Ли Ильчхоль скрывался в деревне Наккуль у подножия горы Кванаксан. Его взаимодействие с Совещанием профсоюзов обеспечивали по очереди два связных, как повелось с колониальных времен. Учитель Хо Сану в начальной школе сначала был классным руководителем у него, а потом – у его младшего брата Ичхоля. Поэтому Ильчхоль попросил вести церемонию своего бракосочетания с Син Кыми именно учителя Хо. В колониальный период Ичхоль, находясь в бегах, прятался у учителя дома. Потом учитель Хо стал директором школы, а когда состарился и вышел в отставку, вернулся из служебного жилья в Торим-тоне в свой дом в деревне Наккуль в уезде Сихын. Сын пошел по его стопам и стал учителем, а младший брат, который присматривал за домом, переехал в центр Сеула. Когда Ильчхоль, участвовавший в протестной акции в депо Ёндынпхо, появился в деревне Наккуль, учитель встретил его с распростертыми объятиями. После Освобождения во всех регионах были созданы Комитеты по подготовке к строительству государства, председателем такого Комитета в уезде Сихын стал учитель Хо. Ученики, знавшие о порядочности своего учителя, рекомендовали его. Когда Ли Ичхоль, которого он укрывал, явился с повинной и в первый раз сел в тюрьму, учитель Хо ходил к нему на свидания. И он помнил своего подопечного Чхве Тарёна. Прочитав однажды в газете напечатанную крупным шрифтом новость о том, что некий старший суперинтендант Чхве был убит левацкими террористами, учитель Хо с газетой в руке бросился в пристройку, где жил Ли Ильчхоль.

– Вот дела! Пишут, что был убит Чхве Тарён. Это ведь тот Чхве Тарён, который звался Ямаситой? А потом взял себе имя Чхве Ён?

Ильчхоль схватил газету, залпом прочитал новость и глубоко вздохнул:

– Чувствую облегчение… но и досаду.

– Его жизнь была фальшивкой.

– Левые авантюристы. Похоже, мы дали им повод.

– Правда?

– Лучше бы мы продолжали страдать, пробуждая народный гнев.

– Судя по тому, как живет корейский народ, Советский Союз считает это небесполезным, а Америка вообще, похоже, собирается сформировать на Юге сепаратное правительство. Ли Сынман поэтому, небось, в Америку и поехал.

– Высадка советских войск в Раджине, а американских в Инчхоне стала началом войны. Это было ясно еще до того, как Япония потерпела поражение.

Ли Ильчхоль прожил в доме учителя Хо в Наккуле всю зиму, до начала марта. Связной, направленный отделением Совещания профсоюзов, сообщил, что более половины членов секретариата арестовали, а Чо Ёнчхуна и самого Ли Ильчхоля объявили в экстренный розыск. От Пак Сонок, прятавшейся в Инчхоне, Ли Ильчхоль узнал, что его жена перебралась вместе с сыном к своим родным в Кимпхо. А еще пришла новость, что прогрессисты начали готовиться к празднованию 1 Марта [119].

В день праздника левые провели торжества на Намсане, а правые – в Сеульском спортивном комплексе. Левые организации после окончания торжеств стали спускаться к воротам Намдэмун, а правые – им наперерез по Ыльджи-ро, мимо банка «Чосон» и универмага «Мицукоси» к Намдэмун-ро. Когда «левая» колонна, которую возглавляли студенты и рабочие, двинулась мимо ворот Намдэмун в сторону мэрии, на нее сбоку обрушились, орудуя дубинками, сотни возглавлявших «правую» колонну членов молодежных объединений. Столкновение в этом месте было запланировано, и вооруженная полиция, ожидавшая наготове, открыла стрельбу по «левой» колонне. В тот день десятки человек оказались ранены или убиты. Арестованные были привлечены к суду за нарушение Прокламации. Потом прокатилась целая волна арестов, во всех регионах стал рутиной розыск ушедших в подполье членов Трудовой партии Южной Кореи и Народных комитетов.

В тот день Ли Ильчхоль с учителем Хо играли в падук в имевшей выход на веранду дальней спальне, которая использовалась в качестве гостиной. Дом учителя Хо располагался на правом краю деревни, по левую сторону от современной дороги. Впрочем, что это была за деревня – дом учителя Хо и два-три других дома с черепичными крышами, да с десяток лачуг, крытых соломой, и все знают, кто с какими закусками ест свой рис! Когда разлаялись деревенские собаки, учитель Хо поставил обратно фишку, которую держал в руке, и прислушался.

– Похоже, кто-то пришел.

Из-за плетня донесся топот, и Ильчхоль, живший в постоянном напряжении, подскочил и отодвинул дверь, которая вела на задний двор. Сквозь покрывавшую двери бумагу невозможно было увидеть, что происходило снаружи, но тут послышалась возня, и со стороны переднего двора одновременно открылись двери спальни и внутренней террасы. На террасе стояли два человека, на пороге спальни – еще один, а за ними вооруженные патрульные. Сыщики держали в руках пистолеты.

– Ни с места!

Как только двери открылись, Ли Ильчхоль выскочил через наружную террасу на задний двор. Сыщик, стоявший впереди, выстрелил. Пуля пронзила грудь учителя Хо, закрывшего собой Ильчхоля. Один из сыщиков, остававшихся на внутренней террасе, повернулся и толкнул северную дверь, но та на всю зиму закрывалась снаружи на железный засов и на какое-то время задержала его. Ильчхоль заранее приглядел и даже опробовал путь побега – он промчался через двор и взобрался на северную гору.

– Куда он побежал?

Сыщики и полицейские, выбравшиеся через комнату на задний двор, проканителились и упустили решающий момент.

– Туда, вон туда!

На горе среди деревьев мелькнул и исчез человек.

– Чего вы ждете?! Быстрее за ним!

В тот день за Ильчхолем пришло пятнадцать полицейских и пять сыщиков следственного отдела во главе с инспектором. Инспектор в досаде застыл посреди комнаты. У его ног лежал, скрючившись, и истекал кровью Хо Сану. Он был еще жив. Сыщик носком ботинка перевернул учителя Хо на спину, наклонился и принялся орать ему в лицо:

– Когда к тебе пришел Ильчхоль? Куда он сбежал?

Учитель Хо тихо закашлялся, захлебнулся кровью и перестал шевелиться. Другой сыщик с наружной террасы сказал:

– Похоже, умер.

– Встрял, куда не следовало, вот и умер. Он же был тут, в Сихыне, председателем Комитета по подготовке к строительству государства?

Полицейские устроили облаву на дом Хо Сану, переворошив за несколько дней все хранившиеся с колониальных времен в участке Ёндынпхо подшивки жандармских протоколов и «отчетов об умонастроениях». Они выяснили, что Ли Ичхоль, находясь в розыске, жил в доме Хо Сану, пока не явился с повинной, что Хо Сану был классным руководителем у братьев и, когда Ли Ильчхоль женился, вел церемонию бракосочетания. В тот день утром, обойдя деревню, полицейские выведали, что в доме учителя Хо уже давно живет гость. Пришли к выводу, что этот гость и есть разыскиваемый ими Ли Ильчхоль, и вызвали подкрепление для его ареста.

В доме могли еще оказаться жена учителя и помощница по хозяйству, но они, к счастью, как раз ушли на поле собирать пастушью сумку.

Ли Ильчхоль поднялся на север по отрогу горы Кванаксан и двинулся окольным путем на юго-запад. Подождал в лесу, пока стемнеет, и стал спускаться к деревне Квенмэй [120]. Он не успел обуться и выскочил из дома в носках. Эти носки испачкались и порвались. У восточного входа в деревню Кванмён он наткнулся на молодого прохожего и купил у него обувь. Во внутреннем кармане куртки спецовки у Ли Ильчхоля всегда лежали деньги на экстренный случай, и самого страшного не произошло. Он направился в сторону Инчхона, поужинал в деревне Соса. Ильчхоль знал, кого искать. Давняя связная Ким Кынсика, руководившего отделением «Кёнсонкома» в Инчхоне, контактировала с Пак Сонок. Ли Ильчхоль встретился с женщиной в церкви, передал Пак Сонок сообщение и благополучно обосновался в Пэдари [121]. В Инчхоне было относительно спокойно и безопасно, потому что местное отделение Совещания профсоюзов, проводившее собственную линию, не последовало решению о всеобщей забастовке. Оно сосредоточилось на укреплении и массовом расширении организаций на предприятиях. Ким Самнён и другие товарищи, руководившие из подполья Трудовой партией Южной Кореи, доверяли методам Ким Кынсика. Все они были в розыске и контактировали через связных, как в колониальные времена. Ким Кынсик при встрече с Ли Ильчхолем разрыдался:

– Кажется, будто только вчера мы расстались с товарищем Ли Ичхолем.

Ли Ильчхоль был растроган тем, что Ким Кынсик не сдержал слез при воспоминании о его брате. Сколько же раз Ичхоль оказывался в такой тупиковой ситуации, в какую сейчас попал он сам?!

– Подробности деятельности брата я узнал от окружающих только после Освобождения. Причем все они утверждали, что нынешняя ситуация почти не отличается от существовавшей при японцах.

Ким Кынсик покачал головой:

– Это не совсем так. Сейчас за нами стоят миллионные народные массы. Неизвестно, сколько продлится эта неразбериха. Может быть, хотя бы после нашей смерти сложится новое общество.

Ким Кынсик постоянно покашливал. Впоследствии Ли Ильчхоль узнал, что прямо перед началом войны он, занимаясь подпольной деятельностью, умер от застарелого туберкулеза. Ким Кынсик усмехнулся и сказал:

– Иногда мне в голову лезут странные мысли. Этот несовершенный мир всегда меняется не так, как нам хотелось бы. Но даже на это уходит слишком много времени. Мы всего лишь пылинки в бесконечном потоке времени. – А потом перешел к делу: – Лидеры организации, которым стало сложно работать здесь, перебрались за тридцать восьмую параллель. Центр Трудовой партии Южной Кореи теперь в Хэджу.

– И я не смогу оттуда вернуться?

– Что вы, это всего лишь временная мера.

Ли Ильчхоль не осмелился спросить насчет семьи. Никогда и нигде активисты не имели возможности заботиться не то что о близких, а даже о самих себе. Ким Кынсик догадался о причине его замешательства.

– Когда ситуация улучшится, сможете вернуться и жить со своей семьей, разве нет?

– Когда и как я попаду на Север?

Ким Кынсик ответил с улыбкой:

– Есть один человек по имени Ли Симман… Думаю, вы его хорошо знаете.

– Это мой младший дядя. Я очень давно с ним не виделся.

– Он еще не раз поможет.

Ким Кынсик достал клочок бумаги и, что-то написав на нем, протянул Ли Ильчхолю.

– Это его адрес. Отсюда совсем недалеко.

Прежде чем попрощаться на улице, Ким Кынсик сообщил Ли Ильчхолю:

– Завтра вечером я заранее позвоню вашему дяде. Но я уже переговорил с ним несколько дней назад, так что не беспокойтесь.

Ильчхоль отправился по написанному адресу в Юльмок-чон. Дядин дом в корейском стиле стоял не за каменной оградой, а на высоченной насыпи, лестница вела по склону к живой изгороди. Подойдя к железным воротам, Ильчхоль позвонил в звонок, вышел немолодой мужчина и через сад повел его в дом. На краю террасы современного дома со стеклянными окнами стоял, высматривая Ли Ильчхоля, хорошо запомнившийся ему дядя Ли Симман. Ли Симман представил своей жене племянника, и, как только все они уселись в гостиной, разразился упреками:

– Что за жизнь вы с братом вели?! Посмотрели бы на своего отца, моего брата Пэнмана! Тусве, пока не умер, болтался в Инчхоне, а ко мне ни разу не заглянул.

– Да, мы с моей свадьбы не виделись. И вот встретились наконец.

Ильчхоль встал, сложил руки, опустился на колени и до пола поклонился дяде и тете. Ли Симман молча покивал, а потом сказал:

– Я выжил в колониальные времена и сейчас как будто хожу по канату. Тогда я торговал зерном, сейчас почти ничего не изменилось – вожу контрабанду между Югом и Севером.

Ичхоль, конечно, знал, что его младший дядя разбогател на перепродаже и очистке риса. Однако Ильчхоль решил, что брат обходил дядин дом стороной не из классовых соображений, а из нежелания подвергать себя и организацию опасности. Разразившаяся через несколько лет война напрочь разрушила и вековые деревенские общины, и кровные узы. До появления с двух сторон отдельных правительств тридцать восьмая параллель охранялась не слишком строго, американские и советские войска контролировали только автомобильные и железные дороги. Ли Симман снова заговорил:

– Я вожу товары между Югом и Севером, торгую, но не знаю, сколько еще смогу этим заниматься. С Севера переправляю сюда промышленные товары, отсюда на Север – зерно. Твои товарищи попросили переправить тебя в Хэджу. И чего тебе не жилось спокойно со своей семьей?

– Мои взгляды сильно изменились после смерти Тусве. А кроме того, наступило Освобождение.

– Но мир, как ты сам видишь, не изменился. И предупреждаю тебя сразу: я ни на чьей стороне. И даже не подумал бы выполнить просьбу твоих товарищей, если бы ты не был моим родственником.

Судно с зерном должно было отправиться в начале следующей недели. Син Кыми, получив сообщение от Пак Сонок, успела за день до того приехать в Инчхон, чтобы повидаться с мужем. Не зная, чего ждать от будущего, она взяла с собой Чисана. Ли Симман выделил им троим на ночь отдельный домик. На рассвете, когда Ли Ильчхоль собрался идти в порт, Син Кыми попрощалась с ним у ворот дома. С Ли Ильчхолем были пришедший за ним моряк и Ли Симман. Но Син Кыми все равно спустилась за мужем по лестнице.

– Когда вернешься? Как будешь передавать весточки?

Син Кыми потом долго сожалела о том, что напоследок задала мужу эти бестолковые вопросы. И ничего больше не сказала в тот краткий драгоценный миг. Любое расставание – это лишь миг. Они оставили друг другу только развеявшиеся на ветру неуловимые выражения лиц.

– Это все ненадолго.

Кыми стояла у лестницы, глядя вслед удалявшемуся мужу. Ли Симман сделал несколько шагов за племянником.

– Я подумываю перебраться в Японию, наш старший брат Чхонман уже обосновался там. Здесь ситуация слишком тревожная. Береги себя… Мой опыт подсказывает, что лучше бы тебе не высовываться.

Ли Ильчхоль, добравшись до Хэджу, явился в центральный офис партии. Пак Хонён знал о прибытии Ли Ильчхоля и ждал его в офисе. Пак Хонён хорошо помнил Ичхоля, умершего в тюрьме до Освобождения, и вкратце рассказал несколько историй из бытности Ичхоля его связным. При этом Пак Хонён, который не являлся лидером масс, не проявил чувств и сохранил холодное выражение лица. После этой встречи, продлившейся минут десять, его посетитель получил указания от другого партийного руководителя. Ли Ильчхоль, который со своими трудовыми навыками мог принести пользу в сфере транспорта, был направлен в Пхеньян. Тогда в Северной Корее было меньше двадцати техников локомотивов и всего шесть машинистов. Ли Ильчхоль получил распределение в Управление транспорта Временного народного комитета и возглавил Училище работников железной дороги. Ведь он имел большой опыт работы не только на линиях Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу, но и на континентальной линии Аньдун – Синьцзин, водил лучший на континентальной железной дороге скорый поезд «Хикари». Помогло и то, что он принадлежал к семье выходцев из крестьянской бедноты, его отец перешел в рабочий класс в самом начале колониальной индустриализации, а младший брат был безупречным революционером, борцом с японцами.

Железнодорожные линии на Корейском полуострове, кроме основных, обеспечивавших сообщение с материком, таких как Кёнсон – Пусан, Кёнсон – Синыйджу, Кёнсон – Вонсан и Хамгёнская, строились и управлялись частными компаниями, но на Юге они в большинстве своем соответствовали стандартам. Лишь в некоторых регионах угольные шахты с побережьем соединяли узкоколейки. А на Севере в горах было множество узкоколейных участков, да еще и не соединенных друг с другом. При преобразовании Временного народного комитета в правительство Управление транспорта приняло экстренный план по модернизации и соединению линий в единую систему. После ухода японцев на железной дороге крайне не хватало квалифицированных специалистов. Первоочередными задачами Управления транспорта стали модернизация путей, а также подготовка работников, которых можно было бы срочно отправить на места. Ли Ильчхоль, хоть и был лидером Совещания профсоюзов, отошел от политической партийной деятельности и превратился обратно в технического специалиста, что впоследствии, вероятно, оказалось к лучшему.

Через несколько месяцев после бегства Ли Ильчхоля на Север левоцентрист Ё Унхён [122], пытавшийся объединить левых с правыми и переживший ряд покушений, в конце концов был застрелен, а позже погиб и крайне правый националист Ким Гу [123], лично занимавшийся переговорами с Севером [124]. На острове Чеджудо со случайных столкновений во время торжеств в честь 1 Марта начались протесты и забастовки, не обошлось без убитых и раненых. В апреле следующего года загнанные в тупик жители Чеджудо подняли восстание [125], и направленные Американской военной администрацией карательные отряды Сил национальной обороны, полиции, Северо-западной молодежной лиги убили и ранили множество мирных островитян. Левых арестовывали и сажали в тюрьмы тысячами, тут и там творились жестокие расправы. Под влиянием США в недавно созданной Организации Объединенных Наций состоялось обсуждение проблемы Корейского полуострова, а потом на Юге прошли сепаратные выборы в Конституционную ассамблею и возникла Республика Корея [126], президентом которой стал Ли Сын Ман. Вскоре на Севере было сформировано Верховное народное собрание, образовалась Корейская Народно-Демократическая Республика [127], которую возглавил Ким Ир Сен. Силы национальной обороны на Юге и Народные силы общественной безопасности на Севере превратились в две враждебные друг другу регулярные армии. В Ёсу и в Сунчхоне некоторые военные подразделения отказались выдвинуться на Чеджудо для подавления мятежа, что привело к возникновению в этих городах стычек между левыми и правыми и новым убийствам мирных жителей. На Халласане, Чирисане и других горах Южной Кореи появились партизанские базы, вдоль тридцать восьмой параллели стали то и дело случаться перестрелки между южанами и северянами.

После отъезда Ли Ильчхоля на Син Кыми легла забота о свекре Ли Пэнмане и сыне Чисане. Ли Пэнман безвылазно сидел в мастерской, делал металлические безделушки, и Син Кыми, потратив все накопленные деньги, открыла на рынке Ёндынпхо лавку. Полицейские сначала притащили Син Кыми в участок и несколько дней допрашивали насчет мужа, но отпустили, некоторое время приходили в дом в Сэнмале с обысками, а потом отстали. С Севера через тридцать восьмую параллель все шли и шли люди, недовольные революционной системой и условиями жизни, в Кэсоне [128] и в окрестностях Сеула стали появляться поселения и лагеря для беженцев. При этом южные корейцы не переставали сопротивляться американской администрации. Ли Чисан хотел перевестись в Училище железнодорожного транспорта. Это было то самое генерал-губернаторское Училище работников железной дороги, в которое ходил его отец Ли Ильчхоль; оно сменило название, но не учебную программу. Чисан с детства находился под сильным влиянием деда и отца, сохранил яркие воспоминания о том, как мальчишкой мчался по маньчжурским степям на скором поезде, который вел его отец. Он мечтал устроиться на железную дорогу и стать, подобно отцу, машинистом, но понял, что в ситуации, сложившейся в стране после Освобождения, эта мечта вполне могла оказаться несбыточной. И, конечно, по результатам проверки данных, сына находившегося в розыске деятеля Совещания профсоюзов, в училище не взяли.

США добились принятия Малой ассамблеей ООН резолюции о проведении выборов только на территории Южной Кореи. Это вызвало сильное недовольство даже среди союзников США. Отмечалось, что план США разделит Корейский полуостров навечно, создаст угрозу миру на планете. Из девяти стран – членов назначенной Генеральной Ассамблеей Временной комиссии ООН по Корее [129] только четыре – меньше половины – одобрили решение о сепаратных выборах на Юге. Это решение, которое США протащили через ООН, противоречило как изначальным целям, так и порядкам организации. Корейский народ, разгневанный разделением территории и разрывом родственных связей, восстал по всей стране. Левые назвали эти события «Борьбой за спасение Отечества 7 Февраля». Еще до сепаратных выборов и формирования отдельных правительств на Юге и Севере репрессии усугубились, дошло до вооруженной борьбы, а с провалом переговоров между южнокорейскими националистами и северокорейскими коммунистами перед страной замаячила полномасштабная война.

С конца января того года Ли Чисан получал сообщения от товарищей из Союза демократической молодежи. Чисан был членом Совета учащихся столичного региона, участвовал в работе отделения Союза демократической молодежи в Ёндынпхо. Молодые активисты заранее знали, что Совещание профсоюзов проведет всеобщую забастовку. Объединяя учеников разных сеульских школ, они распространяли листовки и агитационные плакаты, а в день начала забастовки планировали выйти на демонстрацию. Забастовка, как это случилось в октябре 1946 года, положила начало восстанию. Работники железной дороги и телеграфа первыми отказались исполнять свои обязанности, парализовав деятельность и коммуникацию Американской военной администрации. В Сеуле остановились все большие и малые предприятия. В промышленной зоне Ёндынпхо забастовали рабочие прядильных, текстильных, кожевенных фабрик, электрозавода и железнодорожного депо. В Сеуле и в Ёндынпхо на десятках демонстраций рабочие, учащиеся и простые граждане протестовали против приезда в Корею Временной комиссии, против формирования сепаратного правительства, требовали одновременного вывода всех иностранных войск. Общее число бастовавших рабочих и служащих, учащихся, бойкотировавших занятия, и простых граждан, участвовавших в массовых протестах по всей стране, превысило два миллиона. Ожесточенные столкновения происходили не только в крупных городах, но и в уездных центрах, и в деревнях.

Ли Чисан во главе колонны демонстрантов двигался по Намдэмун-ро в сторону Ёнсана и, когда к полудню стычки с карателями поутихли, с несколькими товарищами перешел по мосту через Ханган. Потому что узнал, что в Ёндынпхо столкновения разгорелись с новой силой. Площадь перед вокзалом Ёндынпхо и рыночный перекресток были заполнены народом. Стемнело, но толпа, окружившая полицейский участок, налоговую инспекцию, окружную администрацию, не расходилась. Полицейские, которые охраняли государственные учреждения, оказались заблокированы и открыли предупредительную стрельбу. В тот день сотни людей по всей стране были ранены или убиты. А потом еще десять дней продолжались аресты. В розыскные списки попали не только профсоюзные лидеры, но и члены исполкома Союза демократической молодежи, члены комитетов учащихся школ, училищ, университетов – за ними охотились молодежные объединения и полицейские. По всей стране было арестовано более восьми с половиной тысяч рабочих, учащихся и прочих граждан. Чисан прятался в Ёндынпхо по домам школьных друзей, но, когда друга, который приютил его на несколько дней, забрала полиция, решил: «Поеду искать отца». Ли Чисан укрылся в церкви, неподалеку от поселка Сэнмаль, и стал ждать комендантского часа. После того как люди разошлись с улиц, в домах погасли огни и наступила глубокая ночь, он отправился домой. Опасаясь, что его услышат соседи, не стал стучать в ворота или звать мать, а просто перелез через ограду. Осторожно пересек двор, как вдруг дверь спальни открылась, и раздался шепот Син Кыми:

– Чисан, это ты? Заходи быстрей!

Чисан зашел в комнату, плюхнулся на пол и невольно разрыдался. Мать подсела к нему поближе и взяла его руки в свои. Потом направилась в холодную часть комнаты и сняла платок со стола, который заранее уставила едой, как будто зная, что придет сын.

– Ты, наверное, голоден? Поешь! Подожди немного, я погрею суп.

Когда Син Кыми ушла на кухню, со стороны мастерской раздалось покашливание Ли Пэнмана. Дедушку разбудили доносившиеся из главного дома звуки. Син Кыми не сразу, а позже призналась, что рано вечером того дня ее разбудила явившаяся Чуан-тэк. И она поняла, что сын оставит ее, как и муж. Чисан молча покидал в себя еду и обратился к матери, которая сидела и ждала, глядя на него:

– Мама, я поеду… искать отца.

Син Кыми ничего не ответила, только склонила голову, из ее глаз на колени закапали слезы.

– Ладно. Соскучился по отцу?

– Да, а еще здесь нас всех отчислят и пересажают.

Син Кыми походила по комнате, открыла шкаф и стала собирать сыну нижнее белье и одежду. На кухне насыпала в чугунок рис и сою, обжарила, истолкла – приготовила мисуткару [130] и тоже положила в вещмешок, а потом сказала сидевшему в унынии сыну:

– Поезжай в Инчхон. Тетя Сонок поможет тебе. Встреться с отцом… И скорее возвращайся…

Син Кыми замолчала, едва крепясь, и тут дверь спальни открылась. Вошел Ли Пэнман, который все это время подслушивал за дверью. Син Кыми потеряла самообладание и разрыдалась.

– Ну и куда ты собрался?! – Пэнман, опустившись на пол, принялся бить внука кулаками в грудь и кричать: – Эх, ну что вы за люди! Что за люди!

Отправлявшийся в путь Чисан, дедушка и мать перемолвились всего несколькими словами. Чисан по очереди поклонился до земли дедушке и матери. Ли Пэнман растерянно застыл посреди двора, а Син Кыми вдруг бросила уже готовому выйти за ворота сыну:

– Попрощайся и с бабушкой тоже.

Чисан понял, о чем она. В обычный день он с усмешкой сказал бы: «Да брось ты!» – и убежал, а тут вдруг подобрался и поклонился до земли в сторону начинавшейся от ворот стены. Син Кыми подошла к сыну, прошептала ему на ухо:

– Быстрее возвращайся ко мне!

Ли Чисан впоследствии рассказал, что эти слова застряли у него в голове, как какое-то заклинание.

Чисан добрался через Хэджу до Пхеньяна, где на вокзале его встретил отец. Ли Ильчхоль, сдержанный и молчаливый, был в форме и непривычной «ленинской» кепке. Отец и сын сели на трамвай и поехали в Училище работников железной дороги. В столовой училища Чисан съел вместе с отцом поздний ужин, а потом в директорском кабинете, попивая ячменный чай, рассказал семейные и прочие новости. Услышав, что мать открыла лавку на рынке Ёндынпхо, отец запрокинул голову и посмотрел в потолок. Как будто приняв решение, Ли Ильчхоль спросил сына:

– Ты ведь мечтал работать на железной дороге?

– Да, я никогда не оставлял мысли стать машинистом.

– Железнодорожные пути оборваны. И некому позаботиться о твоей матери… – посетовал Ли Ильчхоль, а потом добавил: – Как бы то ни было, ты должен усердно заниматься. Налаживание железнодорожных перевозок – важнейшая задача для страны.

Один из сотрудников училища пришел, чтобы проводить Чисана в общежитие, и разговор отца и сына прервался.

Ли Чисан за шесть месяцев, на протяжении которых проходил ускоренный курс вождения локомотива, виделся с отцом всего четыре раза. Три раза они вместе поели, и один раз сын перед отъездом туда, куда был распределен, переночевал у отца в его директорском жилье. А распределен Чисан был в грузовой сектор линии Пхеньян – Вонсан, по которой ходили поезда, отправлявшиеся из Чиннампхо. Во время стажировки он работал помощником машиниста грузового поезда на участке Чиннампхо – Пхеньян, а по ее окончании перешел на участок Пхеньян – Вонсан. Проходившая преимущественно по равнинам линия Кёнсон – Синыйджу теперь на севере заканчивалась в Синыйджу, а на юге обрывалась в Пхёнсане, не достигая Кэсона. Дни, когда можно было, подобно отцу, нестись по бескрайним маньчжурским степям, остались в прошлом. Управление транспорта, стремясь довести уровень перевозок до существовавшего перед Освобождением, одобряло круглосуточные смены, и даже местные крестьяне принимали участие в восстановлении и соединении путей. Вдоль путей и на локомотивах висели написанные красной краской лозунги: «Даешь ударное производство!» Один за другим следовали тяжелые утомительные дни работы на линии Пхеньян – Вонсан, на которой приходилось то с трудом ползти, то петлять по гористой местности.

Ли Чисан хорошо запомнил момент, когда узнал о начале войны. Не успел он проснуться в общежитии, как всем железнодорожникам велели собраться во дворе. Партийный руководитель, поднявшись на трибуну, сообщил, что началась «Отечественная освободительная война», что «непобедимая Народная армия» прорвалась через тридцать восьмую параллель и, сметая все на своем пути, наступает на Сеул. Подчеркнул, что с этого момента все железнодорожники становятся борцами революции на снабженческом фронте. Ли Чисан, которому было лишь восемнадцать, в начале войны оставался помощником машиниста грузового поезда на линии Пхеньян – Вонсан. Но уже в конце июля его повысили до машиниста и отправили в Южную Корею, в Тэджон, ждать распоряжений.

Ли Ильчхоль перешел с поста директора Училища работников железной дороги на ответственную должность в Управлении транспорта. В Пхеньяне Чисан пришел встретиться с отцом в разбомбленный городок железнодорожников, неподалеку от депо сортировочной станции. Половина дома обрушилась, и в единственной уцелевшей комнате Ли Ильчхоль на керосиновой печке сварил рис и тубу-ччигэ [131] со свининой. Поставил под стол бутылку соджу в один тве.

– Поздравляю! Ты стал машинистом.

Чисан безэмоционально сказал: «Ну да». Посмотрел на накрытый отцом стол. Увидел две плошки свежесваренного риса, плошку кимчи, а посередине большую кастрюлю с тубу-ччигэ. Рядом с каждой плошкой риса стояла алюминиевая чашка для алкоголя. Отец наполнил чашку сына, а потом пододвинул к нему свою. Чисан налил соджу Ильчхолю. Они переглянулись и опустошили чашки.

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Точно. А ты уже стал машинистом и отправился на фронт. То ли время летит слишком быстро, то ли с этим миром что-то не так…

– Говорят, если мы прорвемся за Нактонган [132], объединим страну, – пробормотал Чисан, и Ильчхоль потрепал сына по голове:

– Посмотрите-ка, у него уже усы растут. Ты становишься похож лицом на Ичхоля.

Ильчхоль, молча выпив с сыном еще по несколько чашек соджу, посмотрел на него и сказал:

– Это чужая земля. Мы не можем тут умереть.

Отец и сын изрядно напились в тот вечер. Ли Ильчхоль тихонько пел «Лунную ночь в Силла» и «Цветы в горах». Чисан, впервые отведавший алкоголя, спьяну завалился спать прямо на месте. Когда он на рассвете проснулся от жажды, отец спал, сидя рядом с ним. Хотя было не холодно, Чисан подтянул сползшее к ногам покрывало и укрыл отца. Когда отец и сын прощались в Пхеньяне на дороге перед городком железнодорожников, Ильчхоль, похлопав Чисана по плечу, бросил:

– Возвращайся к матери…

Во сне Ли Чино увидел двух женщин: одна была высокой, с широкими угловатыми плечами, другая – пониже, с узкими покатыми плечами, худой и изящной.

– Кто вы?

Ли Чино приподнял голову, но невысокая женщина протянула руку и легонько толкнула его в грудь:

– Спи дальше! До рассвета еще далеко.

Это была бабушка Син Кыми.

– Скоро придут хорошие новости.

Облик и голос бабушки Син Кыми остались прежними, и одета она была в белую кофточку и удобные штаны, в которых всегда сидела на рынке. В другой женщине Ли Чино узнал часто упоминавшуюся родными прабабушку Чуан-тэк. Та была одета в белую чогори без завязок и черную юбку. В отличие от своей невестки Син Кыми, согбенной и совсем седой, прабабушка Чуан-тэк с черными волосами выглядела молодой и здоровой. Женщины улыбнулись Чино, развернулись и ушли в пустоту.

– Бабушка, куда ты? Возьми меня с собой! – крикнул, приподнявшись, Ли Чино, но не смог пошевелить конечностями. Ему помешал спальник. Ли Чино расстегнул молнию спальника и лежа уставился вверх. Его плечи обдавала приятная прохлада летней ночи.

Прадедушка Ли Пэнман скончался в тот год, когда Чино пошел в начальную школу. Прадедушке было семьдесят восемь лет, так что он мог считаться долгожителем. Чино не застал его кончину, позже узнал подробности от бабушки Син Кыми. Он стал задыхаться, сказал невестке: «Прости!», два раза позвал старшего сына детским именем: «Хансве! Хансве!» и оставил этот мир. Ли Чино помнил, что его отец Ли Чисан вслед за дедушкой Ли Ильчхолем уехал на Север, претерпел множество бед, потерял ногу и, вернувшись домой, стал работать в мастерской на пару с прадедушкой Ли Пэнманом. Из разговоров, которые они потихоньку вели за работой, Ли Чино узнал о жизни своего дедушки Ли Ильчхоля и двоюродного дедушки Ли Ичхоля. А еще он слышал истории, которые его отец Ли Чисан, дорогой и любимый сын, рассказывал своей матери Син Кыми, когда по возвращении ее с рынка разминал ей спину и плечи. Одну историю Чисан рассказывал Син Кыми много раз.

Станция Тэджон была разрушена американскими бомбардировками, но к северо-востоку от города скрывались временные пути. Днем их маскировали ветками и травой, использовали только ночью, после захода солнца. Первый перегон тянулся от Тэджона до Окчхона, а второй – от Окчона через тоннель Хванган и по извилистой долине до перевала Чхупхуннён. Эта линия, по которой доставлялись фронтовые грузы, была настоящей «дорогой жизни», разрушенные рельсы и мосты ночами восстанавливались инженерными отрядами Народной армии и местными крестьянами. Днем поезда, накрытые несколькими слоями маскировочных сетей, ветками и травой, стояли между холмами на изгибах путей. А силы подкрепления и трудовые отряды, тащившие грузы, двигались пешком вдоль путей или по горным отрогам. Если по ходу движения поезда пути оказывались разрушены, грузы на тележках, на заплечных рамах, на шестах перетаскивались в спрятанные в подлесках машины. Чисан вторую половину дня проспал в тени дерева на большом камне возле железной дороги. Всю предыдущую ночь он возил грузы – десятки раз съездил до Ёндона и обратно. Он проснулся от военной песни, глянул вниз и увидел ополченцев в новенькой форме, которую дополняли фуражки и вещмешки, прикрытые травой. Почти все ополченцы были молодыми новобранцами с Юга. Чисан, окончательно проснувшись, сделал глоток воды из фляжки и принялся рассеянно наблюдать за отрядом, но вдруг подскочил и бросился вниз.

– Тетя Сонок!

На плечах новенькой, еще пахшей хлопком формы тети были погоны с тремя маленькими звездочками. Сонок сняла пропитавшуюся потом фуражку и схватила Чисана за руку.

– Ой, Чисан, это ты?!

По значку на груди тети Сонок Чисан понял, что она политрук. Они некоторое время посидели в тени на обочине дороги, обменялись новостями. Чисан рассказал о жизни отца в Пхеньяне, Сонок рассказала о его матери и о Ёндынпхо. Сонок направлялась к Нактонгану. За недолгое время они успели поговорить и о живых, и о мертвых. Когда тетя Сонок упомянула Чо Ёнчхуна, ее глаза вдруг покраснели, по щекам потекли слезы. Чисан хорошо помнил «дядю из Янпхён-тона», приходившего и в городок железнодорожников, и в поселок Сэнмаль. Он был революционером с горячей кровью и близким человеком сначала для дяди, а потом для отца. За несколько месяцев до начала войны его вместе с Ким Самнёном и другими арестовали, заключили в Тэджоне в тюрьму и расстреляли. Чисан рассказал о руководителе отделения Совещания профсоюзов в Ёндынпхо Ан Тэгиле, которого вместе с отцом случайно встретил в Пхеньяне. Он сидел в тюрьме Содэмуна и попал в число левых активистов, которым удалось спастись, когда танки, двигавшиеся в авангарде Народной армии, разнесли тюрьмы Кэсона и Сеула. Загорелая и коротко стриженная Сонок пожала Чисану руку:

– Мы победим и вернемся домой!

– Конечно, берегите себя.

Сонок сделала несколько шагов и обернулась, вытащила из-за уха шпильку, протянула Чисану:

– Когда встретишься с Кыми, передай ей.

Чисан хранил шпильку в верхнем кармане, но в какой-то из смертельных перипетий потерял. Из отправленных к Нактонгану ополченцев почти никто не вернулся.

Вплоть до Инчхонской десантной операции, обрушившей фронт и заставившей северокорейскую армию начать отступление, транспортные отряды были заняты перевозкой грузов от Ёндона до Хвангана через длинную узкую долину и дальше до Чхупхуннёна, потом они стали ездить туда-сюда по короткому участку через тоннель Хванган до начала долины, которая вела от Чхунпхуннёна к Кимчхону. Тем временем ситуация на фронте стала критической. Однажды Чисан, проработав до рассвета, вывел поезд из туннеля и направил к концу участка, как вдруг прилетело звено бомбардировщиков и начало атаку. Чисан увидел, как перед локомотивом взорвалась бомба, и дернул тормозной кран. Раздался скрежет колес о рельсы, под страшный грохот все впереди застлал черный дым, локомотив, оторвавшись от рельсов, подскочил вверх и рухнул на бок. Чисан очнулся на следующий день в американском полевом госпитале. Забинтованная правая нога оставалась при нем. Но к моменту отъезда Чисана в тыл нога, лечение которой запоздало, оказалась безжалостно отрезана. Он еще долго порывался почесать большой палец этой отрезанной ноги.

В лагере для военнопленных Чисан значился пациентом, он был освобожден от всех работ и помещен с другими ранеными. Когда было подписано Соглашение о перемирии [133], администрация лагеря занялась проверкой пленных. Южнокорейский дознаватель, сидевший рядом с американским офицером, спросил Чисана:

– Местом твоего проживания значится Сеул, Ёндынпхо. Куда поедешь, если тебя освободят?

Ли Чисан ответил просто:

– Поеду домой.

После возвращения Чисана в Ёндынпхо, в Сэнмаль, прошло два месяца. В южнокорейских газетах и радионовостях сообщили, что в Пхеньяне объявили об аресте Пак Хонёна и других руководителей Трудовой партии Южной Кореи, но проверить, правда ли это, было невозможно. На следующий день Ли Пэнман попросил Чисана купить один тве макколи и впервые выпил с ним вместе под кимчи и тубу. Ли Пэнман пил молча. А когда бутылка почти опустела, сказал только:

– Как же там Хансве?..

После того как Ли Пэнман, которого Ли Чино звал «Старшим дедушкой», скончался, Ли Чисан, хоть и был калекой, продолжил один работать в мастерской. Когда ковка как домашний промысел перестала приносить доход, Ли Чисан стал вместе с матерью Ли Чино, Юн Понне, заниматься одежной лавкой на рынке, бабушка же Син Кыми начала все чаще оставаться дома. Ли Чисан, передвигавшийся на костылях, отпраздновал шестидесятилетний юбилей и дожил почти до семидесяти, а Син Кыми, похоронив сына, оставила этот мир в девяносто с лишним. Чино попрощался с ней на пять лет раньше. Все это случилось за одну эпоху, в которую жила их семья, времена тогда неслись, словно бурный поток по глубокой долине.

На прошлой неделе на пустыре, за ограждением ТЭЦ, прошло мероприятие в честь четырехсотого дня протестной акции Ли Чино, а три дня назад от компании, которая с тех пор, как он залез на трубу, не реагировала ни положительно, ни отрицательно, пришло предложение встретиться. Не было необходимости снова обсуждать условия и пункты соглашения, многократно проговоренные за годы противостояния между работниками и работодателями. Возможно, в год семидесятилетия августовского Освобождения [134] власть имущие захотели в июле, до усиления шумихи, разобраться с проблемой этого затянувшегося протеста, который будоражил рабочий класс и гражданское общество. Потому что других причин менять мнение и предлагать переговоры у компании не было. Решили, что от той стороны будут присутствовать генеральный и исполнительный директора, а от этой стороны – председатель переговорного комитета из секретариата профсоюза металлургов и рабочий Ким Чхансу в качестве представителя уволенных. Компания примирительно сообщила, что создаст дочернюю компанию, наймет работников обратно и поддержит профсоюз, а к началу следующего года подготовит новый коллективный договор. Заявила, что, если протестующий без шума и пыли слезет с трубы, она отзовет поданные иски о привлечении его к гражданской и уголовной ответственности. Они составили соглашение и сообщили о договоренностях репортерам. Ким Чхансу, ровесник Ли Чино, товарищ по работе и по профсоюзной деятельности, первым рассказал ему новости. На четыреста десятый день сидения Ли Чино на трубе в полицию было доложено о завершении протестной акции. Профсоюз вознамерился устроить Ли Чино торжественную встречу возле трубы, но полиция сказала, что протестующий должен получить законное наказание за нарушение общественного спокойствия и препятствование работе людей, а встреча может быть устроена разве что на пустыре за ограждением. Профсоюз парировал, что, раз так, продолжит протестную акцию, чтобы не допустить подобного злоупотребления правом. Весь предыдущий день Ли Чино по телефону раздавал репортерам интервью. Профсоюз выпустил заявление, что при наличии договоренностей между работниками и работодателями арест и заключение в тюрьму человека, который в течение года и сорока пяти дней жил в ужасных условиях, провел самую долгую в мире высотную протестную акцию, явится досадным инцидентом, демонстрирующим антигуманность правительства Республики Корея. С такими вводными занялся новый день.

Проснувшись, Ли Чино отцепил от перил и снял сверху тент, сложил стоявшую под тентом палатку, свернул и обвязал веревкой постельные принадлежности. За долгое время пребывания на трубе у него накопилось множество вещей. Две забитых книгами двухярусных полки, какие студенты устанавливают на письменные столы. С десяток обрезанных пластиковых бутылок, в которые он сажал цветы и салат, а еще нож, разводной ключ, молоток, плоскогубцы, отвертка и прочие инструменты, теплая одежда, не отправленная вниз после смены сезона, – вещей было так много, словно кто-то переезжал из одного жилья в другое. Он посмотрел на ряд привязанных к перилам пустых бутылок, с которыми иногда разговаривал. Произнес их имена:

– Малыш Стригаль, бестолочь Чинги, сестра Ёнсук, прабабушка-призрак Чуан-тэк, бабушка-кудесница Син Кыми.

На этот раз никто не появился. Они, наверное, знали, что он собрался спуститься обратно, к живущим на земле. Ли Чино не мог выбросить их вместе с мусором. Он сел и складным ножиком вырезал кусочки, на которых были написаны имена. Бережно положил эти кусочки в карман.

Медленно светало, наступило утро. Ли Чино, пережив долгую зиму, с весны снова стал делать комплексное упражнение. Отжаться, подобрать под себя ноги, из скрюченного положения выпрыгнуть с поднятыми руками, а потом присесть и, вытянув ноги назад, встать в планку, чтобы снова отжаться. Весной, после зимнего перерыва, он с трудом осиливал десять повторений подряд. Теперь же запросто делал двадцать, а в хорошие дни – на два-три, а то и на пять повторений больше. Сегодня после двадцати положенных повторений он остановился. Вставая, пробормотал: «Пожалуй, с меня хватит. Сил больше нет».

Ли Чино снова пересмотрел вещи, отобрал те, что следовало выкинуть. Остальные сложил в картонные коробки, которые ему днем ранее передали снизу. Уселся на коробки. Ровно в восемь Ким и их младший товарищ Чха принесли завтрак, приготовленный в приюте. Ли Чино привычно смотрел, прислонившись к перилам, как они проходят через главные ворота ТЭЦ и приближаются к трубе. Завидев Ли Чино у перил, Ким и Чха помахали ему, а тот в ответ, подняв руки, покачал ими влево-вправо. Дежуривший полицейский-срочник бегло взглянул на предъявленное. Ли Чино подтянул на веревке свой завтрак. Чха, сложив ладони рупором, крикнул:

– Говорят, если до полудня договорятся, в два вы сможете спуститься.

Ким крикнул одно слово:

– Позвоню!

Они ушли тем же путем, которым пришли. Через некоторое время зажужжал телефон. Ким сказал:

– Понятно, что ты устал, но потерпи еще немного.

– Прошло четыреста и еще десять дней, даешь пятьсот!

Чино улыбался, но на самом деле, пообщавшись с товарищами, он нутром почувствовал нетерпение сродни позыву в туалет.

– Полиция до вчерашнего дня не поменяла мнение. Ты спустишься, и мы в три проведем торжественную встречу, на которой ты всех увидишь.

– Если меня арестуют, что ж, буду жить в тюрьме.

Голос Кима изменился:

– Что за ерунду ты несешь?! Мы одержали ценную победу. Не только члены профсоюза, но и десять миллионов других рабочих смотрят на тебя. Подумай о других предприятиях, которые так же долго ведут борьбу. Это не только наша борьба.

– Ладно. Уж и пошутить нельзя!

У Ли Чино засвербело в носу.

Он сосредоточенно поел. Нужно было подождать до обеда. Ким сказал, что следовало думать о других предприятиях, ведущих борьбу, но Ли Чино и сам знал это лучше, чем кто бы то ни было. На множестве предприятий тяжелой, электронной, автомобильной промышленности договоренности между работниками и работодателями толком не соблюдались. Соглашения заключались, но нельзя было предугадать, когда Капитал нарушит их. Работодатели создавали марионеточные профсоюзы для ослабления и развала демократических профсоюзов, задействовали бандитов и власти для их физического уничтожения. Существует же саркастическое высказывание: «Договоренности существуют для того, чтобы их нарушать». Победили ли мы?

В обед две уволенные женщины, отвечавшие в приюте за готовку, принесли узелок с едой.

– Давно не виделись. А куда делись все остальные? – громко спросил с трубы Ли Чино, и одна из женщин, сложив ладони рупором, крикнула в ответ:

– Несколько человек пошли в полицейский участок. В профсоюзе готовятся к мероприятию.

Корзина спустилась и поднялась. Ли Чино поверить не мог, что это его последняя трапеза на трубе. Он залил рис бульоном из термоса. Потому что сегодня не смог бы запихать в себя сухомятку. И к тому же беспокоился о женщинах из приюта, ждавших внизу, пока он поест. Корзинка опустилась, женщины помахали Ли Чино и ушли. В час за ограждением раздался шум – вереницей подъехали автозаки. Этих так называемых «курятников» с решетками на окнах оказалось больше десяти. Они встали друг за другом вдоль ограждения ТЭЦ. Вышедшие из автобусов полицейские-срочники построились и по команде промаршировали через открытые для них главные ворота. Они были полностью экипированы для подавления митинга. Каждый из них был одет в толстый защитный костюм, имел на голове шлем с решетчатым забралом, в одной руке держал дубинку, а в другой – щит. Полицейские приблизились к трубе и окружили ее. Один отряд перекрыл проход к трубе от ворот, а второй – встал перед воротами и установил железные заграждения. Одетые в штатское люди с рациями, а также омоновцы в легкой форме и шлемах расположились за проходной. С лязгом медленно подъехал громоздкий кран. Омоновцы раздвинули заграждения и открыли ворота, кран миновал их и осторожно приблизился к трубе. Под конец появился похожий на командный автомобиль минивэн, и из него вышли несколько полицейских во главе со старшим инспектором. Они отправились на проходную.

Издалека зазвучал рокот мегафона, послышалась маршевая песня рабочего движения, и показалась колонна рабочих. Колонна надвигалась на полицейских-срочников, перегородивших дорогу. Полицейские сомкнули щиты, и рабочие, подойдя вплотную к щитам, стали выкрикивать лозунги. Со стороны полиции загремел мегафон: «Соблюдайте порядок! Проведите митинг в дозволенном месте! Зачинщики беспорядков будут наказаны по закону». Ким пошел влево вдоль щитов, обратился к похожему на руководителя человеку в спецовке и проследовал за ним в ворота, а потом на проходную. Наверное, они что-то между собой уточнили. Ким выглянул, махнул рукой и участники протестной акции Чон, Пак, Чха, а также мать Ли Чино Юн Понне и его жена протиснулись сквозь толпу митингующих и прошли на территорию ТЭЦ. Они достигли трубы и, встав среди полицейских, замахали руками. Юн Понне крикнула: «Сынок, ты молодец! Спускайся быстрее!», и жена Ли Чино замахала руками с удвоенной силой. Две женщины обнялись и расплакались. На пустыре за ТЭЦ началось мероприятие, подготовленное в знак солидарности общественными организациями. Ким Чхансу сказал Ли Чино по телефону:

– Пока не будет отозвано постановление об аресте, не спускайся. Сейчас это обсуждается наверху.

– Ладно. Летом можно потерпеть.

Прошло три часа, и кран зашевелился. Ким и Чон забрались в люльку, за ними двое оперативников. Как только люлька поднялась до площадки, Ким вышел из нее, а Чха перегородил путь оперативникам.

– Дайте им переговорить.

Оперативники, которые и так не испытывали рвения лезть на узкую площадку, облокотились на перила люльки и бросили:

– Только давайте побыстрее!

Ким прошептал Ли Чино:

– Они вопят, что уже спущен ордер на твой арест. Мы должны потянуть время и предать это широкой огласке. Они испугаются общественного мнения и вскоре отпустят тебя. Ничего не поделаешь… Внизу тебя ждут родные, но ты даже поесть с ними не сможешь…

– Сказал же им сидеть по домам, мама-то зачем вообще пришла?

– Ты понял? Будут тащить насильно, вались на землю. Ты должен упираться и тянуть время. Мы тоже будем сопротивляться.

Он передал собранные вещи товарищам в люльку. И сам перебрался туда. Люлька начала медленно опускаться, и Чон протянул Ли Чино маленький беспроводной микрофон. Оперативник попытался его выхватить:

– Нельзя. Это нарушение договоренностей.

– Затеем здесь драку – все сдохнем! – заорал Ким, и оперативники отпрянули.

Ли Чино принялся кричать людям, собравшимся за ограждением на мероприятие. Почему залез на трубу, что его радовало и огорчало во время протеста. Стал называть имена рабочих, погибших в борьбе в других местах. Толпа начала вторить ему.

– Я провел сотни дней в воздухе и видел драгоценные звезды.

Ли Чино указал пальцем на предзакатное небо.

– Они, став звездами, смотрели на нас.

Люлька опустилась ниже, и стена закрыла ему обзор.

Примерно через месяц Ли Чино после многих перипетий вышел на свободу. Теперь, в соответствии с договоренностями, одиннадцать уволенных, боровшихся до конца, должны были быть восстановлены на работе. Они встретились в Сеуле, сели на скоростной автобус и поехали на завод в регион. На безлюдном заводе стояло лишь несколько ржавых станков. Предоставленное жилье оказалось давно заброшенной малоэтажкой, в которой стены были покрыты плесенью, а полы с ободранным линолеумом проваливались тут и там. Они в гневе позвонили в главный офис компании, но связаться с руководством не смогли. Рядовой сотрудник несколько раз повторил, что скоро на завод наберут новых рабочих, а до тех пор придется подождать. Одиннадцать человек горестно посмеялись и даже поругались между собой. Некоторые ушли, а некоторые остались и, выбравшись из руин, на автобусной остановке решили, прежде чем расстаться, выпить соджу. Трое оставшихся мужчин, стараясь не смотреть друг на друга, уставились на рюмки. А потом Ким, сидевший с понурой головой, взглянул на Ли Чино и сказал:

– Надо опять лезть наверх. На этот раз полезу я.

Чха добавил:

– Я тоже. Тоже полезу.

На этом разговор и кончился. Никто больше не сказал ни слова.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.