Ли Чино забрался в спальник и, не застегнув молнию, улегся на бок.

– Тяжело тебе сегодня пришлось!

Возле изголовья его постели сидела бабушка Син Кыми.

– Бабушка, расскажи о прежних временах.

– О каких именно?

– О тех, когда вы жили в городке железнодорожников. Наш отец тогда ходил в школу?

– Нет, когда мы туда переехали, вашему отцу было всего пять лет.

Бабушка Син Кыми отлично помнила тот год. Семья продала дом у ивы и перебралась в служебный домик, потому что Ли Ильчхоля назначили машинистом континентального поезда Пусан – Синьцзин. Тогда генерал-губернаторское Управление железных дорог усиленно занималось модернизацией путей и локомотивов ради повышения оснащенности и пропускной способности линий. По линии Кёнсон – Инчхон был пущен сверхскорый поезд, который от конечной до конечной мог промчаться за сорок минут и сделать за день тринадцать круговых рейсов. Управление, модернизируя локомотивы и постоянно проводя испытания, наконец добилось сокращения времени проезда от Кёнсона до Пусана с десяти часов до восьми часов, а времени проезда от Кёнсона до Синыйджу – с двенадцати часов до восьми часов пятидесяти четырех минут. Когда началась Японо-китайская война, была поставлена цель сократить до шестнадцати часов время проезда по соединявшей Корею и Маньчжурию континентальной железной дороге от Пусана до Аньдуна, и до семидесяти двух часов – общее время в пути от Токио до Синьцзина. Когда Ли Ильчхоль работал на грузовом поезде помощником у машиниста Хаяси, между Пусаном и Синьцзином стал курсировать прямой скорый поезд «Хикари», а между Пусаном и Фэнтянем – скорый поезд «Нозоми», и время в пути от Токио до Синьцзина сократилось на двенадцать часов. Из Кёнсона в провинцию Хамгён, в сторону реки Туманган, начал ходить до Сонбона прямой пассажирский поезд, и до Чхонджина – прямой грузовой. Был пущен поезд «Акацуки», который от Кёнсона до Пусана мог домчаться за шесть часов сорок пять минут. В войну появился прямой скорый поезд, преодолевавший путь от Пусана до Пекина за тридцать восемь часов сорок пять минут. Железнодорожные власти наращивали скорости поездов, чтобы накрепко привязать к Японии Корею и Китай, сократив временные расстояния между Японией, Кореей, Маньчжурией и Китаем.

Ли Ильчхоля назначили машинистом на прямой скорый поезд «Хикари», курсировавший между Пусаном и Синьцзином. На самом деле на маршруте сменялось три локомотива и три машиниста. Бригада участка Пусан – Кёнсон, бригада участка Кёнсон – Синыйджу, бригада аньдунского участка: в каждой по три человека, итого девять, умножить на две смены – то есть восемнадцать человек на всю линию. И до войны среди них едва ли было два корейца. После начала Японо-китайской войны на десять японцев стало приходиться восемь корейцев, а к закату Японской империи уже больше половины железнодорожников были корейцами. Еще заметнее, чем поток пассажиров, вырос поток срочных фронтовых грузов, и многие корейские помощники оказались назначены машинистами. Ведь железнодорожники-японцы в значительном количестве были призваны в армию сержантами или офицерами.

Ли Ичхоль отправился на полтора года в тюрьму, Хан Ёок уехала в Маньчжурию, и в конце следующего года семья тети Магым оставила старый дом в Сэнмале. Однажды утром тетя Магым зашла к Син Кыми.

– Мама Чисана, открой!

Син Кыми была встревожена столь ранним визитом тети Магым. Она, роняя обувь, побежала к воротам – за ними стояла, держа в руках вещевой узел, тетя Магым в каком-то новом пальто с меховым воротником. Син Кыми выпучила глаза на новый наряд тети и вспомнила, как когда-то старуха-шаманка предсказала тете Магым жизнь на далекой чужбине.

– Вы же едете в Маньчжурию? – предположила Син Кыми, и тетя Магым демонстративно плюхнулась на террасу:

– Чудеса! Да ты и правда кудесница! Могла бы открыть гадальный салон.

Кыми, невольно сказавшая про Маньчжурию, решила не пытать изумленную тетю Магым расспросами, а подождать, пока та выложит правду сама.

– Вчера плотник Кан вернулся из Маньчжурии из командировки.

Она на одном дыхании сообщила, что руководитель фирмы Хон, отвечавший за субподряд на строительство ста из пятисот типовых домиков в Янпхён-чоне, ездил в командировку с директором японского головного офиса и взял с собой плотника Кана. В Маньчжурии фирма получила контракт на строительство таких же типовых домиков для японских и корейских мигрантов, и плотник Кан решил перебраться туда вместе с семьей.

– Так куда именно вы переезжаете?

– В Синьцзин, куда же еще!

– Ого! На далекую чужбину.

– Говорят, что Синьцзин невероятно разросся. И, вроде бы, Кёнсон по сравнению с ним – деревня.

Высказавшись, тетя Магым развязала узел. Внутри, кроме прочего, лежали молодой олений рог, грибы размером с ладонь, черный лишайник.

– Это все подарки, региональные, так сказать, товары. Было два рога, я один забрала. Мой брат дышит металлической пылью и подкашливает. Говорят, панты – лучшее средство от кашля.

– Получается, вы всей семьей уезжаете насовсем? – спросила Син Кыми, и тетя Магым, аж подпрыгнув, замотала головой:

– Нет, конечно! У плотника Кана контракт на три года – поживем в Маньчжурии это время, да и вернемся в Ёндынпхо. Поэтому мы свой дом в Сэнмале не продадим, а сдадим в аренду.

Года за три до начала так называемой Японо-китайской войны Генерал-губернаторство стало активно пропагандировать и поощрять эмиграцию корейских крестьян в Маньчжурию. Десятки тысяч крестьян переехали со своими семьями в Маньчжурию, услышав, что все безземельные смогут получить там наделы для занятия сельским хозяйством. В Маньчжурию потянулись не только корейцы, но и жители метрополии – японцы. Образованные корейцы из среднего класса – тоже в поисках работы или бизнес-возможностей – ехали в расцветшие маньчжурские города: Фэнтянь, Синьцзин, Харбин. Конечно, среди эмигрантов было много молодежи, стремившейся в Маньчжурии присоединиться к Отрядам независимости, которые вели вооруженную борьбу с японцами.

Ли Пэнман, узнав от невестки о переезде сестриной семьи в Маньчжурию, просто отстраненно промолчал. Ли Ильчхоль, водивший скорый поезд «Хикари», тратил четыре дня на то, чтобы преодолеть участок Кёнсон – Синыйджу, передохнуть, заступить на смену, доехать от Аньдуна до Синьцзина и вернуться обратно. Потом он два дня отдыхал и снова отправлялся в путь – так и работал. Прошло уже несколько дней с визита тети Магым, когда вернувшийся из рейса Ильчхоль узнал о нем от Син Кыми. В мастерской Ильчхоль, попивая принесенную женой макколи, обсуждал с отцом семейные дела. Ли Пэнман, глотнув из пиалы, которую ему наполнил Ильчхоль, спросил:

– Слышал, что твоя тетя переезжает в Маньчжурию?

– Да, муж у нее, похоже, довольно оборотистый.

– Они с руководителем Хоном, сработавшись, отлично справились тут со строительством типового жилья, поэтому японский головной офис и доверил им этот контракт. А свой дом в Сэнмале они собираются сдать в аренду. Хороший дом – плотник Кан построил его на совесть, и двор там большой.

Ильчхоль понял, на что намекал отец, и недовольно ответил:

– Я ожидаю получения служебного жилья. Месяца через два нам выделят дом, и, раз я стал машинистом, должен следовать указаниям железнодорожного управления. Если попаду из-за Ичхоля в немилость, потеряю работу.

Через год после того, как Ичхоль сел в тюрьму, был пойман Ли Чэю, действовавший под прикрытием в Янджу провинции Кёнги. Многие газеты сообщили в своих передовицах, что «зловредная Корейская коммунистическая партия наконец разрушена». Корейцы считали Ли Чэю последней надеждой социалистического освободительного движения. Первые полосы газет украшала памятная фотография, на которой связанный веревкой и закованный в наручники Ли Чэю в крестьянской одежде стоял в окружении двадцати семи сыщиков, переодетых представителями всевозможных слоев и профессий. Вся Корея шумела. Ли Чэю, арестованный 25 декабря 1936 года, провел в тюрьме в Конджу семь лет, а после отбытия срока по Закону о поддержании общественного спокойствия был помещен в спецприемник в Чхонджу. К сожалению, 26 октября 1944 года он скончался в заключении, не дожив всего десять месяцев до Освобождения.

Летом 1938 года, когда уже состоялось предварительное слушание и вовсю шел суд над Ли Чэю, Ли Ичхоль вышел из тюрьмы и вернулся в Ёндынпхо, в дом у ивы. Его обычно неприветливый отец Ли Пэнман, желая помочь сыну укрепить подорванное в тюрьме здоровье, лично сходил на рынок за собачатиной. Син Кыми без особых затруднений разобралась с тушей, которая уже была опалена от шерсти и слегка подварена. Она посоветовалась с соседкой, сделала записи в блокноте, замочила собачатину в холодной воде, чтобы избавиться от крови, сварила ее с твенджаном, имбирем, соджу, луком и листьями периллы, отдельно по очереди приготовила суп, нарезку из вареного мяса, поджарку из мяса со специями. Наловчившись готовить укрепляющий собачий суп, Син Кыми потом спасала им несколько поколений мужчин семьи Ли: своего свекра Ли Пэнмана, Ли Ильчхоля и Ли Ичхоля, своего сына Ли Чисана, едва выжившего в аду войны, и своего внука Ли Чино.

– Где сейчас Ичхоль, чем занят? – спросил Ли Пэнман, и Ильчхоль замолчал, пожалев, что вообще упомянул брата. После освобождения из тюрьмы Ичхоль по какому-то своему замыслу сто дней просидел, восстанавливаясь, дома, а потом бесследно исчез, не дожидаясь Ильчхоля с работы.

– Я сам не знаю.

– Маме Чисана он тоже ничего не сказал?

– Нет, просто ушел и не вернулся.

– Может быть, отправился в центр Кёнсона?

На вопрос отца Ильчхоль быстро ответил:

– Туда вряд ли.

Ли Пэнман больше ничего не спрашивал, только пил макколи. Ильчхоль догадывался, что брат сообщил о своих намерениях Син Кыми, помнил, как жена однажды проговорилась.

– До Инчхона меньше часа на поезде, все равно что до колокола на улице Чонно.

– А? Почему ты вдруг заговорила про Инчхон?.. – поинтересовался Ильчхоль, и Син Кыми попыталась взять свои слова обратно:

– Да так. Кто-то сказал мне, что, купив ящик горбыля и провялив его, можно задешево обеспечить себя закуской на весь сезон.

– Потому ты собралась в Инчхон?

– Нет, просто подумала о маме Чансана. Она очень любила вяленого горбыля из Ёнпхёна.

– Что? До тебя дошли какие-то новости?

Син Кыми закрыла рот, но Ильчхоль вдруг подумал, что его младший брат, вероятно, находится в Инчхоне. Син Кыми видела в Тусве-Ичхоле в первую очередь не деверя, а товарища, подобного ее давней соратнице Пак Сонок, с которой она тоже работала на текстильной фабрике. Она чувствовала досаду и вину из-за того, что, выйдя замуж за его брата Хансве-Ильчхоля, жила в такие сложные времена вполне благополучной жизнью. Сблизившись, пусть ненадолго, с Хан Ёок, приняв Чансана, став свидетельницей заключения Ичхоля, смерти его ребенка, ухода Ёок, Син Кыми почувствовала обязанность заботиться вместо мужа о его младшем брате. Покидая дом у ивы, Ичхоль, конечно, поделился своими мыслями с невесткой. Возможно, он хотел, чтобы она когда-нибудь пересказала их его старшему брату. Освободившись из тюрьмы, он безвылазно сидел дома. Потом в назначенный день отправился в полицейский участок Ёндынпхо, чтобы отметиться у ответственного за надзор. Этим ответственным оказался не кто иной, как Ямасита-Чхве Тарён. Он стал руководителем отделения в жандармском отделе. Занял место Мори, переведенного в другой отдел. Ичхоль сообщил караульному, стоявшему у ворот, цель своего прихода, тот доложил по телефону, и вскоре появился помощник, который отвел Ичхоля на второй этаж, в жандармский отдел. Почти все сыщики отдела работали на выезде, оставшихся было раз, два и обчелся, Ямасита, сидевший за перегородкой на месте руководителя отделения, разговаривал по телефону. Когда Ичхоль вошел вслед за помощником в комнату, Ямасита, продолжая бегло трещать по-японски, ручкой, которую держал в руке, указал ему на стул перед собой. Ичхоль сел на стул, а помощник встал навытяжку у него за спиной. Ямасита положил трубку и обратился к Ичхолю:

– Ну что, Тусве, трудно тебе пришлось? Период надзора соответствует сроку заключения, так что в течение полутора лет тебе нужно будет приходить к нам отмечаться.

– Понятно, – мрачно ответил Ичхоль, и Ямасита уставился на него:

– На что тебе сдалось это идеологическое движение?! Твой ребенок умер, едва родившись, Хан Ёок сбежала. Семья, получается, развалилась. Отец и старший брат ведут такую честную и достойную жизнь! А ты впредь чем собираешься заниматься?

– Особо не думал…

Ичхоль почувствовал желание с места наброситься на Ямаситу, схватить обеими руками и свернуть ему шею, но, оставшись сидеть, лишь сжал зубы и напряг подбородок. Ямасита постучал, словно по привычке, ручкой по столу – тук-тук-тук – и тихо, но угрожающе сказал:

– Не думал? Среди наших бумаг хранится твое отречение от убеждений. Мы прекрасно знаем, что оно неискреннее. Если ты не продемонстрируешь, что изменил свою жизнь, мы арестуем тебя на месте. А ну пиши здесь и сейчас саморучно, как собираешься жить!

Ямасита пододвинул к Ичхолю ручку, чернильницу и разлинованный с обеих сторон листок:

– Пиши! Свои впечатления от освобождения и планы на будущее.

Оставив с Ичхолем помощника, Ямасита на некоторое время покинул свое место. Ичхоль, не шевелясь, уставился на черные линии, прочерченные на листке. В промежутки между линиями он должен был вписать свою жизнь. Даже не думая браться за ручку, он сидел, злобно глядя на пустой стул руководителя отделения Ямаситы. Минут через тридцать Ямасита вернулся и, увидев так и лежавший чистый лист, взбесился:

– Ты кого вздумал дурить?! Я велел тебе записать показания!

– Я не знаю, как их писать.

– Да неужели? Тогда пиши под мою диктовку. Имя, дата рождения, адрес.

Ичхоль кое-как записал. Ямасита продолжил диктовать:

– Я по глупости оказался вовлечен в организацию бунтовщиков, был арестован и посажен в тюрьму, где провел год и шесть месяцев, освободился 21 июля. За это время раскаялся в своих ошибках, собираюсь стать добропорядочным гражданином Японской империи, с преданным сердцем вести достойную…

Договорив досюда, Ямасита взглянул на листок, на котором писал Ичхоль, снова взбесился и, дав Ичхолю подзатыльник, стал кричать:

– Бака, ну что за сукин сын! Ты зачем пишешь по-корейски?! Пиши на государственном языке, на государственном!

– Государственный язык я забыл.

Злость, похоже, переполнила Ямаситу:

– Ты, поганец, окончил начальную школу, получил техническую специальность и не знаешь государственного языка?!! Бестолочь! В допросную захотел?

Помощник, стоявший сзади, тоже не выдержал, ударил Ичхоля по щеке и столкнул со стула:

– На колени!

А потом сел на его место и стал на чистейшем японском выводить то, что надиктовал Ямасита. Потом остановился и, уставившись Ичхолю в затылок, спросил:

– Какие у тебя планы?

– Особо не думал, вы мне скажите, что я должен делать.

Помощник не успел ничего ответить, потому что Ямасита заорал:

– Ты должен как-то обеспечивать себя! Чем, тебя спрашивают, ты собираешься заниматься?!

– Собираюсь усердно работать.

– Кем?!

– Ну, опять на заводе…

Ямасита оборвал его:

– Не выйдет. Со своей репутацией устроиться на завод ты не сможешь.

– И как же мне жить?

– Делай как знаешь – работай на улице, торгуй вразнос или открой лавку.

– Стану работать на улице.

В ответ на эти слова Ямасита неодобрительно поцокал языком:

– Посоветуйся с братом. А пока напишем, что ты будешь рабочим.

Помощник написал о будущих планах Ичхоля три-четыре строчки, а потом прочел их вслух. Мол, Ильчхоль, как гражданин Империи, будет соблюдать законы, станет старательно трудиться и возродится для общества.

– Поставь внизу отпечаток пальца.

Ичхоль сунул палец в киноварь, написал под показаниями свое имя и поставил отпечаток пальца. Ямасита, взглянув на документ, поинтересовался:

– Отец и брат работают на Генерал-губернаторство, почему же ты до сих пор не сменил имя на японское?

Ичхоль стоял и молчал, а Ямасита продолжал ругаться:

– Страна находится в состоянии войны. Сейчас смена имен – всего лишь рекомендация, но скоро станет государственной политикой. Корейцы, чтобы выжить, должны до мозга костей стать японцами. Только тогда они смогут возродиться первосортными гражданами. А ты в любом случае обязан явиться сюда в следующем месяце.

Ичхоль развернулся и собрался уходить, и тут Ямасита бросил ему вдогонку:

– Передай привет Хансве.

Помощник довел Ичхоля до ворот участка и напоследок сказал:

– По правилам тебе запрещено покидать Кёнсон. Если возникнет необходимость куда-то поехать, зайди в участок, сообщи и получи разрешение. Улизнешь без разрешения – снова окажешься в тюрьме. Ясно?

Вместо ответа Ичхоль поклонился в знак прощания и развернулся. Явка в участок оказалась позорной и мучительной до холодного пота. Он не рассказал о ней родным, просто сосредоточенно съел приготовленные невесткой суп и нарезку из собачатины. И правда, за три месяца и десять дней он порозовел лицом и восстановил свою энергию. Спустя несколько дней после Чхусока Син Кыми во дворе, залитом лучами осеннего солнца, делала заготовки на зиму – раскладывала на плетеных подносах сушиться нарезанные кружочками кабачки, шинкованную редьку, ботву редьки. Чисан возил по двору сделанный ему дедушкой игрушечный поезд. Ичхоль, безвылазно сидевший в дальней спальне, тихонько вышел и сел на террасу:

– Невестка, я собираюсь завтра уйти из дома.

– И куда же?

– Куда-нибудь подальше от Ёндынпхо.

Ичхоль успел трижды отметиться в участке в качестве поднадзорного, и Син Кыми видела, как сильно каждый раз мучился ее деверь.

– Вы, наверное, знаете, что мне предстоит продолжить борьбу.

– Кто вам запретит? – усмехнулась Син Кыми. Таков был ее горький и печальный ответ.

– Позовите, пожалуйста, товарища Пак Сонок.

– Сонок прошла через унижения, оставила фабрику и сейчас занимается лишь изготовлением ттока.

– Я не собираюсь ее ни во что втягивать, но почему бы нам двоим не съездить в Инчхон на рандеву?

Син Кыми прекрасно знала, что подразумевалось под рандеву. Этим словом активисты называли встречи связных. Она без стеснения громко рассмеялась:

– Одинокий мужчина собрался соблазнить девушку? Хе-хе. Она, может, готовится выйти замуж.

– Нельзя ли что-нибудь узнать о маме Чансана? – проигнорировав попытку невестки разрядить атмосферу, Ичхоль завел тяжелый разговор о жене.

Выйдя из тюрьмы, он в подробностях узнал от невестки, как она вместе с тетей приняла Чансана, как Чисан и Чансан заболели корью и оказались на грани жизни и смерти, а там разошлись в разные стороны, как Хан Ёок решила уехать в Маньчжурию и пригласила Ильчхоля и ее в ресторан, чтобы все обсудить. Син Кыми сказала:

– Хан Ёок, наверное, вступила в Антияпонскую объединенную армию. Ведь она состояла в ней до того, как вернулась в Корею. Вот бы у нее было постоянное место жительства… А как разузнать о человеке, который бродит с ружьем по горам и долам?!

– Я хотел было последовать за ней в Маньчжурию, но первоочередная задача наших людей – воссоздание партии здесь, в Корее. Попробуем снова.

Син Кыми кивнула головой:

– Кто-то должен делать то, что должен. Позвать Пак Сонок?

– Да, очень вас прошу. Справлюсь лично, не поедет ли она со мной в Инчхон.

От дома у ивы до магазинчика ттока дедушки и бабушки Пак Сонок было минут десять ходу, Син Кыми помыла руки водопроводной водой и встала.

– Я мигом обернусь, а вы последите, пожалуйста, за Чисаном.

Когда Син Кыми пришла к Пак Сонок, та бросила кухонную работу и радостно выскочила ей навстречу с руками, покрытыми посыпкой.

– Как давно мы не виделись! Кажется, несколько лет прошло.

– Мы же прошлым летом вместе ели на рынке холодную лапшу!

Кыми понизила голос и прошептала:

– Мой деверь хочет тебя видеть. Вроде бы собирается что-то сказать.

– Я слышала, что он освободился, но не осмелилась навестить без приглашения. Как его здоровье?

– Уже намного лучше.

Женщины пошли в дом у ивы, и Пак Сонок с ожидавшим ее Ичхолем отправились посоветоваться в дальнюю спальню. Они говорили тихо, и Син Кыми не слышала их разговора, да особо и не прислушивалась. Но у нее сложилось впечатление, что они обсуждали встречу с кем-то в Инчхоне. На следующий день около десяти утра, когда Ли Пэнман был на работе в депо, а Ильчхоль где-то далеко вел скорый поезд, Ичхоль вышел из спальни с маленьким чемоданом. Прежде чем оставить дом, он обратился к Син Кыми:

– Не передавайте ничего отцу и брату. Только вы должны знать, что я еду в Инчхон. Может быть, я дам знать о себе, когда все уляжется.

– Я хочу сообщить кое-что, пока вы не ушли.

При виде серьезного выражения ее лица, Ичхоль сел на край террасы.

– Не знаете? В течение минувших трех месяцев и десяти дней мама по ночам сидела у вашего изголовья.

Ичхоль тихо слушал невестку, даже не думая смеяться или шутить, как прежде.

– В некоторые дни она приходила с Чансаном.

При этих словах Ичхоль в избытке чувств опустил голову – на пол закапали крупные слезы. И Син Кыми, едва сдерживая рыдания, сказала:

– Нет особой разницы между жизнью и смертью. Поэтому делайте, что считаете нужным.

Ичхоль спешно покинул дом у ивы, в который ему не суждено было вернуться. С ним случилось несчастье, а кроме того, в начале следующего года семья во главе с Ильчхолем переехала в городок железнодорожников, где прожила три года. Ли Чино много слышал о давней жизни в городке от своей бабушки Син Кыми и своего отца Ли Чисана.

Однотипные дома, похожие на коробочки, стояли вдоль широкой улицы с двухсторонним движением, делаешь семь шагов по двору – и вот уже дверь в прихожую. За домом был узкий, шага в три-четыре, задний двор, к которому примыкал задний двор другого дома. Везунчикам доставались дома, смотревшие на юг, а невезунчикам – на запад или север. В прихожую вела раздвижная стеклянная дверь с переплетом, она с шуршанием откатывалась по полозу на роликах, стоило ее слегка подтолкнуть. Поднимаешься из прихожей на деревянный настил – сбоку туалет, напротив комнатка, за комнаткой кухня, в которую нужно идти по коридорчику. В конце настила раздвижные двери, ведущие в гостиную, где собирается семья, а в кухне у печи маленькая дверца, через которую можно, пригнувшись, внести столик в главную спальню. Раздвигаешь двери – и оказываешься в похожей на корейскую гостиную комнате в шесть татами, где семья ест, обсуждает произошедшее за день, принимает гостей. Получается, главная спальня – справа от раздвижной двери. А слева – еще одна спальня. В передней стене гостиной оклеенные бумагой двери, за ними деревянный настил, а за настилом остекленные окна в пол. Летом их открывали, а зимой держали закрытыми, даже подклеивали бумагой, чтобы не было сквозняков. Однако зимой в хорошую погоду открывали оклеенные бумагой двери, и татами нагревались от проникавших сквозь стекло солнечных лучей. Им наполовину повезло получить дом, смотревший на юго-запад. В городке железнодорожников по большей части проживали японцы, корейцев было двадцать – тридцать процентов. Владельцем домиков являлось генерал-губернаторское Управление железных дорог, и съемщики не могли в них ничего менять или улучшать, даже устранять неполадки должен был после получения разрешения работник строительно-ремонтного отдела. Но корейцы, так и не привыкшие к татами, которые не подходили к корейскому климату, в большинстве своем тайком обустраивали в спальнях теплые полы. Поначалу они, как японцы, наполняли горячей водой оцинкованные термосы – так называемые «грелки» – и засовывали их под одеяла, но к рассвету термосы напрочь остывали, что совсем не устраивало стариков. Обычно комнаты с татами отапливались только угольными жаровнями, и их следовало часто проветривать, чтобы не угореть. Ли Пэнман установил посреди гостиной маленькую самодельную литую печку, и, когда в ней разгорался бурый уголь, дом сразу делался уютнее.

Когда на материке началась полномасштабная война, жизнь пошла по законам военного времени. Став машинистом скорого поезда, Ли Ильчхоль получил более высокую зарплату и другие финансовые преимущества: вступил в Железнодорожное общество взаимопомощи, где можно было занимать деньги на срочные нужды или, вкладывая понемногу, накапливать солидные суммы. Еда, одежда и другие товары первой необходимости стали распределяться по квотам, однако потребительский отдел Общества дружбы железнодорожного управления взялся закупать такие товары оптом, чтобы семьи сотрудников железной дороги могли получать их без задержки по ценам ниже рыночных. Поскольку Ли Пэнман и его родные поселились в городке железнодорожников среди японцев, они, как добропорядочные граждане Империи, не могли не последовать курсу, который Генерал-губернаторство тогда еще только наметило для корейского общества. Поначалу колониальные компании лишь настойчиво предлагали корейским сотрудникам менять имена на японские, а через два года власти стали принуждать к этому всех корейцев. Как только Пэнман и его родные переехали в городок, им через местного корейского старосту передали просьбу сменить имена. Их фамилия Ли превратилась в Риноуэ. Ильчхоль стал Ититэцу, Ли Пэнман – смешным Риноуэ Хякуманом, Чисан – Икэямой. Син Кыми взяла фамилию мужа и более звучное имя Кину, которое по значению соответствовало ее изначальному имени.

Через год и несколько месяцев Генерал-губернаторство опубликовало указ, но корейцы не торопились менять имена, и по прошествии шести месяцев их стали принуждать это делать. Детям из семей, не сменивших имена, не разрешали поступать в школы или переходить из младших школ в старшие. Согласно заданному курсу, тех, кто уже учился, отстраняли от занятий или отчисляли, закрывали частные школы, которые не соблюдали правил. Детей с корейскими именами ни за что отчитывали и били, и родители, не выдерживая их жалоб, уступали. Взрослых мужчин и женщин с корейскими именами не брали на работу в государственные и частные учреждения, а если они уже работали, увольняли, однако, бывало, при смене имен восстанавливали. В административных учреждениях не занимались обращениями и делами корейцев, не сменивших имен. Держали таких людей за неграждан, бунтовщиков, вносили в полицейские списки и брали под наблюдение. В первую очередь привлекали их к принудительным работам, лишали квот на продукты и другие товары первой необходимости. Железная дорога не доставляла, возвращала грузы, на которых были написаны корейские имена. Обладателям корейских имен запретили ездить в метрополию. После выхода указа стали заворачивать заявления о рождении детей, получивших корейские имена, тем самым вынуждая родителей менять эти имена на японские.

В домах и на предприятиях заставляли вешать лозунг: «Япония и Корея едины». Этот же лозунг, написанный иероглифами, висел в остекленной рамке на фасаде Дома собраний городка железнодорожников. На патриотических соседских собраниях, проходивших раз в месяц, нужно было хором скандировать клятвы верности Японской империи. Каждое утро всем семьям полагалось выходить и кланяться в сторону императорского дворца в Токио, но корейцы не желали выполнять этот ритуал, при этом периодически по японским праздникам и памятным датам под руководством старосты собирались и кланялись в Доме собраний или на площади городка. Обычно немногословный Ли Пэнман через месяц после переезда в городок пожаловался своему сыну Ильчхолю:

– Тут, пожалуй, хуже, чем в тюрьме, где отсидел Тусве.

Ильчхоль ничего не сказал, зато отозвалась Син Кыми:

– За пределами этого городка квот на белый рис не получить. На черном рынке все в три-четыре раза дороже. Люди давным-давно не едят рис, даже по праздникам. А здесь ни в чем нет недостатка – это уже счастье.

В те времена Ильчхоль напрочь прекратил разговоры о ситуации в стране не только с отцом, но и с женой. Чисан, которому исполнилось шесть, начал ходить в городке в садик. Син Кыми стала работать в Доме собраний. Дом собраний представлял собой деревянное здание с небольшим актовым залом, несколькими конторскими комнатами, складом инвентаря, магазинчиком. Японские и корейские домохозяйки, создав швейную, вязальную, ремонтную группы, человек по десять в каждой, занимались благотворительностью и заодно подрабатывали. Син Кыми вступила в вязальную группу и научилась вязать из шерсти. Она вязала спицами и крючком, а еще плела кружева. Она отправляла в Общество дружбы как перчатки и носки, так и шерстяные свитера с разнообразными рисунками. Руководительницей группы была сорокалетняя японка, чей муж работал в депо инженером. Однажды Син Кыми увлеченно вязала в Доме собраний, как вдруг кореянка-посыльная сообщила ей о визите гостьи. Она вышла на улицу – там стояла, озираясь по сторонам, Пак Сонок. У Син Кыми, заподозрившей неладное, сердце ушло в пятки.

– Что случилось? – спросила Син Кыми, а Сонок поинтересовалась в ответ:

– У вас тут определены рабочие часы?

Син Кыми велела Сонок подождать, спешно вернулась в комнату, сказала руководительнице группы, что из-за семейных дел должна уйти, и снова вышла. Пак Сонок не сказала ни слова, пока Син Кыми вела ее к дому. Только войдя в комнату и сев, Пак Сонок немного расслабилась и заговорила.

– Дело в том, что… Ичхоль сказал, что хотел бы вас видеть.

– Где он сейчас?

– В Инчхоне.

Син Кыми вздохнула:

– Ситуация в стране такова, что деверю не мешало бы передохнуть.

– Так вы встретитесь с ним?

– Он ведь не искал бы встречи со мной, если бы это было не важно?

Син Кыми выказала понимание, и Пак Сонок вдруг предложила:

– Поедемте со мной завтра на остров Вольмидо.

– Прямо завтра?

– А что, вам не с кем оставить Чисана? Отведете его к нам домой, да и съездим быстренько на поезде.

Как только свекор ушел на работу, Син Кыми отвела Чисана в магазинчик ттока, и вместе с Пак Сонок пошла на станцию, чтобы сесть на поезд до Инчхона. Путь от Ёндынпхо до Инчхона занимал сорок минут, так что чуть позже десяти две женщины уже прибыли на станцию Хаинчхон. Пак Сонок была связной много лет и поднаторела в этом. Из центра города они отправились в парк Мангук и уселись на валун, с которого хорошо просматривались окрестности. Чтобы удостовериться, что за ними не следили. Просидев на свежем воздухе два часа и убедившись в отсутствии хвоста, женщины пошли из парка в китайский квартал. Пак Сонок, несколько раз посмотрев на одну из вывесок, повела Син Кыми на второй этаж, в отдельную комнату, продувавшуюся свежим морским бризом. Женщины сидели и пили чай, готовясь заказать еду, когда вдруг в комнату, толкнув дверь, вошел Ичхоль. Он был в спецовке цвета хаки и в надвинутой на лоб кепке, похожей на военную фуражку, и выглядел как обыкновенный рабочий.

– Невестка! – только и промолвил Ичхоль, и Син Кыми приподнялась с места. А Пак Сонок встала и сказала:

– Вы двое, поговорите между собой. Я пойду.

– Нет, давайте вместе пообедаем, – возразила Син Кыми, но Пак Сонок, не ответив, исчезла за спиной Ичхоля.

Син Кыми и Ичхоль заказали удон, но так и не начали разговор. Лишь когда официантка принесла заказ и вышла, невестка спросила деверя:

– Вы же вроде бы хорошо устроились, что случилось?

– Мне нужно кое-куда съездить по делу.

– Куда?

Ичхоль, поколебавшись, ответил:

– На границу. Мне бы как-нибудь добраться до Синыйджу.

Син Кыми подумала о муже и решительно покачала головой:

– Власти прекрасно знают, что вы и ваша жена активисты. А теперь вы, деверь, еще и в розыске. До сих пор раз в месяц от Ямаситы приходит сыщик, интересуется вашим местонахождением. И вы просите отца Чисана помочь вам съездить в Синыйджу?

Ичхоль сказал:

– Я доставляю проблемы и брату, и вам, и всей семье – все мои знакомые это знают. А еще знают, кем работает Ильчхоль и что я его брат. Обращаюсь к вам с просьбой первый и последний раз в жизни.

– Так в чем заключается просьба?

– Нужно кое-кого безопасно доставить из Синыйджу.

На глаза Син Кыми навернулись слезы:

– Вы не можете использовать отца Чисана для такого опасного дела!

Ичхоль сполз со стула, опустился на колени и сложил руки в мольбе:

– Невестка, умоляю вас с братом, помогите!

Син Кыми в шоке обратилась к деверю:

– Немедленно сядьте обратно! Расскажите, что должен сделать отец Чисана.

Активисты, оставшиеся на свободе после того, как Ли Чэю и большинство членов Группы воссоздания партии были арестованы, лидеры, отсидевшие в тюрьме и группы, контактировавшие с Коминтерном, начали объединяться, выстраивая общенациональные связи. Предполагалось, что из Маньчжурии в Корею приедет некто, обладающий политическим влиянием, и встретится с корейским товарищем, который в будущем должен будет взять на себя роль лидера. Ичхоль не стал вдаваться в объяснения, лишь вкратце обрисовал ситуацию и под конец добавил:

– Я все рассказал. Не доверяй я вам, как самым близким людям, не решился бы на откровенность. Но если вы мне не поможете, будем считать, что этого разговора не было.

Син Кыми, спокойно глядя на остывший удон, ответила:

– Вернусь домой, поговорю с Ильчхолем. Но вы должны для начала сказать, когда и как вы сядете на его скорый поезд.

Ичхоль пояснил. Он сядет в назначенный день, не в Кёнсонском регионе, а в Кэсоне, на обратном пути из Синыйджу он выйдет где-нибудь между Кэсоном и Кёнсоном, впредь будет держать связь через Пак Сонок, и невестке больше не придется утруждаться. Как только разговор о деле подошел к концу, Син Кыми протянула деверю свернутую купюру в пятьдесят вон:

– Я переживала, что не смогла много дать, когда вы уходили из дома.

Ичхоль, не отказываясь, молча взял деньги, которые дала невестка.

Ли Ичхоль уже знал о существовании Ким Кынсика, знал, что тот был одним из первых «оргов» проводившей линию Ли Чэю Группы воссоздания партии, и, с учетом обстоятельств, складывавшихся в Инчхоне, где находились промышленные зоны, связывался с организацией некоего Квона, представлявшего Коминтерн. Ичхоль был уверен, что взгляды и убеждения Ким Кынсика совпадали с его. Казалось бы, организация развалилась, но на отдельных предприятиях сохранились невыявленные ячейки, и Ичхоль считал обязанностью уцелевших активистов пересобрать их, а потом объединить, наладив общенациональные связи. Полагал, что ему нужно покинуть Ёндынпхо и кёнсонский регион, чтобы уйти из-под надзора, поэтому, установив через Пак Сонок контакт, поехал в Инчхон и встретился с Ким Кынсиком. Ким был стойким и отчаянным, но при этом опытным активистом. В Инчхоне на каждом предприятии действовали читательские и дружеские кружки. Но деятельность, явно неугодная властям и руководителям предприятий, не велась. Материалы регулярно распространялись, изучались и сжигались. Восточная текстильная фабрика, Инчхонский металлообрабатывающий завод, металлообрабатывающий завод «Ниномия», шелушильный завод «Арима», шелушильный завод «Като», трикотажная фабрика «Кёнин», Инчхонский порт – на каждом из предприятий было от трех-четырех до семи-восьми «оргов». Они руководили ячейками, но не посещали кружков друг друга и не собирались вместе, как прежде, а в случае необходимости встречались один на один. Ли Ичхоль помнил, что пришлось выложить и что удалось скрыть арестованным вместе с Пан Учханом бригадиру Чо, отвечавшему за Инчхонский порт, и некоему Юну, пытавшемуся объединить разрозненные кружки. Арестованные не только не выдали Ким Кынсика, но и попытались во время следствия, согласно установленному принципу, защитить связанную с ним рабочую организацию. Сдали лишь нескольких рабочих, распространявших на своих предприятиях материалы, подчеркнув, что те просто хотели разобраться, как устроен этот мир. Как бы то ни было, Ким Кынсик и «орги» прекратили работу, хотя и продолжили обмениваться материалами. На следующий день после отъезда из Ёндынпхо Ичхоль первый раз встретился с Ким Кынсиком на прогулочной тропинке на горе Мунхаксан. Они обменялись воспоминаниями, сопоставили свои идеи и методы. После полудня хождений по окрестностям и разговоров Ким Кынсик заключил:

– Товарищ Ли, вы должны устроиться здесь на работу.

– Я учился работать на токарном станке. Попрактикуюсь несколько дней и вспомню.

– Попробуем устроить вас на Инчхонский металлообрабатывающий. В следующий понедельник пойдите туда и найдите товарища Пак Ёнгиля. Я с ним заранее переговорю.

Обещание помочь с работой означало принятие Ичхоля в местную организацию. Перед уходом Ким Кынсик спросил:

– Вам есть где жить?

– Здесь наверняка тоже имеются хамбы и комнаты с посуточной оплатой.

Ким покачал головой:

– Там может быть небезопасно. Японские приспешники то и дело приходят проверять жильцов. Выясню, не сможете ли вы жить на заводе.

Ким в уме прикинул:

– Сегодня пятница, до понедельника еще три дня. В переулках возле порта много дешевых ночлежек. Там обычно собираются моряки, все через одного чужаки. Если ничего не случится, мы вскоре встретимся снова.

Ичхоль последовал совету и снял комнату в одной из ночлежек в переулке у порта. Через дом располагались питейное заведение и ресторанчик, куда до поздней ночи заходили моряки. Он знал, что в Инчхоне жили его старший дядя Ли Чхонман и младший дядя Ли Симман, знал даже, где именно находились их дома. Ли Чхонман некоторое время работал старшим механиком на грузовом судне, а потом стал капитаном среднетоннажного судна, ходившего в Китай. Ли Симман вел бухгалтерию в офисе местной зерновой биржи и на шелушильном заводе, а потом занялся оптовой торговлей крупами. Получалось, из трех братьев наиболее преуспел младший, Симман. С началом войны рис стал распределяться властями, и частники не смогли больше на нем зарабатывать, разве что «вчерную». Однако Симман получил место директора корпорации, отвечавшей за распределение, и продолжил заниматься поступавшими с заводов крупами. В сотрудничестве со старшим братом он завозил из Даляня и Яньтая сою, кукурузу, просо, обеспечивал пополнение запасов риса, шедшего на пропитание японской армии в метрополии и на материке. По прибытии в Инчхон Ли Ичхоль не пошел к младшему дяде. Ли Пэнман жил, конечно, отдельной от братьев жизнью, но раз в год или два встречался с ними по радостным или грустным поводам, так что Ичхоль помнил имена и лица своих двоюродных братьев и сестер. В полицейском участке Ёндынпхо, конечно, посмотрели регистрационные книги, а потом убедились, что общение между родственниками почти прекратилось еще до произошедших несколько лет назад событий. Ичхоль полагал, что, пока ничего нового не случится, полиция не станет уделять особого внимания розыску сбежавших из-под надзора. И все-таки не считал возможным сразу заявляться в гости к родственникам.

Ичхоль пошел на металлообрабатывающий завод, нашел Пак Ёнгиля и устроился на работу. Пак представил Ичхоля мастеру токарей, и мастер, задав несколько профессиональных вопросов, сразу понял, что тот опытный работник. Инчхонский металлообрабатывающий завод представлял собой среднее по размеру предприятие, на котором работало около ста рабочих-корейцев, лишь директор, инженеры и администраторы были японцами. На заднем дворе обнаружилась комната ночных дежурных. Точнее, там стояло шесть типовых домиков. В пяти из них жили приехавшие из Японии администраторы, инженеры, директор, а в шестом – рабочие. В этом шестом домике было три комнаты, кухня, душевая и туалет. Две комнаты занимали заводские охранники, а третья – обычная комната с татами – предназначалась для ночных дежурных. Пак Ёнгиль, токарь сорока с небольшим лет, был коренным инчхонцем и работал на заводе со дня его основания. Он мало говорил, лишь улыбался. Пак Ёнгиль и Ли Ичхоль не обсуждали свою деятельность, не упоминали Ким Кынсика. Ли Ичхоль решил, что манера, в которой Ким Кынсик управлял организацией, заслуживает доверия. Однажды, когда Ли Ичхоль после работы пришел в свою комнату, Пак Ёнгиль украдкой протянул ему несколько листков:

– Используй в качестве туалетной бумаги.

Это означало, что листки после прочтения следовало выбросить в туалет. Среди них имелись короткие заметки о сложившемся в Инчхоне положении дел, а еще переписанный от руки отрывок из «Красного знамени», не попадавшего ему в руки с момента ареста. Отрывок был написан три года назад, но ставил не потерявшие актуальности задачи. Отражал отчаянные попытки Ли Чэю, до ареста скрывавшегося в провинции Кёнги, воссоздать через распространение материалов организацию. В отрывке объявлялось об учреждении «Красного знамени», объяснялось его предназначение.

«В сложившейся внешней и внутренней политической обстановке наше корейское коммунистическое движение, ставящее перед собой значимые революционные задачи, расколото теоретически, практически, организационно и технически. Движение существенно страдает из-за того, что честные коммунисты склоняются к региональной деятельности, которая сужает их видение, ограничивает их перспективы, не позволяет им накапливать политический опыт. Находясь в ситуации, сходной с той, что наличествовала в России во время появления «Искры», мы, во избежание подобных ошибок и ради объединения региональных движений в общенациональное, считаем срочной необходимостью создание на базе отдельных заводских газет единой политической газеты, которая взяла бы на себя общенациональную пропаганду, агитацию, координацию, лидерство. В Корее, где не завершено воссоздание партии как единой общенациональной политической организации, не существует и партийного печатного органа. В настоящее время у нас не хватает сил для создания единой трибуны, с которой можно было бы перед народом делать политические заявления. Но это не значит, будто в процессе выполнения определенных задач мы отвергаем выпуск по мере необходимости и возможности региональных, в частности кёнсонских, газет. Откликаясь на искренние запросы наших уважаемых товарищей – «оргов» разных групп – и на чаяния простых борцов, а также выполняя свои задачи, мы начинаем выпуск «Красного знамени» – переходного политического печатного органа, который, не отвергая общенационального, возьмет на себя общекёнсонскую пропаганду, агитацию, координацию, лидерство».

Ли Ичхоль, живший в комнате ночных дежурных, месяца через два узнал, что на заводе помимо Пак Ёнгиля работали и другие «орги» – Ким Сунам и Ю Чханбок. По их совету он снял комнату по соседству с Пак Ёнгилем, в двухэтажном деревянном японском доме, каких было много в Инчхоне в то время. Он занял на втором этаже боковую комнату у лестницы – из окна комнаты переулок очень кстати просматривался в оба конца, по другую сторону переулка виднелись крыши домов, стоявших ниже по склону, а за крышами вдалеке – порт и море. Ичхоль был доволен жильем. Еще месяца через три Пак Ёнгиль по пути с работы спокойно сказал ему:

– Если у вас сегодня нет каких-то особых дел, можем пойти выпить макколи.

Ичхоль слегка удивился и растерялся, потому что прежде Пак никогда не предлагал ему вместе выпить.

– А я думал, вы не пьете.

– Так я и не пью, – признал Пак и, взглянув на озадаченного Ичхоля, добавил: – Я просто провожу вас в одно заведение.

С дороги, ведшей от завода к центру города, Пак Ёнгиль свернул в наполненный ночлежками и забегаловками для моряков переулок, в котором Ичхоль прожил несколько дней после приезда в Инчхон. Оказавшись в знакомом месте, Ичхоль немного успокоился. Мужчины зашли в типичное для Чемульпхо заведение, где стоял запах рыбы и моря, а пол всегда был мокрым. Внутри сидели и болтали шумные моряки в дождевых плащах с налипшей рыбьей чешуей. Как только Пак Ёнгиль и Ли Ичхоль открыли стеклянную дверь с переплетом, Ким Кынсик, сидевший возле распахнутого наружу витринного окна в густом дыму от жарки рыбы, приподнял руку. Ичхоль оглянулся и обнаружил, что Пак Ёнгиль исчез, даже не попрощавшись. Ичхоль непринужденно сел напротив Ким Кынсика. Ким Кынсик, которому уже подали хве из разной рыбешки и суп, пододвинул к Ичхолю свою пиалу и налил в нее макколи.

– Ваша жизнь, похоже, наладилась, вот я и предложил встретиться.

Ичхоль, едва поздоровавшись, на одном дыхании выпил налитое. Ему тоже принесли пиалу и приборы. Судя по тому, что большой алюминиевый чайник с макколи был довольно увесистым, пришедший заранее Ким Кынсик успел выпить не больше одной пиалы. Ичхоль вернул Ким Кынсику пиалу и наполнил ее.

– Товарищи на заводе хорошо ко мне относятся, так что все нормально.

– Да, Инчхон далеко от Кёнсона, атмосфера тут не та, что в Ёндынпхо.

– Похоже, в регионах люди зачастую принимают решения и действуют самостоятельно. Но ведь отсюда совсем недалеко – за Желтым морем – материк!

Ким Кынсик покивал:

– Поэтому морские пути очень строго контролируются.

Некоторое время мужчины молча пили макколи. А потом Ким Кынсик, понизив голос, сказал Ичхолю:

– Я слышал, что ваш старший брат водит скорый поезд.

– Да, наш отец работал в железнодорожном депо Ёндынпхо с самого его основания, теперь он уже техник, а брат окончил в Ёнсане Училище работников железной дороги и работает машинистом на «Хикари». – Забеспокоившись, не прозвучало ли это как хвастовство семьей, Ичхоль поспешно добавил: – Они безыдейные колониальные буржуа, сосредоточенные на заработках.

Ким Кынсик возразил:

– Потенциально ваши родные могут стать нашими товарищами. Они ведь прежде всего промышленные рабочие! Если бы не их поддержка, разве смогли бы вы заниматься своей деятельностью?

– Пожалуй, так.

Ким Кынсик оглядел заведение. Оно было забито громко болтавшими посетителями. Ким Кынсик разлил по пиалам остатки макколи и предложил:

– Давайте быстро все допьем и пойдем.

Они покинули заведение, перешли дорогу и направились в сторону порта. В уединенном месте на берегу Ким Кынсик заговорил:

– Вопреки тому, что утверждают япошки, наша организация не разрушена. В Кёнсоне и Инчхоне осталось много «оргов», в регионах действуют не только рабочие, но и крестьянские организации. Проблема в том, что нет единства, происходят только личные контакты. После гражданской войны в Испании [109] Коминтерн с запозданием переориентировался на народный фронт. Предложил вести революционную деятельность с учетом ситуации в конкретном регионе. То есть ставить на первое место не классовую борьбу, а формирование единого фронта. Мы с учетом специфики региона и так уже двигались в этом направлении. Создание единого общенационального фронта является неотложной задачей. Недавно из тюрьмы вышел один важный человек из наших старших товарищей. Это чудо, что его вообще освободили. Он обманул империалистов, прикинувшись в тюрьме сумасшедшим. Сейчас он скрывается, и жандармы носятся с вытаращенными глазами, пытаясь его найти. Ходят слухи, что он то ли действительно сошел с ума и бомжует, то ли где-то лечится. После войны в Маньчжурии империалисты регулярно проводят карательные операции, и совместная с Китаем антияпонская вооруженная борьба затихла. Однако мелкие стычки продолжаются. Коминтерн направил сюда важного корейского деятеля, и сейчас готовится его встреча с местным активистом.

– Не станет ли только хуже, как после случая с Ким Хёнсоном? – осторожно спросил Ичхоль, и Ким Кынсик покивал головой:

– Верно. Я тогда был удивлен, что Ким Хёнсон и товарищ Квон, контактировавший с Коминтерном, занялись распространением открытых воззваний и листовок, а также прочим агитпропом. Не совсем справедливо обвинять товарища Ли Чэю в групповщине, а товарища Ким Хёнсона – в мелкоинтеллигентском авантюризме, но, если подумать критически, некоторые основания для этого есть.

Ли Ичхоль сказал:

– Я усвоил, что восстановление партии должно осуществляться снизу, через борьбу беднейших рабочих на местах.

И на эти слова Ким Кынсик тоже покивал:

– До Японо-китайской войны этот курс представлялся принципиально верным. Но сейчас наступило затишье. Давление развязавшей войну фашистской Японии усугубляется. Судя по ситуации, сложившейся в Европе, война скоро охватит весь мир. Сейчас европейские империалистические державы ради борьбы с нацистской Германией выстраивают единый антифашистский фронт и даже поддерживают стратегические отношения с Советским Союзом. Если в мировой войне фашизм падет, падет и Япония. И тогда у Кореи появится шанс воспрянуть. В этой ситуации активисты не могут вести себя неосмотрительно. Мы должны тайно привлекать сторонников, чтобы сохранить потенциал организации и не упустить решающий революционный момент. В изменившейся обстановке нам необходимо передовое руководство с соответствующей верхушкой. Если мы хотим сохранить потенциал, то ради политического объединения и солидаризации активистов должны поддерживать их идейность посредством печатного органа. На данном этапе дело руководства – публикация газеты и ее распространение через организацию.

На этом завершив уличный разговор, Ким Кынсик перед уходом сказал Ичхолю:

– Кстати, скрывавшийся в сельской местности Ли Квансу вернулся в Кёнсон. Сообщил о себе, попробуете с ним связаться?

У Ичхоля екнуло сердце. Он вспомнил, как ходил в его конспиративное жилье на склоне района Чхансин-чон. Как ради встречи Ли Чэю и Ким Хёнсона несколько раз виделся в качестве связного с мамой Чансана Хан Ёок. Как сообщил Ли Квансу экстренную новость, что Ким был арестован в Ёндынпхо, и как напоследок расстался с ним на развилке между Чхансин-чоном и горой Наксан.

Ли Ичхоль по предложению Ким Кынсика встретился с тоже отсидевшей в тюрьме младшей сестрой Ли Квансу. Все они были членами организации с самого ее основания. Она обходила каучуковые, шелкомотальные и прочие фабрики в окрестностях Тондмуна, искала бывших «оргов». Она же отвела Ли Ичхоля туда, где, вернувшись в Кёнсон, тайно поселился Ли Квансу. Ли Квансу снимал возле Тонам-чона скромный домик в корейском стиле. Он, как и прежде, выглядел бодрым и здоровым, только одет был иначе. Если раньше он носил потрепанную рабочую одежду или спецовку, то теперь – опрятный костюм европейского образца с галстуком, как какой-нибудь городской служащий. Увидев вошедшего во двор Ичхоля, он радостно спрыгнул с террасы:

– Тяжело вам пришлось?

– Ну… Как всем.

– Товарищ Ким Кынсик – мой давний друг. Я рад был услышать о вас от него.

Ли Квансу скрывался в Янджу вместе с Ли Чэю, пока того не арестовали, а потом сбежал в сельскую местность и, прикидываясь попрошайкой, пешком дошел до Тэгу, где обосновался и открыл магазинчик закусок. Но не успокоился, создал несколько учебных групп из рабочих текстильной фабрики и вернулся в Кёнсон. Из отсидевших в тюрьмах изначальных членов организации едва ли с десяток мужчин и женщин, имевших железные убеждения, не прекратили революционную деятельность. Они взялись издавать собственный подпольный ежемесячник «Коммунист», демонстрируя общую решимость преодолеть трудности и начать все сначала. Ли Квансу в то время контактировал со старшими товарищами, участвовавшими в создании Корейской коммунистической партии, и расширял организацию, направляя связных к представителям Тихоокеанского рабочего союза в Хамхын и в Вонсан. Они называли себя «Кёнсонская коммунистическая группа» – сокращенно «Кёнсонком». Отчасти они воплощали замысел Ли Чэю по созданию передовой организации из активистов, которые проявили себя в борьбе на местах. Ли Квансу стал великодушнее и уравновешеннее. Он предложил Ичхолю, приехавшему из Инчхона, переночевать у него дома. Мужчины вместе приготовили ужин, поели, а потом улеглись спать в одной комнате. И тогда Ли Квансу осторожно сказал:

– Есть одно очень важное дело, вот бы вы, товарищ Ичхоль, взяли его на себя…

Ли Ичхоль догадывался, о чем пойдет речь. Догадывался, что Ким Кынсик, не сказав ничего конкретного, послал его к Ли Квансу именно из-за этого дела. Он молча подождал, и Ли Квансу продолжил:

– Я слышал, что ваш старший брат – машинист скорого поезда.

– Да, он водит поезд «Хикари» по линии Кёнсон – Синыйджу.

– Нужно кое-кого доставить из Синыйджу в Кёнсон. Организация решила, что вы лучше всего подходите для этого задания.

Ли Ичхоль, догадки которого подтвердились, ответил:

– Я все сделаю.

– Позже я сообщу в Инчхон дату и способ связи.

Через несколько дней Ли Ичхоль получил от Ким Кынсика сообщение. Тогда-то он и вызвал в Инчхон свою невестку Син Кыми.

Син Кыми по возвращении домой рассказала мужу, отдыхавшему после смены, о просьбе его младшего брата. Ильчхоль, нахмурившись, погрузился в размышления.

– Извини, что побеспокоила тебя. Но твой брат так отчаянно просил…

– Тебе не за что извиняться. Это же мой брат. Вечно он доставляет семье неприятности, но людей ведь не грабит. Разве можем мы спокойно жить, пока он, жертвуя собой, борется за независимость страны. Если день, в который Тусве нужно будет ехать, придется не на мою смену, я смогу подвинуть ее на день-два вперед или назад – это не проблема.