом, изумилась:

– Неужели вы меня видите?

– А почему я не должна вас видеть? Я даже вижу в начале очереди старушку, которая забирает свой рис.

Очередь пришла в волнение, наполнилась шепотками:

– Оказывается, эта женщина нас видит!

– Что? Значит, она тоже мертвая?

– Нет, очень даже живая.

– Но ведь нас могут видеть только родные.

– Зависит от родных. Некоторых даже собственные дети не видят, если не обладают даром.

Син Кыми, не пав духом, стояла и ждала своей очереди.

– Так когда здесь появился распределительный пункт? – спросила она снова, и стоявший впереди серый призрак ответил:

– Говорят, сегодня открылся. Он вроде бы переезжает каждый день.

– И сколько риса дают на семью?

– Наполняют доверху любую принесенную емкость.

Только дойдя до самого начала очереди, Син Кыми обернулась. И увидела, что за ней никого нет. Совершенно никого. Серые призраки, стоявшие длинной вереницей впереди, получили рис и, покачиваясь, рассеялись. Син Кыми заглянула в темный вход: навстречу ей кто-то шел, протягивая вперед руки. Оказалось, что распределением риса в этом пункте занималась Чуан-тэк.

– Ой, мама! – воскликнула Син Кыми, а Чуан-тэк рассмеялась и протянула к ней свои большие, как крышки от чугунков, ладони.

– Давай мешок!

Син Кыми оторопело достала из-за пояса мешок, а свекровь с помощью мерки наполнила его рисом, завязала и отдала обратно. Син Кыми взяла мешок в руки и тут же опустила на землю, удивившись его внезапной тяжести. Разогнулась, а распределительного пункта как не бывало. Она огляделась и закричала:

– Мама! Мама!

Син Кыми обнаружила, что находится в поле неподалеку от поселка Сэнмаль.

В год Освобождения цены к зиме взлетели до небес. Потому что Американская военная администрация для оплаты собственных расходов безответственно напечатала деньги. Декабрьские цены были в семьдесят раз выше августовских. Совершенно не соответствовавшие выросшим ценам зарплаты рабочих едва достигали трети от минимальных зарплат, существовавших в середине 30-х годов в военной экономике Японской империи. За деньги, которых едва хватало на два-три маля [115] риса, рабочие должны были усердно трудиться больше чем по сто часов в неделю. На тех предприятиях, которые после отъезда японских предпринимателей несколько месяцев просуществовали под самоуправлением, а потом были либо проданы Американской военной администрацией, либо приняты ею под свое прямое управление, с весны следующего года начались конфликты между руководством и рабочими. Всекорейское совещание профсоюзов к тому времени уже создало отраслевые профсоюзы, и представитель рабочих текстильной фабрики, не преувеличивая, заявил прибывшим на место забастовки товарищам по несчастью:

– Следует сказать, что мы не конфликтуем с руководством, а скорее обращаемся к нему с мольбой. Поверив пустым обещаниям про два с половиной ярда бязи и сто вон в день, я с декабря ходил на фабрику, где давали рис пополам с гаоляном, и к марту получил всего двадцать ярдов бязи – как же мне жить?

Син Кыми помнила, как в смутном сне получила от Чуан-тэк рис, но не помнила, как принесла наполненный рисом мешок домой. В те дни, когда вся семья наконец стала есть досыта, произошло чудо. На заводе «Марубоси», располагавшемся возле железнодорожных путей, случился пожар. Среди ночи Син Кыми почувствовала, что ее кто-то трясет.

– Вставай быстрее, тебе нужно кормить семью!

Конечно, это была Чуан-тэк, Син Кыми сразу узнала ее по слишком высокой и плечистой для женщины фигуре.

– Что? Куда бежать?

Син Кыми спросонья села на постели, но Чуан-тэк подняла ее за подмышки.

– Все сейчас бегут к заводу «Марубоси».

Как только ошарашенная Син Кыми выскочила во двор, Чуан-тэк дала ей два мешка для риса.

– Наполни их доверху!

Выбежав на улицу, Син Кыми заметила повсюду белесые силуэты людей, а вдалеке на юго-востоке – пламя пожара. Со стороны Сэнмаля было хорошо видно, что пожар полыхает возле вокзала Ёндынпхо. В темноте бежали, окликая своих близких, люди, и среди них мелькали серые тени жертв этих невыносимых времен. Чуан-тэк была одним из серых призраков. К тому моменту, когда Син Кыми добралась до рыночного перекрестка, людей уже набежали сотни. Она обогнула здание вокзала, пересекла ряды железнодорожных путей и увидела, как люди вваливались в распахнутые главные ворота завода «Марубоси». Люди рвались к открытым воротам заводских складов. Пожар был в главном здании, отвратительно пахло горевшими маслами и механизмами. Завод «Марубоси», где раньше варили сакэ и пиво, в последнее время не работал, но его склады оставались до потолка заполнены мешками с крупой и мукой. В темноте Син Кыми взвалила себе на спину два мешка с мукой и выбралась наружу. Снова забежала внутрь, наполнила принесенные из дома мешки чем-то, на ощупь похожим на рис, не сумев поднять, выволокла из склада по земле. Доставить мешки в Сэнмаль было почти нереальной задачей. Подтаскивая мешки по очереди, Син Кыми кое-как перебралась через пути и оказалась на привокзальной площади. Ее муж несколько дней не появлялся дома, и она пожалела, что не разбудила и не взяла с собой Ли Пэнмана или Чисана, который уже учился в средней школе. И тут из темноты появилась куда-то запропавшая Чуан-тэк, схватила, взгромоздила на спину два мешка с мукой и решительно зашагала вперед. Син Кыми взвалила по мешку с крупой на каждое плечо и поспешила за призраком свекрови. Добравшись наконец до дома, вся вспотевшая Син Кыми затащила поклажу на кухню и позвала сына:

– Чисан, Чисан! Быстрее иди сюда!

Чисан проснулся и выскочил на террасу, а за ним вышел во двор спавший в той же комнате растрепанный Ли Пэнман.

– Чего расшумелась среди ночи?

– Отец, не будем терять время! Горит завод «Марубоси», люди сбежались туда за зерном. И нам нужно поспешить на завод.

Син Кыми дала Чисану кадку, а себе достала и накинула на плечи покрывало. Выходя из дома, торопливо сказала свекру:

– Отец, велосипед! Берите велосипед.

Они спешили к рыночному перекрестку, а им навстречу, заставляя нервничать, двигались люди с мешками на плечах, с чиге за спиной, а особо везучие – с тележками, нагруженными мешками с мукой. Они обогнули здание вокзала, пересекли железнодорожные пути и обнаружили, что люди заполонили улицу. Людской поток занес их на завод – двери всех складов были распахнуты, а горы муки и кучи зерна существенно уменьшились. Вдруг зазвучали выстрелы, из тьмы появились грузовики с включенными фарами. Пришлось хватать, что попалось под руки: Ли Пэнману кинули на багажник велосипеда мешки с мукой; Син Кыми водрузила себе на голову кадку и покрывало, наполненные крупой; Чисан взвалил на спину два мешка риса. Из грузовиков выскочили полицейские, а также американские солдаты, и, стреляя в воздух, ринулись к складам. Син Кыми, Ли Пэнман и Чисан едва успели выбраться за ворота завода. Пересекли пути, перед вокзалом перешли дорогу и нырнули в переулок. Доступ на завод, очевидно, был закрыт. Они осознали, как им повезло. Вернувшись домой, выяснили, что разжились четырьмя мешками риса и пятью мешками муки. Впоследствии оказалось, что им достался не цельный рис, а безвкусная сечка, которая все-таки годилась для приготовления вполне съедобной каши с овощами. Из муки можно было делать клецки или тонкую лапшу. В общем, весной того года везучая семья Ли Пэнмана не голодала.