Как только была назначена дата, Ли Ичхоль выяснил, во сколько «Хикари» прибывает в Кэсон, и стал думать, как туда добраться. Разумеется, он собирался сесть на скорый поезд в Кэсоне из соображений безопасности. Для таких революционеров с судимостью, как Ичхоль, самыми опасными местами были окрестности госорганов и транспортные средства. Не только в Ёндынпхо, но и на Кёнсонском вокзале рыскали помощники жандармов и военных полицейских, проверяли пассажиров. Контроль на доходившей до границы линии Кёнсон – Синыйджу был еще более строгим, чем на линии Кёнсон – Пусан. Даже сидя в поезде, не следовало расслабляться, потому что в любое время по вагонам могли пойти с проверкой железнодорожные полицейские вместе с проводником. Ичхоль верил, что с помощью брата исхитрится благополучно сесть в Кэсоне на поезд. С эпохи Чосон существовал водный маршрут вокруг острова Канхвадо, через устье Хангана до Мапхо, а теперь суда ходили по нему регулярно. Ичхоль мог бы на арендованной лодке обогнуть Канхвадо и добраться до расположенного на противоположном берегу уезда Кэпхун. Ему достаточно было прибыть на место за сутки до посадки на поезд.

С помощью работавших в порту Инчхона членов организации Ичхоль на рыбацкой лодке отчалил будто бы в направлении Ёнпхёндо. А на самом деле, как и планировал, добрался до противоположного от Канхвадо берега, заросшего тростником и рогозом – вдалеке на северо-востоке виднелась гора Сонаксан. Ичхоль за два часа дошел до Кэсона и до прибытия скорого поезда просидел сиднем в каком-то питейном заведении на окраине города. На закате, ко времени прибытия «Хикари», он сзади подошел к складам, располагавшимся поодаль от здания вокзала. Словно торговец, пришедший отправить товар, толкнул низкие железные ворота, вышел на перрон и застыл в ожидании. Никто из грузчиков, толкавших и тянувших туда-сюда тележки, не обратил на него внимания. Раздался длинный гудок, извещавший о прибытии поезда, вдалеке вспыхнули и стали стремительно приближаться фары локомотива. Ичхоль знал, что в одноэтажном здании, замыкавшем ряд складов, имелся зал ожидания для станционных работников. Он медленно двинулся в ту сторону. С противоположной стороны кто-то подошел и окликнул его:

– Тусве?

– Брат…

Ильчхоль, одетый в форму машиниста, схватил его за руку. Вокруг никого больше не было. Братья прошли в зал ожидания, и старший, протянув младшему принесенный узел, сказал:

– Быстро переоденься и пойдем!

В узле старший брат принес железнодорожную форму, фуражку и прочее. Ичхоль надел светло-коричневую форму, намотал на ноги обмотки, нахлобучил фуражку. Ильчхоль осмотрел переодевшегося брата с ног до головы и зашагал вперед. Братья пересекли железнодорожные пути, вышли на перрон и поднялись в будку локомотива. Ичхоль, взглянув на внешний вид и рычаги управления локомотива, спросил:

– Это «Тэхо»?

– Да, тендерный. Самый большой из серии «Балтик». Тяга – тридцать три тысячи фунт-сил.

– Не «Мате»?

– Их больше всего, но они обычно таскают грузовые составы. «Мате» относятся к «горному типу» и вовсю эксплуатируются на Севере. «Мика» для гористой местности не подходят.

Ответив, Ильчхоль пристально посмотрел на младшего брата:

– Я слышал, что «Тэхо» теперь производят не только на заводе Кавасаки, но и в Ёнсане, и в Ёндынпхо. Если бы ты добросовестно работал, уже был бы первоклассным техником.

Перед приходом помощника Ильчхоль предупредил брата:

– Все крупные тендерные локомотивы оснащены механическими углеподатчиками. Это, конечно, не твоя забота, просто имей в виду.

Если помощник машиниста со своего места запускал углеподатчик, шнек, соединенный с бункером, начинал крутиться и подавать уголь прямо в топку. А значит, в отличие от более старых «Мика» и «Паси», ручной труд кочегара не требовался. Тендерный локомотив «Тэхо» вели два человека – машинист и помощник машиниста.

– К счастью, сегодня у меня в помощниках кореец. Я предупредил о тебе, так что он вряд ли что-то заподозрит. Ты машинист грузового поезда. Едешь в Синыйджу, чтобы заступить на смену. В Кэсоне живет семья твоей жены. Ты из бывших кочегаров, не из выпускников училища. Держи это в голове и поменьше болтай.

Помощник подбежал к локомотиву и стал подниматься в будку по железной лестнице. В руке он держал термос. Ичхоль непринужденно подхватил термос и за руку подтянул помощника наверх.

– А! Слышал о вас!

Помощник, которому на вид было лет двадцать с чем-то, взял у Ичхоля термос и сказал:

– Зашел в офис, а там как раз докипел чайник с женьшеневым чаем. Вот я и налил нам.

Он достал из ящика две фарфоровые чашки, дал Ильчхолю и Ичхолю, наполнил чаем. Прибыв зимой на Кэсонский вокзал, выпить женьшеневого чая считалось обязательным делом. Раздался свисток, впереди поднялось крыло семафора. На перроне станционный служащий махнул красным флажком. Прозвучало сообщение об отправлении. Машинист Ильчхоль, дернув шнур, дал гудок. Это был сигнал отправления. Ильчхоль потянул регулятор, натужно задвигались поршни. Отъехав от вокзала, поезд стал набирать скорость, разгоняясь до шестидесяти – семидесяти километров в час. Помощник, глядя на органы управления, то запускал, то останавливал углеподатчик, контролируя огонь. Поезд мчался по равнинам провинции Хванхэдо.

– С тех пор как я выпустился из училища, едва прошло три года. В прежние времена я и мечтать бы не мог о том, чтобы стать помощником машиниста скорого поезда. Корейцам повезло, что сложилась такая ситуация.

Машинист Ильчхоль просто смотрел на него с понимающим видом, да и Ичхоль старался болтать как можно меньше. Помощник продолжил:

– Старшие товарищи говорят, что проработали более чем по десять лет, прежде чем стали водить пассажирские поезда. А скорые поезда всегда были цветом железной дороги. Правда, что вы водите грузовой поезд?

– А? Да, правда.

– На каких линиях работали?

– Кёнсон – Инчхон, Кёнсон – Вонсан.

– Окончили училище?

Ичхоль преспокойно ответил, как договорился с братом:

– Мне повезло еще больше, чем вам. Татакиагэру.

Когда Ичхоль сказал, что выбился из низов, помощник воскликнул:

– А, так вы из рабочих!

– Да, я начинал кочегаром.

Ичхоль выложил даже то, о чем его не спрашивали. Он живет в Кёнсоне, а семья жены – в Кэсоне. Жена давно просилась к родным, но, как всем известно, у железнодорожников совсем нет свободного времени. Поэтому он в свою смену завез жену в Кэсон, чтобы забрать на обратном пути.

Поезд поздней ночью прибыл в Пхеньян, двинулся дальше, пересек реку Чхончхонган и утром въехал в Синыйджу. Ли Ильчхоль не остался в общежитии, а направился вместе с братом в город, в гостиницу. Человек, с которым предстояло встретиться Ичхолю, был революционером, а значит, не мог пересечь границу через контрольно-пропускной пункт в Аньдуне. Уточнив адрес в Ыйджу, Ичхоль прошагал больше десяти ли. В Ыйджу в эпоху Чосон располагалась администрация, а Синыйджу, то есть Новый Ыйджу, появился недавно, со строительством железнодорожных путей и мостов. Ичхоль зашел в клинику традиционной медицины на углу улицы, где находилось здание администрации. Вдоль улицы тянулась каменная ограда, за которой стояли два дома с черепичными крышами, передний дом с длинной наружной террасой использовался для приема пациентов и прочих посетителей, а задний был жилой. Ичхоль заглянул внутрь: в глубине комнаты сидел доктор в очках, а на террасе молодой парень измельчал резаком целебные травы. Увидев Ичхоля, парень сказал:

– Добро пожаловать!

– Я хотел кое-что спросить. На месте ли доктор?

– Что вас беспокоит?

– Плохо себя чувствую, хотел бы узнать свой пульс.

Сидевший в комнате доктор в очках услышал их разговор и, прокашлявшись, бросил:

– Пригласи посетителя внутрь.

Ли Ичхоль поднялся на террасу, прошел внутрь и сел. Доктор сказал:

– Сядьте ближе, засучите рукав и вытяните руку.

Ичхоль, как было велено, засучил рукав и положил руку на стол, а доктор прижал указательный и средний пальцы к его запястью, чтобы померить пульс.

– Откуда вы приехали?

– Из Кёнсона.

– Вы проделали долгий путь.

– Я приехал навестить дядю.

Доктор усмехнулся и спокойно сказал:

– Ваше имя, я полагаю, – Тусве?

– Верно.

Доктор Чан поднялся:

– Вы пропустили завтрак и, наверное, очень голодны. Пойдемте.

Ичхоль сообразил, что взаимная проверка окончена, и последовал за доктором в жилой дом. Когда хозяин открыл раздвижную дверь в свою комнату, Ичхоль увидел сидевшего там мужчину средних лет в европейском костюме. Острый взгляд мужчины пронзил насквозь Ичхоля, который стоял за доктором. Доктор сказал: «Поговорите», – развернулся и ушел. А мужчина в костюме, подождав, пока Ичхоль сядет, спросил:

– Вы товарищ Ли Ичхоль?

– Да, дома меня зовут Тусве – «Вторая железка».

Мужчина рассмеялся:

– Значит, у тебя есть старший брат Хансве – «Первая железка»?

– Да. Он работает машинистом скорого поезда. Нас попросили доставить вас, господин Ким, в Кёнсон…

Ким ответил:

– Простите, что заставил вас совершить это долгое и хлопотное путешествие.

Он сказал, что больше месяца назад перешел реку по льду. Передавал сообщения через контакт в Синыйджу.

– Когда мы отправляемся?

– Мы поедем в Кёнсон на вечернем скором поезде. Нам нужно быть на вокзале за два часа до отправления.

– Значит, у нас еще полно времени.

Ким расспросил Ичхоля о ситуации с революционной борьбой в Кёнсоне, о состоянии организации, о видах материалов, присылавшихся из-за границы и публиковавшихся организацией. Ичхоль рассказал, что знал, сообщил, что после волны арестов наступило затишье. Ким произнес:

– Нам все равно – благоприятна ситуация или нет. Мы будем продолжать борьбу до дня освобождения.

Ичхоль отвел Кима в Синыйджу, в гостиницу, где их ждал Ильчхоль. Ильчхоль объяснил свой план.

– На скором поезде едет один гражданский железнодорожный полицейский и один военный. У каждого по помощнику – две бригады по два человека, всего четыре человека. Они могут в экстренном случае остановить поезд на любом вокзале, вызвать подкрепление на любой станции. Поэтому я не советую вам садиться в пассажирский вагон. Лучше езжайте в почтовом вагоне, который будет прицеплен прямо к локомотиву. Почтовый вагон по размеру не отличается от грузового, но делится на две зоны. Кладовую, где размещаются почтовые мешки, посылки и другие грузы, и канцелярию, где сортируются отправления. Вы двое спрячетесь в кладовой, сидеть там долго будет нелегко.

– Это же ночной рейс, поспим, да и все, – откликнулся Ичхоль, а Ким спросил у его брата:

– А из почтового вагона можно попасть в локомотив?

– Нет, их разделяет тендер с углем и водой. Возле трубы имеется аварийный проход, но пользоваться им во время движения опасно.

Ким пробормотал:

– Мы окажемся заперты, как мыши в мышеловке. Но хотя бы во время движения будем в безопасности.

Когда начали сгущаться сумерки, они вышли из гостиницы. Ильчхоль протянул младшему брату небольшой вещмешок. Внутри были армейские фляги, два пакета сухарей и две грелки для использования в качестве мочеприемников. Пока младший брат ходил в Ыйджу, старший закупил все это на рынке.

– В почтовый вагон может сесть два-три человека. Бригадир, регистратор, который ведет журнал, чернорабочий, который на остановках выгружает-загружает почту. Когда отправлений мало, садятся два человека, когда много – три-четыре. Сейчас не праздники, да к тому же межсезонье, скорее всего, отправлений будет не слишком много.

Они вышли на перрон и забрались в почтовый вагон. Вслед за Ильчхолем прошли через погруженную во тьму канцелярию, открыли боковую дверцу и попали в кладовую. В глубине были заранее размещены грузы, ближе к двери – выставлены почтовые мешки. А еще в глубине стояли деревянные ящики, и в каждой зоне для удобства сортировки были разложены упакованные посылки. Они вытащили ящики вперед, создав между ними и стеной пространство, достаточное для того, чтобы двое мужчин могли сидеть, опершись о стену. Ким и Ли Ичхоль устроились там, а Ильчхоль заложил их посылками. Разумеется, местом назначения грузов, размещенных глубже всего, был Кёнсон, а ближе к двери друг за другом располагались грузы для Пхеньяна и Кэсона. Ильчхоль спокойно сказал:

– Мы прибудем в Кёнсон только на рассвете. Проедем Пхаджу, Коян и после станции Сусэк замедлим ход – тогда уж спрыгивайте, где сочтете нужным.

Ли Ильчхоль и Ким за полчаса до отправления поезда услышали, что в канцелярию вошли два почтовых работника. Они проследовали в кладовую и открыли дверь, чтобы принять запоздалые мешки и посылки. Подкатилась тележка с грузами, и работники рассортировали их. Скорый поезд отправлялся из Синыйджу, останавливался в Пхеньяне и Кэсоне, а потом мчался до Кёнсона, пропуская небольшие станции. В Пхеньяне Ильчхоль вылез из будки, прогулялся по перрону, притворяясь, будто дышит свежим воздухом, и взглянул на прицепленный к локомотиву почтовый вагон. У канцелярии и кладовой были раздвижные двери. Два почтовых работника разгружали мешки и посылки, загружали пхеньянские. Ночь шла спокойно, без происшествий.

Мужчины сидели, скрючившись, за деревянными ящиками, набитыми посылками и грузами, и то засыпали, то просыпались. Когда поезд проезжал по мосту, просыпались от грохота; когда ехал по равнине, засыпали под мерный стук колес. Ичхоль подумал о том, что Пхеньян они миновали и им осталось лишь миновать Кэсон. Во время движения поезда в канцелярии стояла тишина, словно работники отдыхали. Можно было предположить, что перед прибытием в Кэсон они зайдут в кладовую, как сделали это перед прибытием в Пхеньян. Ли Ичхоль и Ким среди ночи погрызли сухари и помочились в грелки. Немного расслабившись, они вытянули ноги между грузами, привалились к стене и заснули. Раздался гудок, потом грохот моста – дверца кладовой отворилась, в нее вошли почтовики и зажгли свет. В воздухе болталась лампочка в тридцать свечей. Работники, переговариваясь, сдвинули в одну сторону мешки и посылки. Поезд, подъезжая к Кэсонскому вокзалу, выпустил пар и сбавил ход. Как и в Пхеньяне, чернорабочий подкатил тележку, выгрузил одни мешки и загрузил другие. Когда поезд тронулся, почтовые работники принялись потягиваться и зевать. В Кёнсоне их, как и машинистов, должны были сменить сотрудники линии Кёнсон – Пусан. А Ли Ичхоль и Ким, полностью проснувшись, приготовились прыгать. Раздался грохот очередного моста – поезд, очевидно, пересекал Имджинган. До конечной станции оставалось всего ничего, и почтовики спокойно спали. Ли Ичхоль и Ким откинули засов и приоткрыли деревянную дверь. В вагон ворвался холодный воздух. Поезд мчался по равнине, рассекая темноту. Проехав несколько слабо освещенных полустанков, мужчины поняли, что приближаются к Сусэку. И действительно, поезд выпустил пар, издал длинный гудок и сбавил скорость. Ли Ичхоль прошептал Киму:

– Прыгаем здесь!

Ичхоль швырнул в темноту вещмешок и выпрыгнул из поезда. Он скатился вниз по густо поросшему травой косогору, натолкнулся на земляной валик, тянувшийся вдоль поля, и встал. Нечетко увидел, как впереди скатился Ким. Мужчины выбрались к железнодорожным путям. Ичхоль приблизился к Киму и спросил:

– Вы не пострадали?

– Я в порядке. Куда мы направимся дальше?

Ичхоль, даже не подумав найти вещмешок, зашагал вперед.

– Кёнсон уже близко.

К рассвету мужчины добрались до перевала Эогэ. В Кёнсоне занимался новый день. Занимался с шумом и гамом. Торговцы, тащившие за плечами тубу, рыбу, закуски, звонили в колокольчики и драли глотки: «Покупайте тубу!», «Берите селедку!» Пока улицы были переполнены людьми, спешившими на работу, Ичхоль и Ким на трамвае доехали до конечной остановки, до Тонам-чона. Поднялись к стоявшему на холме в переулке традиционному корейскому дому, в котором жил Ли Квансу. Ичхоль постучал в ворота, и они тут же отворились. Ли Квансу, как оказалось, поджидал их, слоняясь по двору. Все во главе с Ли Квансу молча направились в его комнату.

– Я знал, что вы появитесь примерно в это время, и ждал.

– Спасибо! – отозвался Ким.

А Ли Квансу поблагодарил Ичхоля:

– Вы сделали невозможное.

Ли Ичхоль не сел, а остался стоять в дверях и сказал:

– Я пойду.

Он знал, что его обязанности связного на этом закончились. Ли Квансу кивнул:

– Да, до Инчхона путь неблизкий, благополучного вам возвращения!

Ичхоль на трамвае добрался до Мапхо, а оттуда на пароме – до Инчхона. Он предполагал, что состоялась встреча Кима, представителя Коминтерна, и Пака, взявшего на себя руководство «Кёнсонкомом». Пак Хонён в тюрьме ел собственное дерьмо, изображая сумасшедшего, и обдурил-таки надзирателей, досрочно вышел на свободу, чтобы тут же при помощи товарищей скрыться. Его привлекли к работе бывалые кёнсонские активисты, занимавшиеся воссозданием партии. После ареста Ли Чэю они связались с оставшимися на свободе товарищами, а также с представителями других фракций и предложили Пак Хонёну как одному из основателей Корейской коммунистической партии возглавить организацию. Среди активистов не было тех, кто не слышал бы про Пак Хонёна. У «Кёнсонкома» были ячейки на местах, Пак Хонён же долго вел деятельность за границей, потом попался, сидел в тюрьме и не имел в Корее массовой поддержки. Привлечение Пак Хонёна несло глубокий символический смысл. Пак, очевидно, был связан с Коминтерном и мог передать, что происходит в «Кёнсонкоме». Ради сплочения разрозненных групп социалистического движения вокруг единого центра «Кёнсонком» в первую очередь решил учредить печатный орган.

Только Син Кыми доподлинно знала, как арестовали ее деверя Ичхоля. Пак Сонок стала понемногу рассказывать Син Кыми о том, как у него обстояли дела. Пак Сонок играла важную роль в обеспечении связи между Ёндынпхо, Кёнсоном и Инчхоном. Пак Сонок полагала, что, хотя муж Син Кыми Ильчхоль, добросовестно работавший машинистом на генерал-губернаторской железной дороге, был японской марионеткой, они после поездки Ичхоля в Синыйджу могли считаться «помощниками борцам революции».

Весной следующего года Пак Сонок, получив сообщение из Кёнсона, отправилась в Инчхон. Прежде она несколько раз посещала жилище Ичхоля, и пошла туда только вечером, погуляв по парку Мангук. На холме рядами стояли небольшие дома, к которым вели многочисленные лестницы и переулки. Подходящий дом выбрал Пак Ёнгиль, «орг» с металлообрабатывающего завода. На первом этаже этого двухэтажного японского дома располагался вязальный цех, в котором с вязальными машинами управлялись шесть работниц и сама хозяйка. Муж хозяйки трудился клерком в порту Ёнан. На втором этаже было две комнаты, предназначенные для сдачи в помесячную аренду рабочим с окрестных предприятий, – одну из этих комнат занимал Ичхоль. Как только Сонок постучалась, Ичхоль в майке открыл раздвижную дверь.

– В чем дело?

– Умираю от голода.

– Только пришла, а уже просит есть. Тебя что, в Ёндынпхо не кормят?

Сонок приоткрыла дверь пошире, окинула взглядом лестницу и узкий коридор, а потом спросила:

– Соседняя комната пустует?

– Да, уже дней десять. Жилец съехал.

Сонок убедилась, что на втором этаже никого, кроме них, не было, и произнесла:

– Пришло сообщение из Кёнсона. Завтра в семь вечера приедет человек.

– Какой человек?

– Я сама не знаю. Вы должны назначить место встречи, а я – лишь сообщить его товарищам.

Ичхоль, подумав, ответил:

– Пожалуй, подойдет прогулочная дорожка сбоку от англиканской церкви в парке Мангук.

После того как Пак Сонок уехала, Ичхоль доложил о ее визите Ким Кынсику. Ким Кынсик, выслушав Ичхоля, понимающе улыбнулся:

– Если сообщение пришло из Кёнсона, его, скорее всего, отправил товарищ Ли Квансу, а значит – дело важное.

Как и следовало ожидать, на другой день на дорожке возле церкви появилась сестра Ли Квансу – Ли Кымсун. Ли Кымсун и Ичхоль прежде уже встречались и сразу узнали друг друга. Ли Кымсун дважды отсидела в тюрьме, но не прекратила революционную активность. Она приблизилась сзади к слонявшемуся по дорожке Ичхолю и на ходу непринужденно заговорила:

– Еще так холодно, а форзиция цветет вовсю. Давайте пройдемся! – Ичхоль и Ли Кымсун зашагали рядом. – Нужно безопасное жилье в аренду хоть помесячную, хоть с депозитом.

– К какому сроку?

– Чем быстрее, тем лучше. Посоветуйтесь с товарищем Ким Кынсиком и, когда примете решение, лично приезжайте в Кёнсон. Вы должны будете привезти оттуда одного важного человека.

– Понял. Я приеду в Тонам-чон.

Разговор о деле был закончен, и Ли Кымсун остановилась, демонстрируя готовность уйти.

– А вы еще погуляйте!

Ичхоль кивнул и развернулся, как вдруг сзади раздался ее бодрый голос:

– В последнем путешествии вы отлично проявили себя!

– А, спасибо…

Ичхоль прошел немного вперед и оглянулся – Ли Кымсун уже скрылась в темноте среди деревьев. Ли Ичхоль и Ким Кынсик, посоветовавшись, сделали вывод, что безопасное конспиративное жилье должно находиться подальше от места революционной работы. Ли Ичхоль жил на перевале Свеппуль, а Ким Кынсик – в застроенном предприятиями квартале за перекрестком Пэдари. Они договорились издавать журнал дома у Ичхоля и арендовали весь второй этаж. После чего Ли Ичхоль уволился с металлообрабатывающего завода, чтобы сосредоточиться на обязанностях связного Пак Хонёна. Жилье для важного человека из Кёнсона решили снять в Юльмок-чоне [110] – прежнем «Каштановом поселке». Юльмок-чон, где торговцы, заработавшие большие деньги в Инчхонском порту, понастроили домов с черепичными крышами, называли «Новым поселком», и если японский «богатый район» находился возле парка Мангук, то корейским «богатым районом» можно было считать Юльмок-чон. Корейские богачи в большинстве своем сколотили состояния на очистке риса или производстве алкоголя. Ким Кынсик велел члену организации, работавшему на шелушильном заводе, разведать ситуацию, и узнал от него про магазинчик закусок, стоявший у входа в квартал. Там с дочерью-школьницей жила вдова, которая сдавала отдельный двухкомнатный домик. Как-то в домике больше года прожил электрик с шелушилки. Ким Кынсик поручил товарищу в трехдневный срок заключить договор об аренде. Когда все было готово, Ли Ичхоль поехал в Кёнсон к Ли Квансу. Остался у него переночевать и обсудить важные вопросы.

– Мы собрали старших товарищей из «Хваёхве» и Шанхайской фракции. Они когда-то создали Корейскую коммунистическую партию, прошли через всевозможные испытания и выжили, не отступились. Пак Хонён, один из них, учился в Москве, скрывался в Шанхае, едва выжил в тюремном аду. Он призван стать центром организации и сплотить все фракции. Мы должны быть готовы защищать его ценой собственных жизней.

Ли Квансу сказал, что, найдя подходящее место для подготовки журнала к печати, они рассчитывают обеспечить Пак Хонёну безопасность. На следующий день вечером Ичхоль доехал на трамвае до Мапхо, до конечной остановки. В порту Мапхо дамбы были сделаны из камня, улицы выложены камнем – и выглядели не по-корейски, а как будто по-иностранному. У берега стояли большие и маленькие грузовые и пассажирские суда. Ли Кымсун подождала, пока Ли Ичхоль выйдет из трамвая, убедилась, что он ее увидел, и направилась к порту. Поднялась на пришвартованную между другими судами большую деревянную лодку с изогнутой крышей, Ичхоль последовал за ней. Под крышей сидел Пак Хонён в европейском костюме. Два гребца вывели лодку на середину реки и подняли пару парусов. Лодка поймала отлив и, подгоняемая ветром, помчалась вниз по течению. Пак как будто смотрел на темные воды реки, а Ли Кымсун молча сидела рядом с ним. Ичхоль устроился поодаль, лицом в противоположную сторону. На качавшейся лодке они то засыпали, то просыпались, смотрели на далекие огни прибрежных деревень. На следующий день утром лодка миновала порт Тэмён острова Канхвадо и добралась до острова Ёнджондо. У побережья сновало множество лодок, вернувшихся с ночной рыбалки. Ичхоль привел двоих товарищей в свой дом, стоявший на склоне перевала Свеппуль в Чханён-чоне. Только поднявшись на второй этаж в комнату Ичхоля, Пак обратился к нему:

– Благодарю вас, товарищ, за хлопоты.

Пак смотрел из-за очков в роговой оправе холодно и без выражения. Все отдохнули полдня, перекусили в одной из забегаловок, выстроившихся в ряд на перевале, и отправились к магазинчику закусок. Там, где переулок разветвлялся натрое, стоял магазинчик, у которого стеклянная дверь с переплетом выходила на улицу, а небольшая оцинкованная располагалась сбоку. Войдя внутрь, они увидели ряды кадок и латунных плошек, наполненных аппетитными закусками. Приятная женщина средних лет в штанах-момпэ и фартуке радостно поприветствовала их, и Ичхоль вежливо сказал:

– Некоторое время назад мы с вами договорились об аренде домика…

– Да, конечно. Мне сообщили, что вы сегодня приедете.

Женщина быстро оглядела троих гостей и довольно улыбнулась:

– Проходите.

Гости проследовали за ней в магазинчик, а оттуда через заднюю дверь во внутренний двор, где увидели колодец с насосом и несколько деревьев. А еще площадку для чанов и маленький домик, на месте которого, возможно, прежде стоял сарай. Домик с наружной террасой состоял из тесной кухни, где находилась печка, и комнаты, разделенной пополам раздвижной дверью. Оклеенный свежей стенной бумагой, он выглядел светлым и чистым. На стене под окном висела штанга для одежды, но ни сундука, ни чердака не было, и сложенная постель, прикрытая белым хлопковым полотном, лежала на полу. Пак молча осмотрел комнату, выглянул в окно. Ли Кымсун рассчиталась с хозяйкой. Пак Хонён стал служащим, который из-за смены работы оставил семью и переехал в Инчхон, Ичхоль – его подчиненным, а Кымсун стала его младшей сестрой. Хозяйка, получив вперед плату за несколько месяцев, оживленно сказала:

– Пока домик пустовал, мне было тоскливо и страшновато, теперь я стану чувствовать себя спокойнее.

Пак был интеллектуалом-теоретиком, никогда и близко не подходившим к предприятиям, и плохо умел общаться с массами. Но он слыл революционером с безупречными принципами, воплощаемыми на практике, его дела и всевозможные политические сочинения были широко известны среди социалистов. Благодаря привлечению Пак Хонёна группа «Кёнсонком» приобрела авторитет и признаки организации. Впоследствии некоторые критики утверждали, что именно группа «Кёнсонком» оказалась в колониальной Корее первой и последней организацией, объединявшей всех участников рабочего движения из разных линий и регионов. В тот период более ста активистов вступили в группу или стали кандидатами на вступление. Под руководством кёнсонской Группы воссоздания партии сплотились все, начиная с Пак Хонёна из «Хваёхве» и представителей Шанхайской фракции, заканчивая неотступившимися социалистами внутри Кореи, что продемонстрировало победу Группы, которую интернационалист Квон обвинял во фракционизме.

Ли Кымсун переехала к Ким Кынсику, и они стали фиктивной парой, к ним для подготовки журнала присоединились имевшие соответствующие способности мужчины и женщины из кёнсонских активистов. Новости, которые региональные организации всей страны присылали в Кёнсон, распространялись благодаря журналу среди активистов и пробивали тьму и мрак военного времени. Новости о коллективной забастовке рабочих в Пхеньяне, данные Полицейского управления о том, что с введением контролируемой экономики забастовки и саботажи участились до одного-двух случаев в сутки. Новости о забастовках работниц каучуковой фабрики «Тону» в Пхеньяне и каучуковых фабрик в провинции Кёнги, о том, что в провинции Кёнсан, в Тэгу парни, уклоняясь от призыва, вооружаются и прячутся на горе Пхальгонсан. Журнал с максимальными предосторожностями распространялся через членов организации ограниченным числом рукописных или снятых на мимеографе копий, и все-таки его издатели попались японцам.

Власти, отвечавшие за поддержание общественного спокойствия, стали отслеживать перемещения бывших политических преступников. Специальной группе сыщиков поручили тщательно проверять тех, кто еще не арестовывался или сбежал из-под надзора. Сыщики наблюдали и следили за проходившими по старым делам. К Народному фронту примыкали либеральные интеллигенты, а также участники относительно слабого студенческого движения, и жандармы, проведя насчет них тайное расследование, узнали о существовании и деятельности Ли Квансу. Они арестовали Ли Квансу на кольце в Хехва-чоне, проследив за исполнявшим обязанности его связного учеником старшей школы Чунан. Ли Квансу должен был передать связному копии, которые снял с полученного из Инчхона журнала. Ли Квансу с поднятым воротником, поравнявшись со связным, который шел ему навстречу со стороны Тонсун-чона, передал скрученную газету и неторопливо двинулся в сторону Хехва-чона. В газету были завернуты копии. Одни сыщики арестовали ученика, а другие бросились за Ли Квансу. Ли Квансу понял, что его преследуют, и побежал, но на кольце его уже поджидала другая группа сыщиков. Зажатый с двух сторон, он метнулся через широкую дорогу, по которой ехали машины и трамваи. Сыщики, преследуя его, громко свистели в свистки. Какой-то прохожий при виде этой сцены, недолго думая, подставил Ли Квансу подножку, и тот во всей красе растянулся на земле. Ли Квансу, который, падая, подвернул ногу, проковылял несколько шагов, а потом сел на землю и был схвачен подоспевшими сыщиками. Полицейское управление приказало жандармским отделам всех участков разом арестовать всех связанных с Ли Квансу политических преступников.

В участке Ёндынпхо Ямасита-Чхве Тарён уже успел превратиться в руководителя отделения в ранге помощника главного инспектора. Ему не давал покоя тот факт, что Тусве-Ичхоль, будучи поднадзорным, сбежал в неизвестном направлении. Ямасита решил вызвать Ли Ильчхоля-Риноуэ Ититэцу и попытаться что-нибудь у него выведать. Ильчхоль жил со всей семьей в городке железнодорожников и, добросовестно выполняя свои обязанности, посменно водил «Хикари» по линиям Кёнсон – Синыйджу и Аньдун – Синьцзин. Его репутация как работника генерал-губернаторской железной дороги и верноподданного была безупречной.

– Ты знаешь, где живет и что делает твой младший брат? – спросил Ямасита, и Ильчхоль, глубоко вздохнув, ответил:

– Я сам беспокоюсь. Думал, может, ты знаешь.

– Он нарушил правила пребывания под надзором и, если будет арестован, снова сядет в тюрьму.

Ильчхоль молча выпил чаю, а потом пробормотал себе под нос:

– Он, наверное, уже в какой-нибудь далекой провинции или даже за границей…

Ямасита вытаращил глаза:

– Ты на своем поезде переправил его на материк?

– К сожалению, нет! Неплохо было бы избавить семью от этого смутьяна. – Произнеся эти слова, Ильчхоль похолодел и поспешил добавить: – Но ты же знаешь, как в военное время ужесточился контроль на скорых поездах.

– Да… Однако, если он даст о себе знать, обязательно сообщи нам. Начальство без конца меня дергает.

– Если его наконец поймают и упрячут за решетку, я хоть вздохну спокойно.

Как бы то ни было, Ямасита приставил наружку к проходившим по старым делам и ежедневно получал отчеты. Как-то раз один из помощников вернулся и доложил:

– Пак Сонок сегодня ездила в Инчхон.

– Пак Сонок? Это еще кто?

– Работница, которая арестовывалась по прошлому делу. Сейчас помогает родным в магазинчике ттока.

– В магазинчике ттока? А она ведь состояла в читательском кружке, который организовал Ли Ичхоль… – Ямасита какое-то время размышлял, постукивая ручкой по столу, а потом сказал: – Говоришь, Пак Сонок ездила в Инчхон? С завтрашнего дня возьмите ее под пристальное наблюдение.

Он приставил к Пак Сонок одного сыщика и троих помощников. Им полагалось не только наблюдать, но и следовать за ней повсюду, а также устанавливать личности всех, с кем она будет встречаться. Ямасита пробормотал себе под нос:

– Значит, Инчхон. Что-то там происходит.

Примерно через полмесяца Ямасита получил по телефону информацию: Пак Сонок села на поезд до Инчхона. Ямасита взял с собой двух сыщиков и поехал в Инчхон на следующем поезде. Они отправились в условленное место – в кафе в центре города – и стали ждать вестей от группы наблюдения. По прошествии двух часов появился сыщик из группы. Его лицо горело.

– Господин Ямасита, не удивляйтесь! С кем, думаете, встретилась Пак Сонок?

Ямасита подскочил со стула:

– Ну, и с кем же?

– С Ли Ичхолем!

Ямасита, слегка хлопнув ладонью по столу, снова сел.

– Ёси! Вы, значит, выяснили, где Ли Ичхоль живет?

Сыщик подробно отчитался. Пак Сонок прошла через перекресток Пэдари в Чханён-чон и за методистской церковью направилась вверх по прогулочной тропинке. Приблизиться к ней было затруднительно, поэтому помощник-кореец наблюдал издалека. Минут через тридцать появился мужчина, но помощник не сообразил, что это был Ли Ичхоль. Пак Сонок и Ли Ичхоль еще минут тридцать погуляли по окрестностям, забрались на вершину холма и посидели там. Потом спустились и на пути к перевалу Свеппуль расстались. Поскольку с Пак Сонок уже все было ясно, помощник решил сосредоточиться на мужчине, с которым она встречалась. Увидел, как в Чханён-чоне в переулке на перевале мужчина зашел в двухэтажный дом. Помощник проследовал за Ичхолем почти до двери дома, вернулся и сообщил сыщику ошеломляющую новость. Прежде чем войти внутрь, мужчина огля-делся по сторонам – это, без сомнения, был Ли Ичхоль.

– Схватим его прямо сейчас? – спросил сыщик-японец, и Ямасита задумался.

Четыре сыщика, включая его самого, и двое опытных помощников. Шести человек было более чем достаточно, чтобы при любом развитии событий арестовать Ли Ичхоля. Ямасита еще немного подумал и заявил:

– С этого момента установим наблюдение. Отложим арест на двадцать четыре часа. Посмотрим, с кем завтра встретится Ичхоль, а потом арестуем его.

Они решили снять гостиницу и по очереди понаблюдать за окрестностями дома Ичхоля. До тех пор пока на втором этаже не погаснет свет, и потом с зари. Ночью обошлись без переодеваний, а днем нельзя было слоняться просто так, поэтому один полицейский обзавелся тележкой для торговли печеными бататами и занял место у северо-западного входа в переулок, а другой, обрядившись в нищенские лохмотья, уселся у юго-восточного входа.

Ли Ичхоль получил телеграмму о приезде Пак Сонок. Телеграмма, разумеется, была передана через другого связного Ким Кынсика. Выпуск журнала у Ли Ичхоля забрали две недели назад, поэтому он сразу догадался, что произошло нечто непредвиденное. И действительно, Пак Сонок привезла новость об аресте Ли Квансу. Ситуация была опасной, ведь Ли Квансу непосредственно контактировал с центром. После встречи с Пак Сонок Ли Ичхоль пошел, нервничая, к себе домой. Еще на прогулочной тропинке он заприметил прошагавшего мимо одинокого мужчину в выходном наряде. Тот не походил на местного жителя, вышедшего на прогулку, а значит, направлялся куда-то с визитом, однако выше не было жилых домов. Когда Ли Ичхоль, расставшись с Пак Сонок, прошел по главной улице через Чханён-чон и стал подниматься по склону, кто-то, ускорив шаг, обогнал его. Не тот человек, которого он видел на прогулочной тропинке. У двери своего дома Ичхоль огляделся по сторонам – мимо прошел, склонив голову, мужчина в кепке, зыркнул на него из-под козырька. Их взгляды столкнулись. «Не иначе, шпик!» – подумал Ичхоль. Ичхоль поднялся на второй этаж, быстро подошел к окну и выглянул из-за занавески в переулок. Мужчина теперь шагал в обратную сторону. И, проходя мимо дома, посмотрел наверх. Тогда Ичхоль включил в комнате свет. Если его взяли под наблюдение, значит, установили не только место жительства, но и личность. Он, не переодеваясь, лег на татами и погрузился в размышления. Потом резко встал, накинул пальто и, выйдя из дома, припустился бежать. Хвоста не было. Он, как и рассчитывал, смог оторваться. Раскрыв его убежище, ищейки посовещаются и выставят кордоны. Он побежал к конспиративному жилью Ким Кынсика и Ли Кымсун. Хотя была зима, у него на загривке выступил пот. Ли Ичхоль постучал в ворота, Ли Кымсун спросила: «Кто там?» – и, услышав его голос, тут же открыла. Ичхоль сообщил товарищам новости:

– Я сегодня узнал, что Ли Квансу был арестован.

Ли Кымсун прикрыла рот рукой и простонала: «Брат…»

– Нам нужно тут подчистить, – сказал Ким Кынсик, и Ли Ичхоль торопливо ответил:

– Нет времени валандаться. Приезжала моя связная из Ёндынпхо. Очевидно, привезла за собой хвост.

Он вкратце описал случившееся. Ким Кынсик и Ли Кымсун были старыми революционерами и доверяли опыту Ли Ичхоля. Ким Кынсик сказал Ли Кымсун:

– Нельзя медлить ни секунды. Ты отведи товарища Пака в запасное место, а мы с Ли все тут подчистим.

Ли Кымсун без лишних слов покидала в сумку одежду, надела пальто, обернула голову шарфом и, уходя, протянула Ким Кынсику несколько купюр. Ким отвел ее руку:

– Вам нужны будут деньги на дорогу, а нас все равно посадят в тюрьму.

Ли Кымсун, уже не пряча лицо, по которому текли слезы, одной рукой приобняла Кима за плечи и выскочила за ворота. Она побежала в Юльмок-чон, в магазинчик закусок, чтобы помочь Пак Хонёну скрыться. И тогда Ли Ичхоль сказал:

– Я возьму ответственность на себя. Спасайтесь, товарищ Ким.

– Да, пожалуй, будет хорошо, если я отвлеку на себя часть внимания ищеек и затаюсь на некоторое время. Но вам, товарищ Ли, придется нелегко.

– И все-таки я постараюсь продержаться двадцать четыре часа.

Ким Кынсик кивнул:

– Я не могу покинуть Инчхон. На несколько дней спрячусь от ненастья, разберусь с делами организации, а потом попадусь.

– Мне пора идти.

Ким Кынсик решил подчистить все у себя дома и как можно быстрее предупредить членов ближайших ячеек. Ли Ичхоль примчался на перевал Свеппуль. Он обернулся за тридцать минут. Свет на время отсутствия оставлял включенным. Шпик пока не возвращался. Ли Ичхоль схватил мимеограф, печатные материалы и сжег в мойке на заднем дворе. Смыл золу в канализацию, улегся в своей комнате, но заснул не скоро.

На следующий день Ли Ичхоль проснулся, как обычно, позавтракал в ближайшей забегаловке и сразу же вернулся обратно. У входа в переулок стояла тележка с бочкой для запекания бататов, а рядом с ней потирал руки торговец в шерстяной шапке. Ильчхоль с первого взгляда распознал в торговце шпика.

После обеда Ичхоль надел пальто и, как будто собираясь с кем-то встретиться, направился за перекресток Пэдари на оживленную улицу Синпхо-чона. Зная, что за ним следует шпик, он не метался из стороны в сторону, не петлял по переулкам, просто шел по улице, вдоль которой стояли магазины, гостиницы, банк, и дошел до японского гриль-ресторана. Для ужина еще было рановато, но он решил заказать говяжью отбивную и насладиться подаваемыми по очереди западными блюдами, начиная с супа. Когда он начал резать мясо, кто-то уселся за стол перед ним.

– Так-так, Тусве! Давно не виделись.

Это был Ямасита-Чхве Тарён. Ичхоль не особо удивился, как будто ждал его появления. Ичхоль и Ким Кынсик согласовали показания. Журнал получали из Кёнсона, Ичхоль копировал его, а Ким Кынсик распространял. То есть Ичхоль и Ким Кынсик отвечали за копирование и распространение журнала в Инчхоне. Ямасита в процессе слежки осознал, что допустил ошибку. Отложив арест, подарил противникам время. Когда Ичхоль спокойно дошел до Синпхо-чона, в одиночестве заказал ужин и приступил к еде, Ямасита понял, что тот с самого начала знал о слежке. Ичхоль усмехнулся:

– Здесь вкусно кормят. Заказать вам что-нибудь, уважаемый?

Когда к ним приблизился официант с меню, Ямасита заказал гамбургский стейк и сказал:

– Поедим вместе в последний раз.

Ямасита достал папиросу и закурил, пытаясь унять гнев.

– Трудно тебе будет одному отвечать за всех. Если есть что-то, что я должен знать, сделай одолжение, скажи мне заранее.

– Давайте сначала поедим.

Подоспел заказ Ямаситы, и двое мужчин принялись мирно ужинать, постукивая ножами и вилками. Сыщики и помощники расположились кто у входа, кто за соседним столиком, чтобы наблюдать за ними. Ичхоль сказал:

– А вы разве не должны сообщить об экстренной ситуации в полицейский участок Инчхона?

Ямасита бросил в кофе рафинад, медленно размешал и с усмешкой сказал:

– Об этом не беспокойся. Лучше беспокойся о семье. Из-за твоего поведения брата могут уволить или посадить в тюрьму.

Ичхоль рассмеялся в голос:

– Японские приспешники схватят японского приспешника. Прекрасная иллюстрация лозунга «Япония и Корея едины!»

– Как бы то ни было, ты сейчас сядешь в тюрьму и уже не выйдешь. Давай сотрудничать, а не создавать друг другу лишние проблемы.

Допив кофе, мужчины, словно друзья, вместе вышли из ресторана, и сыщик защелкнул на запястьях Ичхоля наручники. Ямасита еще до ужина послал подчиненного в участок Инчхона доложить о ситуации. Политические дела находились на контроле Полицейского управления Генерал-губернаторства, поэтому полицейским Инчхона пришлось, допросив Ичхоля, арестовать местных активистов, быстренько провести предварительное расследование и переправить преступника в Кёнсон, в занимавшийся этим конкретным делом участок Чонно. Дело «Кёнсонкома», начавшееся в декабре 1940 года с ареста Ли Квансу, завершилось весной следующего года арестом более ста членов и кандидатов в члены организации. Ли Ичхоля притащили в допросную жандармского отдела участка Инчхона и стали пытать. Ли Ичхоль покорно признался, что получал из Кёнсона журнал и копировал его, а Ким Кынсик – распространял. Когда рабочие, привлекавшиеся прежде по делу о читательском кружке, начали рассказывать, что знали, оказалось раскрыто убежище Ким Кынсика в порту. Так и планировалось, поэтому, когда нагрянула полиция, Ким Кынсик спокойно спал. Был арестован в нижнем белье. Ким Кынсик притворился, что не выдержал пыток, и наконец назвал имена нескольких распространителей журнала, те тоже были схвачены и под пытками сдали еще нескольких. Более двадцати рабочих в Инчхоне попало под арест по обвинению в чтении запрещенной литературы. Инчхонская полиция сохранила лицо, Ямасита же осознал, что его стратегия провалилась. Однако виду не подал. В итоге Ли Ичхоля и Ким Кынсика, сумевших утаить существование Пак Хонёна, признали руководителями инчхонского революционного движения. Одного переправили в участок Чонно, другого – в участок Тондэмуна. Проходивших по делу «Кёнсонкома» поделили между участками Чонно, Тондэмуна и Содэмуна.

Ли Кымсун и Пак Хонён, оставив Инчхон, направились в провинцию Северная Чхунчхон, поселились в сельской местности и через год после того, как дело «Кёнсонкома» затихло, перебрались в Кванджу. До самого Освобождения Пак Хонён, скрываясь за псевдонимом Ким Сонсам, выполнял черную работу на кирпичном заводе и взаимодействовал с внешним миром только через Ли Кымсун. На этом социалистическому движению в колониальной Корее пришел конец. С развала «Кёнсонкома» в 1941 году до Освобождения социалистическое движение внутри страны и вооруженное антияпонское сопротивление за рубежом пребывали в упадке.

Япония, уже находившаяся в состоянии войны с Китаем, начала в Тихом океане войну с Америкой, напав на Перл-Харбор. Активисты минимизировали взаимные контакты и стали порознь ждать приближавшегося краха японского фашизма. Власти вынудили корейцев поменять имена на японские, продукты и прочие товары в условиях военного времени начали распределять, реквизировать. Корейских мужчин стали призывать в армию, привлекать к принудительным работам, женщин – забирать в сексуальное рабство. Все корейскоязычные газеты и журналы закрыли, частные старшие школы и частные профессиональные училища передали под прямое управление Генерал-губернаторства.

Однажды глубокой ночью Син Кыми вдруг проснулась. Кто-то тряс ее. Рядом в темноте сидела Чуан-тэк.

– Почему вы пришли?

Чуан-тэк, которая сидела, раскинув ноги, разрыдалась:

– Как же так?! Мой сыночек Тусве умер!

– Что? Когда?

– Только что…

Син Кыми откинула одеяло и села, Чуан-тэк отошла к двери. Рядом с Чуан-тэк вдруг появился Ли Ичхоль в тюремной робе. Когда они открыли дверь и собрались уходить, Син Кыми, всплеснув руками, воскликнула:

– Куда вы? Подождите!

Спавший рядом муж проснулся и схватил жену за полу.

– Что происходит?

Видения исчезли. Син Кыми, с трудом сдерживая слезы, сказала встревоженному Ильчхолю:

– Твой брат Ичхоль…

– А? Что с ним случилось?

Син Кыми разрыдалась, и Ильчхоль, который хорошо знал свою жену, обнял ее и похлопал по спине.

– Деверь умер в тюрьме…

– Как ты узнала?.. Мать приходила?

Син Кыми, не в силах говорить, покивала.

Несколькими месяцами ранее Ли Ичхоль в результате следствия, растянувшегося больше чем на год, получил четырехлетний срок и был переведен в тюрьму в Чонджу. Уже в следственном изоляторе тюрьмы Содэмуна он из-за последствий пыток часто дристал кровью или не мог есть. На свиданиях у Син Кыми сердце сжималось при виде деверя, от которого остались лишь кожа да кости. Ли Ичхоль очень сожалел, что из-за него Пак Сонок и Чо Ёнчхун получили по полтора года каторжных работ. Настоятельно просил отдавать им предназначенные для него деньги и продукты. Когда Син Кыми говорила, что отдаст все приезжему холостяку Чо Ёнчхуну, потому что о Пак Сонок смогут позаботиться родные, Ичхоль просил хотя бы понемногу, но одинаково помогать обоим.

Через два дня после появления Чуан-тэк от администрации тюрьмы пришла телеграмма, извещавшая о смерти Ли Ичхоля и необходимости забрать тело. У машиниста Ли Ильчхоля совсем не было свободного времени, поэтому в Чонджу за телом поехали на поезде Ли Пэнман и Син Кыми. В тюрьме Чонджу они получили кое-как сколоченный заключенными гроб, транспортировка которого в Кёнсон была невообразимым по тем временам мероприятием. Неподалеку от тюрьмы было общественное кладбище, а при нем крематорий. Ли Пэнман не мог оставить сына лежать в одиночестве в чужих краях и решил кремировать его, чтобы забрать останки с собой. Вытащив из золы фрагменты костей, он сложил их в небольшой кувшин. Обернул этот кувшин белым полотном и отвез, прижимая к груди, в Кёнсон. Захоронил на общественном кладбище в окрестностях Ёндынпхо, поставил небольшой памятник. Сразу после похорон Ли Пэнман твердо сказал Ильчхолю:

– Мы должны переехать.

Ли Пэнман и раньше ненавидел городок железнодорожников, сравнивал его с тюрьмой. Он настоял, чтобы семья переехала в дом в Сэнмале, который его сестра Магым сдала перед отъездом в Маньчжурию. Выбравшись из городка железнодорожников, Ли Пэнман уволился из депо Ёндынпхо. В доме в Сэнмале он сразу же построил мастерскую, какая была в доме у ивы. Потерявший младшего сына Ли Пэнман в мастерской утолял горе изготовлением металлических безделушек.

Когда семья переехала в Сэнмаль, Ли Чисану было десять лет. Он был в третьем классе прежней «начальной» школы, которая как раз из «младшей» превратилась в «гражданскую», призванную воспитывать добропорядочных граждан Империи. Со времен пребывания в городке железнодорожников Чисан гордился своим отцом-машинистом. В школе дети рабочих, проживавшие в типовых домиках, завидовали тому, что его отец водит скорый поезд, а учителя-японцы переспрашивали, правда ли это. В какой-то момент Чисан решил, что станет машинистом, когда вырастет. Ли Пэнман из цинкового листа сделал для внука игрушечный паровозик. Бывший ремонтник депо Ли Пэнман лучше, чем кто бы то ни было, знал устройство поезда – паровозик, оснащенный будкой, трубой и колесиками, точь-в-точь похожими на настоящие, он покрасил в черный цвет, сцепил с пассажирским вагончиком. Чисан отлично запомнил, как по окончании школы ездил со своей матерью Син Кыми в Маньчжурию. Будучи членами семьи машиниста, работника железной дороги, мать и сын получили возможность прокатиться в скором поезде первым классом, а на участке Аньдун – Синьцзин Чисан даже посидел с отцом в будке локомотива. Они решили навестить в Синьцзине уехавшую туда тетю Магым.

Когда скорый поезд «Хикари» пересек Анмоккан и остановился в Аньдуне, мать и сын отправились в вагон-ресторан. Столик был заказан заранее, и вскоре к ним присоединился отец, переодевшийся из формы в европейский костюм. Они заказали напитки и суши. Долгий путь от Кёнсона до Синыйджу остался позади, но впереди лежал путь еще более долгий. Локомотив должны были заменить на другой, с полным запасом угля и воды. После еды Ильчхоль обратился к сыну:

– Ты говорил, что хотел бы проехаться в будке локомотива.

– Да, папа! А можно?

Син Кыми спросила:

– А он сможет вернуться на свое место?

– Вообще-то пассажирам запрещено проходить из вагонов к локомотиву.

Син Кыми предупредила Чисана:

– Если пойдешь с отцом в будку, обратно уже в вагон первого класса не вернешься.

– Правда?

Ильчхоль ответил встревоженному сыну:

– Перед вагоном-рестораном два вагона первого класса, а перед ними обзорный вагон. Вы туда ходили?

– Да, но там не оказалось корейцев. Было скучно.

– Ясно. Перед обзорным вагоном почтовый вагон. В кладовой почтового вагона есть торцевая дверца, через которую ходят машинисты. Ты тоже можешь, но только в сопровождении сотрудника.

Чисан, глядя то на мать, то на отца, сказал:

– Я поеду с папой в будке, если устану, вернусь к маме.

Син Кыми знала, что Чисан давно бредил поездами, и не решилась его отговаривать. К тому же сын скоро должен был стать учеником средней школы. Ильчхоль прошел с женой и сыном в вагон первого класса. Син Кыми села на свое место, а Ильчхоль и Чисан направились через обзорный вагон в почтовый. Когда Ильчхоль переоделся в оборудованной там комнате отдыха, почтовый работник, глядя на мальчика спросил:

– Риноуэ-сан, это ваш сын?

– Он все говорил, что хотел бы увидеть локомотив, вот я и взял его с собой.

– Хо-хо, хочешь небось стать машинистом, как отец. Как тебя зовут?

Ли Чисан догадался ответить по-японски:

– Хай! Риноуэ Икэяма.

– Какой у вас смышленый сын!

Ильчхоль открыл торцевую дверцу кладовой и по узкому проходу, огороженному перилами, провел сына вдоль тендера с углем и водой в будку локомотива. Помощник-кореец поприветствовал пришедшего с Ильчхолем Чисана:

– Добро пожаловать! Ты, наверное, Чисан?

– Да, здравствуйте!

Ильчхоль показал сыну рукоятку реверса, позволяющую направлять локомотив вперед или назад, тормозной кран, инжекторы, механический углеподатчик, регулятор и такие приборы, как спидометр и манометр, объяснил, что пар, образующийся при кипении воды в котле над топкой, толкает поршни, которые заставляют колеса крутиться. Ильчхоль, взглянув на семафор, дал гудок, потянул рукоятку реверса – поезд тронулся. Помощник повесил на заднюю стенку будки полученный на станции пропуск. Поезд все быстрее двигался на север. До Фэнтяня тянулись равнины, за которыми вдалеке виднелись сопки. Среди бескрайних пустошей иногда мелькали поля кукурузы или гаоляна. Эти незасеянные земли, в отличие от песчано-глинистых корейских, были черными, плодородными. Прошло несколько часов, а равнины так и не закончились. Помощник рассказал Чисану о том, как впервые увидел маньчжурский зимний пейзаж.

– В удачное время ты приехал. Скоро похолодает, здесь рано начинает идти снег. Сначала он то ли сеется, то ли нет мелкой пылью, похожей на угольную, а потом падает хлопьями, заполняя пространство. Эти хлопья становятся больше, сбиваются в комки размером с кулак и валятся на землю – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Покрывают все равнины. Так это еще ничего. За Харбином, за рекой Хэйлунцзян [111] в Сибири уже, наверное, замерзли все реки и водопады.

– Везет машинистам – ездят в далекие страны, видят разных людей, разные города! – воскликнул с сияющими глазами Ли Чисан, и помощник разошелся:

– Нет более опасной и сложной работы, чем у машинистов, – заявил он, бросив взгляд на Ли Ильчхоля. – Иногда бандиты устраивают взрывы, закладывая порох под пути. Несколько лет назад, когда я работал на грузовом поезде, впереди, бывало, для безопасности шел военный поезд Квантунской армии.

Ильчхоль, кашлянув, бросил помощнику:

– Проверь датчик и поддай воды.

Помощник смекнул, что впечатляющие россказни пора сворачивать, и демонстративно вернулся к работе. Ли Чисан спросил у отца:

– А откуда берутся бандиты?

– Ниоткуда не берутся. Эта территория занята Квантунской армией и совершенно безопасна.

Ильчхоль понял, что прошло довольно много времени, и, опустившись на сиденье машиниста, похлопал сына по плечу:

– Возвращайся к матери.

Он поручил помощнику вести поезд, двигавшийся по равнине с постоянной скоростью, и повел сына по проходу. Открыв торцевую дверцу почтового вагона, сказал Чисану:

– Увидимся на конечной станции, в Синьцзине.

Чисан вернулся к матери в вагон первого класса, в Фэнтяне он вышел на перрон, купил у китайцев горячий чай и пельмени. А еще взял напомнившие ему о корейском хоттоке глазированные ягоды на палочке, но не доел, слишком уж они оказались сладкими.

Вечерело, за широкое зеленое кукурузное поле медленно закатывалось медное солнце величиной с умывальный таз. И волнами ложились по ветру блестевшие в лучах заката кукурузные листья. Над полем, ритмично взмахивая крыльями, летела к сумеречному краю неба большая птица. Стоило приоткрыть окно, стелившийся над крышами вагонов угольный дым, пахший серой, наполнял вагон, но тут же рассеивался. Син Кыми дремала, положив себе на колени голову заснувшего сына. В те времена, когда кто-то из знакомых исчезал, почему-то непременно оказывалось, что он переехал в Маньчжурию…

Когда они в Синьцзине вышли из поезда, уже был вечер. Встречавшие толпились на платформе, стояли у выхода из здания вокзала с табличками, на которых были написаны имена. Син Кыми и Чисан встали в очередь к пункту контроля билетов и документов, как вдруг услышали знакомый голос:

– Мама Чисана! Я тут, тут!

Тетя Магым в незнакомом наряде махала им рукой из толпы за контрольным пунктом. Син Кыми и Чисан показали билеты вокзальному служащему, документы – полицейскому и прошли в здание. Тетя Магым сначала обняла невестку, а потом наклонилась к племяннику и погладила его по голове:

– В дороге вы, наверное, устали и проголодались? Хансве еще не вышел?

С этими словами тетя Магым направилась к выходу высматривать Ильчхоля.

– Он предложил нам посидеть в зале ожидания. Сказал, что ему нужно полчаса на то, чтобы зайти в офис и отчитаться.

– А, конечно! Я же виделась с ним в прошлом месяце.

Син Кыми повернулась и окинула взглядом тетю Магым – на той был элегантный европейский наряд. Объемный жакет с плечами, подбитыми ватой, и узкая юбка по фигуре, поверх – незастегнутое демисезонное пальто из легкой ткани, и в дополнение ко всему – коричневая шляпка с декором. Тетя Магым, как будто почувствовав взгляд невестки, осмотрела себя сверху донизу и рассмеялась:

– Ну и как тебе мой наряд?

Син Кыми ответила:

– Вы стали «новой женщиной».

И тетя Магым сказала одетой в платье и полупальто Син Кыми:

– Ты ведь тоже одета по-европейски. Хансве велел?

– Что?

– Одеться по-европейски, когда поедешь в Синьцзин.

Они пошли в зал ожидания и, как предложил Ильчхоль, устроились в кафе возле выхода. Подошел официант, и тетя Магым по-японски заказала две чашки кофе и мороженое для Чисана.

– Да-да. Здесь тебя не обслужат, если не сделаешь заказ по-японски. На рынке можно говорить по-китайски, но в гостиницах, кафе и чайных – только по-японски, ничего не поделаешь.

– А что насчет корейского языка?

– Если в корейской одежде попробуешь на корейском языке окликнуть извозчика или таксиста, не подвезут – притворятся, что не услышали, или посоветуют топать пешком. Маньчжуры и ханьцы втихаря обзывают нас «рабами из павшей страны».

Син Кыми усмехнулась, прикрыв рот рукой:

– А мы и правда «рабы из павшей страны».

– Что есть, то есть. Японцы – граждане первого сорта, корейцы – второго, а маньчжуры, ханьцы и монголы – третьего.

– Они такие же рабы… – проронила Син Кыми и, вспомнив о девере, расплакалась.

– Почему ты плачешь? – спросила тетя Магым, и Син Кыми тихо ответила:

– Вдруг подумала об Ичхоле.

Тетя Магым с покрасневшими глазами достала платок и высморкалась.

– Чего теперь говорить о прошлом?! Бедный мальчик, я растила его с младенчества…

– Когда же наконец Япония падет и наша страна обретет независимость?!

– Тс-с-с, следи за своим языком! Кто-нибудь услышит.

– Говорят, Япония проигрывает и скоро потерпит крах.

Тетя Магым понизила голос и сказала невестке:

– Ты все знаешь. До сих пор видишь призраков?

– А вы, тетя?

– С тех пор как переехала сюда, Чуан-тэк не видела ни разу. Наверное, для нее очень далеко.

Ильчхоль, отчитавшись, переоделся в европейский костюм и пришел в кафе зала ожидания. Тетя Магым спешно направилась на привокзальную площадь. У вокзала стояли в ряд черные такси, а по другую сторону улицы – повозки, запряженные парами лошадей. Оглянувшись на семью Ильчхоля, тетя сказала:

– Тут гуляльные места, давайте возьмем повозку.

Впоследствии Син Кыми говорила, что в семье Ли все были очень головастыми, в первую очередь имея в виду тетю Магым. Тетя Магым не окончила даже начальную школу, но, переехав в Синьцзин, быстро научилась говорить попеременно то на японском, то на китайском. Ёндынпхо по сравнению с Синьцзином был всего лишь окраинной промышленной зоной, а тетя Магым – провинциалкой. В Синьцзине она читала стекавшиеся туда японские журналы и прочие печатные материалы, а кроме того, смотрела в располагавшихся на центральной улице театрах и кинотеатрах всевозможные «новые драмы» и американские, европейские, японские, китайские фильмы. Син Кыми говорила о тете Магым:

– Она окунулась в новую цивилизацию.

Муж тети, плотник Кан, стал полевым инженером строительной компании, которая из Японии через Корею добралась до Маньчжурии. Не имея специального образования, он построил сотни «длинных домов» [112], типовых домиков, трех-, четырехэтажных деревянных домов и приобрел опыт, какого не было даже у японских инженеров. От вокзала к центральной площади Дадун вел проспект Дадун, по обе стороны которого чередовались отели, универмаги, кинотеатры, театры и административные учреждения. С востока на запад через площадь проходил проспект Синжэнь. Справа от проспекта Дадун, за административными учреждениями, через парк располагался жилой квартал с рядами кирпичных домов, издавна строившихся в Маньчжурии, в отличие от Кореи и Японии. Дом тети Магым был одноэтажным, однако довольно высоким и располагал печью. Погода стояла не слишком холодная, но в печи горели поленья, создавая в доме уют. Кухарка-кореянка заранее накрыла стол, и, как только в гостиной раздался гам, из спальни вышел муж тети. За спиной у него неловко мялся младший сын, который окончил среднюю техническую школу и вышел на практику. Старший сын работал в Фэнтяне и приезжал домой раз в несколько месяцев. Тетя Магым отказалась от своего намерения пожить в Синьцзине три года и вернуться на родину. Син Кыми, тоскуя по тете Магым, повторяла одно и то же:

– В человеческой жизни хорошие времена непременно сменяются плохими. Они благополучно жили, пока не пришло Освобождение и не оборвалось сообщение. Может быть, им было дано благополучно пожить, потому что впоследствии предстояло пережить беды?

По словам людей, вернувшихся из Маньчжурии, когда японская Квантунская армия потерпела поражение, маньчжуры отобрали не только у японцев, но и у корейцев имущество, загубили множество жизней, транспортное сообщение оборвалось. Син Кыми предполагала, что плотник Кан сразу погиб или с обоими его сыновьями случилась беда. А может быть, супруги выжили, но, ожидая старшего сына, работавшего в Фэнтяне, упустили возможность вернуться на родину.