В кромешной тьме Ли Чино открыл глаза. Сегодня был трехсотый день его сидения на трубе. Он заранее приготовился к этому дню. А внизу под руководством общественных организаций и исполкома профсоюза металлургов готовилось шествие. Люди планировали рано утром собраться под трубой, провести простенькую стартовую церемонию и пройти до Голубого дома, простираясь ниц. Хотя уже наступил март, погода стояла прохладная, а на трубе и вовсе еще продолжалась зима. Доктор должен был подняться на трубу, проверить здоровье Ли Чино. Профсоюзные деятели из отдела по связям с общественностью намеревались выложить в YouTube видео, чтобы донести информацию не только до рабочих, но и до всех остальных граждан страны. Но по соображениям безопасности власти не разрешали подниматься наверх никому, кроме доктора. А значит, Ли Чино должен был сам рассказать на переданную ему камеру, почему он забрался на трубу, чего требует и как проходит протестная акция. Он, пошевелив кистью, приоткрыл спальник, вытащил руку наружу и решительно расстегнул молнию. Холод мгновенно пробрал его до костей. Ли Чино ловкими движениями натянул на себя несколько слоев одежды, на плотные зимние подштанники надел теплые брюки. Натянув толстые шерстяные носки, быстро вылез из спальника и нацепил термоботинки. Укрепился духом. Посмотрел на телефон, было пять часов десять минут утра. Подумал, не слишком ли рано? Но товарищи обещали прийти в семь, и два часа должны были пролететь быстро. Ему предстояло много что сделать. Он начал осторожно разворачивать переданный вчера товарищами плакат, следя, чтобы ветер не унес его и не перекрутил. Он планировал растянуть плакат вдоль перил. Собирался привязать его к прутьям перил веревками, протянутыми сквозь дырочки в полотне. Прижав к боку плакат, он постепенно разворачивал его и привязывал. Разворачивал, разворачивал и дошел до конца перил. Увидел красные буквы:

Он снова и снова пересматривал постеры, которые отправил ему на телефон самый младший из пяти товарищей, умняга Чха. Цифровые постеры, извещавшие о культурном мероприятии в честь трехсотого дня протестной акции.

ОТСТОИМ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПРОФСОЮЗ,

ДОБЬЕМСЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ РАБОЧИХ МЕСТ!

НЕТ ДРОБЛЕНИЮ И РАСПРОДАЖЕ!

РАБОЧИЙ ОТДАЛ СВОЮ МОЛОДОСТЬ ЗАВОДУ,

А КОМПАНИЯ ВЫСОСАЛА ИЗ НЕГО ВСЕ СОКИ

И ВЫШВЫРНУЛА ЗА НЕНАДОБНОСТЬЮ.

ИДЕМ НА ВСТРЕЧУ С ЛИ ЧИНО,

КОТОРЫЙ 300 ДНЕЙ НА ТРУБЕ БОРЕТСЯ ЗА ЗАВОД.

Ли Чино смотрел на живые буквы, проплывавшие на фоне изображения трубы, и вдруг задохнулся, словно захлебнулся водой, и сделал глубокий выдох. Пока он на земле возражал против увольнения, впустую прошло три года, профсоюз раскололся из-за конфликта интересов постоянных и временных работников, которых компания информировала по отдельности. Возник марионеточный профсоюз, оправдывавший увольнения. Он посмотрел в небо, где еще не брезжил рассвет. Вокруг трубы постоянно вился холодный речной ветер. Уже настала весна, но заморозки, как и на земле, отчаянно упирались и никак не отступали. Старая поговорка «Весна пришла, а тепла не принесла» подходила не только к погоде, а и к жизни таких рабочих, как он сам.

Ли Чино уселся под тентом и тут же захотел залезть в свою одноместную палатку, в спальник. Среди пластиковых бутылок, которые он одиноким, тоскливым днем назвал именами дорогих ему людей, имелась бутылка с надписью «сестра Ёнсук», и теперь она привалилась к бутылке «Син Кыми». Да, это была она. Работница, которая за несколько лет до него продержалась больше года на судоверфи на кране. Люди называли ее железной женщиной, а она говорила, что хотела бы быть старшей сестрой молодым рабочим. Один человек, писавший стихи, сказал, что эта прекрасная женщина, как Богиня-мать, превратила краны в гигантские зеленые деревья. В сезон, когда огромная железная башня, раскаляясь на солнце, обжигала хрупкое тело сестры Ёнсук, она написала своим товарищам письмо. В душной, не успевшей остыть железной кабине крана сестра увидела сон. Как будто башня снизу доверху задрожала мелкой дрожью. Ее громоздкие квадратные опоры зашевелились, превратились в корни и стали, изгибаясь и извиваясь, проникать в землю. Укоренившись, башня выпустила листья и сменила коричневый цвет на ярко-зеленый. Железяка превратилась в живое дерево, листья которого разрастались все гуще, тянулись все выше и выше, отбрасывая освежающую тень. Наконец, башня исчезла без следа, обернувшись гигантским деревом. Ли Чино ни в одной книге не читал ничего более красивого, чем сон сестры Ёнсук. Пока она сидела на кране, один рабочий описал в нескольких строках всю ее жизнь, Чино запомнил это описание:

«В пятнадцать лет ушла из дома.

Была разносчицей газет, помощницей швеи, кондуктором автобуса.

Первой женщиной-сварщицей в корпорации «Тхэсан».

В двадцать шесть лет оказалась уволена, трижды была в антикоммунистическом отделе.

Дважды – в тюрьме, пять лет – в розыске.

И превратилась в седеющую пятидесятитрехлетнюю женщину.

Женщину, на теле которой отпечаталась современная история

Бед корейских рабочих.

Женщину, которая даже на башне отчаяния

Оставалась более яркой, живой и задорной,

Чем кто бы то ни было на земле».

Когда сестра сидела на кране, Ли Чино со своими товарищами и другими неравнодушными гражданами совершили в поддержку ее протеста пробег до порта на юге. Какая же сила заставила это хрупкую, немолодую женщину подняться наверх? За многолетнее участие в рабочем движении профсоюз присвоил ей звание члена руководящего комитета, но для молодых рабочих оно было всего лишь вторым именем их сестры. Впоследствии стало известно, что она решила умереть на кране, чтобы привлечь внимание людей к самоубийству товарища, который был уволен и протестовал вместе с ней. Ёнсук продержалась больше года, иссохла и ослабела, но сохранила блеск глаз, и тут ведомство общественной безопасности арестовало ее и влепило срок в полтора года. Из-за народного возмущения Ёнсук перевели в больницу, а когда все о ней подзабыли, она без лишнего шума вернулась к спокойной повседневной жизни. Она начала избегать людей, превратилась в отшельницу, может быть, устала, а может быть, хотела разобраться в себе. Потом стало известно, что Ёнсук заболела – так она и исчезла, оставив по себе только устремления. По всей стране мы принялись отрываться от земли и подниматься в воздух. Долгое-предолгое выживание в суровых условиях стало для безымянных, бедных, бессильных людей единственным способом показать миру, какую несправедливость им приходится терпеть. Мы все осознали, что мир не на нашей стороне и изменения будут происходить очень медленно. Он спокойно позвал: «Сестра Ёнсук!»

Она стояла на перилах площадки в темно-синей спецовке, с седеющими волосами, стриженными по-мужски под ежика. Чино забыл, что уже видел Стригаля, Чинги и бабушку, и, заново удивившись, пробормотал:

– Сестра, что ты тут делаешь?

– Наш руководитель территориального комитета продержался триста дней, вот я и пришла.

– Сестра, ты ведь говорила, с самоубийства Чон Тхэиля в 1970 году до самоубийства Чуика [107] в 2003 году прошла целая вечность, но корейское общество осталось прежним.

– Разве я была не права?

Ли Чино задал ей тот же вопрос, что и своей бабушке Син Кыми:

– Но тогда зачем мы продолжаем борьбу?

Сестра Ёнсук подошла и села рядом с ним:

– Если тяжело, спускайся.

Ли Чино сначала молча понурил голову, а потом ответил:

– Товарищи, оставшиеся внизу, три года страдают больше меня. И разве только они? Речь идет о десятке миллионов рабочих.

– Куда переехала компания, которая уволила всех нас скопом? На Филиппины. Целиком переместилась в страну, где рабочие более дешевы, просты и бессильны. Там уже десятки людей пострадали или погибли, и это только начало.

– Я с детства страдал трусостью, потому что постоянно слышал, что в нашей семье было три поколения красных.

Ёнсук, не удивившись, спросила:

– О чем ты говоришь?

– В колониальный период и во время войны все мужчины нашей семьи были рабочими.

– Ну, наши лидеры объявляют таких, как мы, коммуняками. Но все можно объяснить несколькими словами.

Сестра Ёнсук рассказала о том, что случилось с ней в четырнадцатилетнем возрасте однажды осенью. Она, вернувшись из начальной школы, помогала матери по дому. Ее отец бросил арендовать землю, начал мотаться по стройкам, проводя с семьей по три-четыре дня в месяц или два, а потом в каком-то удаленном регионе повредил спину и в ужасном виде приехал обратно в родные края. Если у него появлялись денежки, он пил, слонялся по переулкам и голосил возле домов людей, которых ненавидел, после чего отправлялся к семье и валился спать. И вот Ёнсук с матерью пошли на чужое, уже убранное бататовое поле и принялись в темноте ковырять землю мотыгами, наощупь искать случайно оставшиеся плоды. Мать и дочь до глубокой ночи лазили по широким бороздам и накопали целый мешок батата. Этот батат мог бы составить половину их месячного пропитания. Мать и дочь то тащили, то тянули мешок, как вдруг кто-то догнал их. Это была бабуля из семьи, которой принадлежало поле. Бабуля, запыхавшись, подбежала, вырвала у них мешок и встала на него ногами:

– Вы это на нашем поле накопали? Кто вам разрешил? Мы бы сами все завтра дособирали.

Мать упавшим голосом сказала, что намеревалась зайти завтра утром и все объяснить, что они с дочкой будут рады помочь в любой работе. Но бабуля, стоя на мешке, упрямо заявила:

– Что бы там ни случилось завтра, сейчас вы не заберете этот мешок!

Мать и дочь, не ужинавшие, лишившиеся батата, с поникшим видом доплелись до переулка, который вел к их дому. Мать осела перед воротами и запричитала, рыдая:

– Мы тоже хотим жить! Сволочи! Мы тоже хотим жить!

Ли Чино понял, что под словами, которыми можно все объяснить, сестра Ёнсук подразумевала именно эти слова.

– То, что рабочие стали, забираясь повыше, протестовать, чтобы другие люди узнали об их положении, об их позиции, свидетельствует о грандиозных общественных переменах. Наша бабушка всегда говорила: «Как бы то ни было, этот мир мало-помалу улучшается».

Ким Ёнсук в ответ покивала:

– Это верно. Когда мы были молодыми, и мечтать не могли о профсоюзах, за обсуждение протестов или забастовок… нет, даже за перешептывания о подобном с товарищами по работе попадали под арест. Поэтому защиты мы просили в церквях. Не хотели, чтобы нас обзывали красными… Вот ты нарушил Закон о собраниях и демонстрациях? И попал в тюрьму…

– Но, проведя там одну зиму, вышел. А ты то и дело попадала в антикоммунистический отдел, дважды сидела в тюрьме, пять лет скрывалась. Потому что мы осторожничали, и начали слишком поздно.

В антикоммунистическом отделе ведомства общественной безопасности от истязаний умер молоденький студент, и, пока под давлением народного мнения не закрылось все здание, организаторы рабочих волнений называли этот отдел фабрикой пыток. Сестру Ёнсук притащили туда вместе с товарищами-мужчинами, но, как единственную женщину, поместили отдельно. В камере с выкрашенными белой краской бетонными стенами имелись два стула, стол и армейская деревянная койка, а еще выход в санузел. В просторном санузле располагалась, как в гостиничном номере люкс, несоразмерно огромная ванна. Эта ванна при наполнении водой превращалась в смертельное место. По словам старших товарищей, всевозможные пытки, которые к ним применяли, были изобретениями колониальных времен. К пяткам подсоединяли электроды – ток поднимался по икрам, сотрясал внутренности в животе, раздирал паутину тянувшихся от позвоночника нервов, взрывал мозг. Двое мужчин засовывали Ёнсук головой в ванну, чтобы она сразу наглоталась воды, или усаживали ее, клали на лицо платок и медленно лили сверху воду из чайника – мокрая ткань облепляла лицо и не давала дышать, вода заливалась в нос и в рот. Ее укладывали раздетой на похоронную доску [108] и, полив водой, били током, выдергивали ей суставы и через некоторое время вправляли обратно. Люди, проходившие через антикоммунистический отдел, тряслись не только от страшных пыток, но и от позора, от унижения. На коленях они с рыданиями умоляли о пощаде и – «Да, да!» – подписывали все, что им велели. Безработица, голод, бедность, переработки, усталость, болезни – все их конкретные беды превращались в простые личные обстоятельства, а показания наполнялись такими причудливыми словами, как революция, борьба, Пхеньян, Ким Ирсен, шпионаж. Оперативники прекрасно знали, что целью забастовок и протестов было лишь улучшение оплаты и условий труда, но использовали давнюю практику приплетания ко всему коммунизма. Недаром этот основанный правительством отдел и назывался «антикоммунистическим».

– Знаешь, что давалось мне тяжелее всего, когда я скрывалась? – спросила Ёнсук, и Чино сказал:

– Я вспомнил день, в который был уволен. Казалось, меня изгнали из человеческого мира. Выбросили за ненадобностью.

– Я была утилизирована и получила социальное клеймо находившейся в розыске. Но тяжелее всего мне далось одиночество.

Ли Чино прекрасно знал, какое одиночество он сам испытывал на трубе. Он, конечно, брал себя в руки, когда товарищи неукоснительно появлялись, чтобы передать ему еду и сообщить новости, но обычно был поглощен страшной рутиной. Иногда к его горлу подступал вопрос: «Что я вообще тут делаю?» Глядя морозными зимними ночами с трубы вниз на окна жилых домов и офисных зданий, на беспрерывно двигавшийся вдоль реки гладкий и быстрый поток автомобильных огней, Чино чувствовал неизменное равнодушие мира. Он был не выкинут, не забыт, он был ничтожеством, не более значимым, чем придорожное дерево. Ёнсук сказала почти шепотом:

– Я вспомнила, как, находясь в розыске, приезжала в родную деревню.

– А, я вроде бы слышал об этом.

Ёнсук уже шагала впереди по новой дороге, а Чино следовал за ней. За их спинами садилось солнце, дорога была немощеной.

– Сестра, почему ты вдруг отправилась в родной дом? – поинтересовался Чино, и Ёнсук ответила:

– Я в первый раз просидела в тюрьме год и два месяца. Пока ходила на работу, ни разу не простыла, а тут вдруг ослабла.

В розыске Ёнсук скиталась, хватаясь за любую работу, часто голодала, переутомлялась и в конце концов подцепила какую-то заразу. Тяжело переболев, почти поправилась, только не перестала подкашливать. При помощи товарищей из территориального отделения профсоюза прошла медобследование и узнала, что у нее ранняя стадия туберкулеза, что эта болезнь в стране практически искоренена, но может поражать людей, у которых иммунитет ослаблен из-за переутомления и плохого питания. Ёнсук начала принимать лекарства и должна была отдыхать и хорошо питаться, однако она прозябала в очень ненадежном положении: не могла знать, когда и где ее схватят, дышала плохим воздухом в каморке, которая отапливалась угольными брикетами. И она вспомнила о родном доме в провинции Чхунчхон. Мама еще была жива. Четверо детей разъехались искать свои жизненные пути, но один из старших братьев остался присматривать за теплицей. Ёнсук на междугороднем автобусе доехала до Чхоняна, прошагала около двадцати ли до верховья ручья, который тек вдоль новой дороги, и оказалась в деревне Муранголь. Многие дома там опустели, в других остались только старики. Чтобы не попасться соседям на глаза, Ёнсук приблизилась к деревне поздно вечером, но по улице еще изредка проходили люди, и она до темноты просидела на склоне возвышавшейся перед деревней горы, прождала, пока все вокруг стихнет. Только когда стемнело и люди уселись ужинать, она прокралась в родной дом. Чино зашел в дом вслед за осторожно ступавшей Ёнсук. Залаяла незнакомая собака, открылась дверь посреди продолговатого дома, и послышался голос старшего брата Ёнсук:

– Кто там?

Ёнсук, не отвечая, подошла к террасе.

– Это я – Ёнсук.

Сидевшая за братом мать, не вставая, перевалилась через порог на террасу.

– Кто? Неужели Ёнсук?

Из расположенной справа кухни вышла невестка, выскочили на террасу бросившие есть племянник и племянница, уставились на обнимавшихся мать и дочь. Все расположились за столом, а Чино встал у стены и стал наблюдать за ними. В бледном свете люминисцентной лампы Ёнсук превратилась в маленькую девочку. Мама заботливо кормила дочку: подогрела суп, положила рис, протянула ложку и палочки, а когда та зачерпнула ложкой рис, палочками положила сверху кусочек дочкиной любимой соленой скумбрии.

– Я узнавала о тебе только из писем, которые читали мне внук и внучка, и не думала, что так вот снова увижу свою повзрослевшую дочку.

Брат познакомил Ёнсук с женой и детьми, и даже с бегавшей по двору желтой собакой Тольсве.

Сцена сменилась: Ёнсук лежала в маленькой комнатке возле кухни и вдруг услышала, как кто-то кашлянул. Вошел брат. Его глаза блестели на загорелом лице.

– Ты опять что-то натворила?

– Ничего особенного, скоро все разрешится.

– Хорошо бы, но несколько дней назад к нам приходили.

– Кто?

Брат слегка раздраженно ответил:

– Кто, кто… Оперативник из отдела политического сыска.

– Они и досюда добрались?

– Что я могу сказать! Они утверждали, что ты красная, спрашивали, были ли от тебя известия.

Чино сидел за спиной Ёнсук и думал, что его родные всю жизнь слышали то же самое. В этой стране рабочие, у которых было собственное мнение, непременно оказывались красными. Только тот, кто усердно вкалывает за мелочь, которую ему дают, именуется добропорядочным гражданином. А не рабом, конечно. Брат сказал:

– Я совершенно не понимаю. Когда ты стала сварщицей, я так завидовал, жалел, что застрял в деревне с этой теплицей. Почему ты была уволена, попала в тюрьму, прослыла красной и теперь скитаешься?

– Не знаю, с чего и начать, это очень длинная история. Всем тяжело жить. Но тяжелая работа должна достойно вознаграждаться.

– Я выращиваю в теплице салат, перец и другие овощи на продажу, но труд моих близких зачастую не окупается. В некоторые годы еле свожу концы с концами, в некоторые – из-за падения цен вообще бросаю овощи на грядках. Раз на раз не приходится.

– Все это на руку торгашам. А мы сражаемся с крупными торгашами. Они интересуются только деньгами. Не думают о людях. Те, у кого есть власть, на стороне тех, у кого есть деньги.

– По крайней мере, ты не голодаешь – уже, считай, повезло.

– Брат, я приболела. Приехала, чтобы несколько дней отдохнуть.

Брат тяжело вздохнул и, глядя в потолок, сказал:

– Я староста деревни. Завтра, в крайнем случае послезавтра, мне придется сообщить о твоем приезде. Иначе как я буду смотреть людям в глаза?

Ёнсук не расстроили слова брата. В прежние времена, когда работницы бастовали на фабрике, полицейские приводили их родственников, живших поблизости, заставляли вытягивать девушек наружу. И со смехом наблюдали издалека, как матери и дочери, братья и сестры тягаются и ругаются друг с другом. Весь следующий день Ёнсук не выходила из комнаты, даже во двор потрепать по голове Тольсве. Поспав еще одну ночь, она до рассвета покинула Муранголь.

Ёнсук, которая подорвала здоровье, пока находилась в бегах, наконец захотела спокойствия и, недолго думая, отправилась к Чондже. Чонджа, как это было ни удивительно, работала все на той же фабрике. В окрестностях города, разумеется, оставались маленькие предприятия, которые не развивались, но и не разорялись, продолжая выполнять субподряды. Чонджа тоже родилась в Муранголе, но уже жила в Пучхоне, когда Ёнсук в возрасте пятнадцати лет ушла из дома и отправилась к ней в первый раз. Чонджа, которая была старше Ёнсук на пять лет, утверждала, что, переезжая в город, нужно иметь там какой-то оплот. Сама она некоторое время пожила у старшего брата-таксиста, а когда определилась с работой, сняла каморку. Чонджа была усердной и сноровистой, так что быстро из подручной превратилась в помощницу, а потом и в швею. Когда приехала Ёнсук, Чонджа вспомнила, как сама перебралась в город, и с радостью предложила ей остаться. Утром Ёнсук разносила газеты, днем выполняла на стройплощадках мелкие поручения, а потом устроилась подручной на швейную фабрику. Благодаря Чондже Ёнсук смогла начать работать в окрестностях Сеула. Она попробовала работать автобусным кондуктором, но поняла, что на зарплату кондуктора не прожить. Она выучилась на сварщицу, прошла практику и в двадцать один год сдала экзамен. Этого небольшого успеха она добилась через шесть лет после переезда под Сеул. Ёнсук покинула Пучхон ради работы в корпорации «Тхэсан». В двадцать шесть она стала членом профсоюза и была уволена, переходила с одной субподрядной фабрики на другую, а под сорок была объявлена в розыск. Ёнсук на удачу связалась с Чонджой и с удивлением узнала, что та продолжала работать швеей на все той же чудом не разорившейся фабрике в Пучхоне. Владелец фабрики, он же директор, он же мастер, добрый мужчина пятидесяти с лишним лет, который сам когда-то шил, прямо говорил, что квалифицированные сотрудники вроде Чонджи для него словно коллеги. Чонджа вышла замуж за ровесника-рабочего. Женщины-работницы по большей части не имели особых амбиций и старели, выполняя одну и ту же работу, а мужчины-рабочие, подобные мужу Чонджи, если не были техниками, утомлялись от простой монотонной работы на предприятиях легкой промышленности. Однако мужчины, ушедшие с предприятий, могли заняться лишь неумелой готовкой уличной еды, а не преуспев или разорившись, начать вкалывать на стройках. В последнее время из-за притока гастарбайтеров стало трудно найти физическую работу с хорошей оплатой и нормальными условиями. На рассвете люди выходили на рынок рабочей силы, ждали и, если их выбирали, получали какие-никакие денежки, но это случалось не каждый день. Кто-то в поисках работы уезжал из столицы и уже не возвращался. Так сделал и муж Чонджи. И в конце концов она через десятые руки выяснила, что тот на одном из южных островов сошелся с другой женщиной и занялся разведением морепродуктов. Тем временем Чонджа, у которой хотя бы осталась в аренде квартира в пятнадцать пхёнов, родила дочь. Так вот, эта дочь уже ходила в среднюю школу и вовсю портила матери нервы. То и дело не возвращалась домой ночевать, а у прикованной к работе Чонджи не было возможности бегать искать ее. Однажды Ёнсук, распереживавшись, вызвалась сходить к дочке Чонджи в школу и выяснила, что она уже больше месяца прогуливала занятия. От одноклассницы узнала, какой игровой клуб посещала девочка, а от парня, подрабатывавшего в клубе, – в каком мотеле жила. Услышала, что сбежавшие от родителей мальчики и девочки вместе снимали номер в мотеле. Ёнсук, поколебавшись, выложила все Чондже, и у той от бешенства потемнело в глазах. Чонджа, прежде чем устроиться на швейную фабрику, в возрасте всего лишь двадцати лет работала кондуктором. И она в полной мере проявила упорство, которое приобрела в столкновениях с грубыми водителями и настырными пассажирами. У Ёнсук тоже упорства было хоть отбавляй. Услышав слова Ёнсук, Чонджа побелела лицом, задрожала и поднялась.

– Пойду всыплю им!

Обшарив весь дом, она наконец из-за мусорного ведра, стоявшего возле раковины, достала бейсбольную биту. Мать и дочь жили вдвоем и в шутку говорили, что завели ее для самообороны. Узнав название мотеля, Чонджа выскочила из квартиры и засеменила по лабиринту улиц.

– Ты знаешь, где он находится? Этот «Mate Motel»?

– Хорош мотель… Это же бывшая гостиница «Ариран».

Мотель действительно оказался старым и ветхим трехэтажным бетонным зданием, криво-косо обложенным плиткой. Чонджа, войдя внутрь, сразу накинулась на староватую женщину, сидевшую за стойкой.

– У вас тут длительно проживают несовершеннолетние! В каком номере?

– Зачем же это… скандалить…

Чонджа заорала на запинавшуюся женщину, стуча по бетонному полу бейсбольной битой:

– Ты тут хозяйка? А ну отвечай, в каком они номере, пока я не сообщила о вас куда следует и этот мотель не прикрыли!

Женщина, которая, возможно, была наемной сотрудницей, так называемой «работницей стойки», запинаясь, пробормотала:

– Я не знаю. Номер на третьем этаже, в конце коридора.

Сотрудница еще не успела договорить, а Чонджа уже понеслась по лестнице на третий этаж, перескакивая через ступеньки и тяжело дыша. Добежала по темному коридору до самого дальнего номера, на мгновение прислушалась и постучала в дверь. До ушей стоявшей за ее спиной Ёнсук донеслись громкие голоса и смех. Раздался вопрос: «Кто там?» Чонджа, не ответив, продолжила стучать, и тут дверь приоткрыли. Чонджа оттолкнула того, кто это сделал, распахнула дверь и ворвалась в номер. Ёнсук последовала за ней. Внутри находилось шесть подростков. Четыре мальчика и две девочки. Возле стен лежали скомканные постели, а в середине валялись бутылки из-под пива и соджу, крошки от печенья. Чонджа, выставив биту вперед, как ружье, гаркнула:

– А ну все сели на колени!

Одной из девочек, разумеется, была ее дочь. Выглядевший постарше остальных долговязый мальчик с длинной прической возмутился:

– Вы же не полицейский, почему командуете?

Чонджа двинула его битой под дых, он охнул, плюхнулся на пол и притворился, что не может дышать.

– Гаденыш, я мать и буду пострашнее полицейского.

– Мама, я пойду домой.

Ёнсук взяла дочь Чонджи за руку и потянула к выходу:

– Пошли быстрее.

– Куда это вы собрались? Этих поганцев надо сдать в опорный пункт.

Как только Ёнсук успокоила и вывела из номера Чонджу, та, разрыдавшись, принялась колотить дочь по спине. Ёнсук пыталась то оторвать мать от дочери, то закрыть собой дочь. Так они выбрались на улицу и дошли до дома, где Чонджа расслабилась и запричитала:

– Говорят же, если с мужиком не повезло, с детьми от него тоже не повезет. Зачем я кормила и учила эту потаскуху?!

Чонджа отыскала ножницы и стала стричь дочь, лупя по чему попало, стоило той дернуться. Ёнсук затолкала девочку в комнату и укрыла одеялом.

– У тебя ведь все шло неплохо, чего скандалишь? – произнесла Ёнсук спокойным голосом, а Чонджа вдруг разоралась:

– Хватит выделываться! Устроилась в крупную компанию, не голодала и носишься с каким-то профсоюзом, с каким-то движением. Достали такие, как ты! Из-за вас таким людям, как мы, не получившим образования и пытающимся выжить, становится только тяжелее. Стыдно тебе, небось! Хватит врать другим, что мир улучшается, сгинь! Не хочу тебя видеть!

Чонджа вдруг бросила Ёнсук ее некрасивую сумку, лежавшую в углу кухни, посрывала с вешалок одежду и швырнула ей под ноги:

– Убирайся из моего дома!

Ёнсук рассказала Чино, что хотела принести несколько бутылок соджу и проговорить с Чонджой до утра, но к тому времени уже слишком устала от жизни в бегах.

– Я не плакала, хотя оказалась вышвырнута посреди ночи на улицу и вынуждена была искать ночлег. Другие люди, не думая об усталости, едят, работают, спят, однако, как наполненные гневом воздушные шары, взрываются при уколе иголкой.

Ёнсук спросила у Чино:

– Почему они нас так ненавидят?

Чино задумался. И действительно, почему?

– Наверное, потому, что мы рядом с ними. И им завидно, что у тебя остались силы бороться.

– Остались силы? Я устала больше, чем Чонджа. Что у меня осталось, так это грезы.

«А, грезы», – подумал Чино и поднял голову. Сестра Ёнсук исчезла.

Вдалеке на востоке появилась тоненькая полоска света. Занималась заря. Он, как обычно, сделал три подхода по тридцать отжиманий и почти сто приседаний. Несмотря на еще холодный утренний ветер, хлеставший по щекам, у Чино вспотели загривок и лоб, чего не случалось в разгар зимы. В шесть тридцать три взошло солнце. Чино побрился электробритвой, достал из спальника пластиковые бутылки, которые использовал для согрева, налил из них в тазик чуть теплой воды и умылся. Ожидались гости, не хотелось встречать их с грязным заросшим лицом. Обычно младший товарищ Чон на рассвете перед работой заходил в приют за едой для Чино, но в тот день на семь назначили подготовку к мероприятию, а на восемь – стартовую церемонию, и было решено, что завтрак принесут работницы приюта. Послышались неразборчивые голоса, а главное, приближавшийся шум мотора. Пятеро полицейских-срочников, дежуривших в караульной будке, которая была установлена под трубой, выскочили и построились в ряд. Автобус беспрепятственно проехал через главные ворота за ограждение и остановился у трубы, из него по команде инспектора вышли и построились еще десятки таких же полицейских. Приготовились таким образом к культурному мероприятию. В семь двадцать под трубой появились две женщины с рюкзаком.

– Руководитель Ли, сегодня еду принесли мы! – крикнула, сложив ладони рупором, женщина, руководившая приютом. Чино проорал в ответ:

– Меня вчера предупредили!

– Принимайте еду!

Чино опустил перекинутую через блоки веревку. Женщины внизу привязали веревку к рюкзаку и дернули ее два раза. Чино достал из рюкзака коробочки с закусками и термос с супом. Собрал и спустил вниз емкости, опустошенные прошлым вечером, а руководительница приюта крикнула:

– Это вам особое угощение в честь трехсотого дня! Держитесь!

Говяжий суп с редькой, сочная жареная говядина, оладьи, зелень и кимчи – как на день рождения или другой праздник. За ограждением, на пустыре, с которого была видна труба, начали собираться люди. Организаторы установили большую палатку, чтобы использовать в качестве штаба мероприятия. Проход через главные ворота был запрещен, а прямо под трубой, как обычно во время мероприятий, на изготовке стояли полицейские. Однако с пустыря труба казалась ближе, и общаться с Ли Чино было удобнее. В то, что происходило за ограждением, полицейские не вмешивались. Власти сохраняли нейтралитет и не встревали в конфликты между работниками и работодателями, однако пресекали протесты, если считали, что коллективные действия или насилие угрожают общественному спокойствию. Несколько человек пострадало в прежние годы, когда полицейские безжалостно разгоняли автомобилестроителей, засевших на крыше офиса своей корпорации, или проводили в Ёнсане целую военную операцию для подавления коллективных протестов арендаторов и собственников жилья, предназначенного к сносу. И власти в отношении одиночных акций и пикетов стали придерживаться принципа невмешательства и отказа от ответственности. Прибыли группы поддержки от общественных организаций и профсоюза металлургов, образовав толпу человек в пятьсот. Ровно в восемь началось отмечание трехсотого дня акции, включавшее стартовую церемонию шествия. В шествии участвовало более ста человек из общественных организаций и разных отделений профсоюза. Все они были в полученных от культурного отдела профсоюза белых брюках и чогори, а также головных повязках с лозунгами. Демонстранты, которые собирались идти без простираний, держали транспаранты и плакаты. По команде ведущего люди повернулись к трубе и стали кричать:

– Мы любим тебя, Ли Чино! Держись!

– Рвачи-капиталисты, отмените увольнения!

– Поддержите профсоюз, запустите завод!

– Бороться, бороться и еще раз бороться!

Сначала была зачитана декларация. Горячие слова неслись из громкоговорителя и так отчетливо слышались на трубе, будто их выкрикивали совсем рядом.

– Сегодня мы отмечаем трехсотый день протестной акции нашего товарища Ли Чино, начавшейся 27 мая прошлого года.

Немногие из рабочих, пять лет с успехом боровшихся против закрытия завода, за который они проливали пот и кровь, решили бороться еще три года, не желая оставлять завод рвачам. Незаметно миновали четыре сезона, снова пришла весна, и вот мы отмечаем трехсотый день отчаянной борьбы, которую они, надеясь выбраться из тупика, ведут с никак не уступающими капиталистами.

Капиталисты, ожидая, что рабочие устанут и сдадутся, торопятся ликвидировать завод. Давайте покажем капиталистам, которые ради денег способны пренебречь чем угодно, что им не все позволено.

Мы не можем всегда быть вместе, но хотим использовать этот шанс объединить усилия. Чтобы рабочие, которые борются за жизнь, не чувствовали себя одинокими и изолированными, давайте сообщим обществу о протесте против корпорации «Ханян» и призовем к солидарности!

Стартовая церемония продолжилась. За воззваниями представителей общественных организаций последовали выступления солидарных групп и отдельных людей. Участники шествия планировали от трубы некоторое время двигаться с простираниями, потом до мэрии – просто пешком, а оттуда до Голубого дома – опять с простираниями. Простирания изначально появились в буддизме, они помогали верующим физически выражать, безмерно принижая себя, преданность буддийскому учению. Потом они стали знаком отсутствия агрессии в отношении полицейских властей и даже непротивления чужой агрессии. Сейчас они практикуются во время больших церемоний в буддийских храмах, в Тибете – это обычный способ моления. Складываешь перед собой руки ладонями, делаешь несколько шагов, под стук барабана с прямой спиной опускаешься на колени, садишься на пятки. Потом наклоняешься, вытягиваешь руки вдоль земли, потом вытягиваешь ноги, прижимая к земле все тело. Наклоняешь голову и касаешься земли лбом. Изначально при поклоне Будде касались лбом его стоп, а еще, наверное, ощущали единение с землей. Во время простираний касаешься земли как минимум пятью точками: лбом, двумя локтями или ладонями, двумя коленями. При неполных простираниях, бывает, приподнимаешь ладони до уровня ушей – изображаешь, что поддерживаешь стопы Будды. Будто бы осторожно приподнимаешь стопы Будды над своей головой. Когда встаешь, отрываешь от земли верхнюю половину тела, опираясь на одну руку, на другую, в то же время подтягиваешь ноги и снова оказываешься сидящим на пятках. Складываешь руки ладонями, держишь пятки вместе, а потом, слегка дотронувшись ладонями до пола, выставляешь голову вперед и легко поднимаешься под действием силы упругости. Это похоже на то, как шагает птица: двигая головой вперед-назад, легко перемещается за счет этой же силы. Очищаешь сердце и искренне молишь. Участники шествия должны были сначала двигаться с простираниями, а потом – до мэрии – просто пешком. От одной из общественных организаций в шествии принимал участие буддийский монах, он показал, как правильно складывать руки, садиться на пятки, касаться земли, приподниматься и вставать, и люди, немного потренировавшись, отправились в путь. Они кланялись, ложились на землю, вставали, снова ложились, а некоторые из демонстрантов, шедших за ними, выстукивали на барабанах ритм.

С трубы уже не стало видно шествия, но еще какое-то время был слышен удалявшийся стук барабанов. Все ушли, и только в штаб-палатке оставалось около десяти человек, занятых своими делами. Из громкоговорителя неслись заранее записанные лозунги и протестные гимны. Ровно в девять ровесник Ли Чино Ким, с рюкзаком на спине, а также доктор и адвокат от одной из общественных организаций прошли сквозь главные ворота и приблизились к трубе. Хотя они наверняка прошли досмотр и проверку на проходной, под трубой полицейские снова обыскали их вещи. Пять человек – Ким, доктор, адвокат и двое сопровождавших их полицейских – поднялись друг за другом по обвивавшей трубу узкой лестнице. К площадке вел десятиметровый вертикальный лестничный пролет, имевший акриловое защитное ограждение. В самом начале своего сидения на трубе Ли Чино, ослабив нижние болты и вывернув верхние, оттолкнул пролет до ограждения, чтобы никто не смог ни подняться, ни спуститься, потому что не доверял властям и подозревал, что при изменении ситуации они могли бы захотеть усмирить его. Но ничего особенного не происходило, и это значило, что власти решили придерживаться принципа пассивного наблюдения. А теперь, чтобы пришедшие смогли подняться, нужно было восстановить проход. Ли Чино положил прибереженные болты и разводной ключ в рюкзак, на веревке спустил рюкзак Киму. Помощник инспектора, который поднимался вместе со срочником, быстро спросил:

– Это еще что такое? Что?

Ким, раскрыв рюкзак, сунул его помощнику инспектора:

– На, смотри: ключ и болты. Чтобы мы смогли подняться, нужно, наверное, вернуть этот пролет на место?!

Помощник инспектора молча отодвинулся, и Ким крикнул Ли Чино:

– Тяни там наверху!

Чино потянул к трубе пролет, который когда-то оттолкнул к акриловому ограждению. Пролет не без скрипа поддался и вернулся на место. Ким стал, поднимаясь по ступенькам, подтягивать ключом ослабленные болты. А потом вкручивать в дырки болты, которые получил от Чино. Когда Ким, вкрутив последний болт, шагнул за перила площадки, Чино протянул ему руку. От избытка чувств они обнялись, хотя никто не заставлял их это делать.

– Тяжело тебе пришлось!

Чино держался спокойно, а вот Ким утирал слезы.

– Я-то что… Вам внизу гораздо тяжелее.

Ким крикнул ждавшим внизу людям:

– Поднимайтесь потихоньку!

Ради безопасности поднялись по очереди сначала доктор, потом адвокат. Двое полицейских остались стоять под пролетом. На посещение было отведено тридцать минут. Доктор достал из рюкзака фонендоскоп, тонометр, шприц. Послушал легкие Чино, померил давление, шприцом взял кровь. Проверил зрачки и, попросив открыть рот, осмотрел язык. Сообщил, что давление слегка понижено, несколько участков кожи обморожено, но в целом все в норме, а результаты анализа крови будут через несколько дней. Попросил Чино сделать несколько движений, понаблюдал:

– В целом вы, конечно, существенно ослабли. Вы уже немолоды и почти год прожили на улице.

– Но я тренировался. Посмотрите!

Чино оголил руки и несколько раз согнул-разогнул их, чтобы продемонстрировать мускулы. Ким рассмеялся, и другие двое, стоявшие в напряжении, рассмеялись тоже.

– Это хорошо, что мышцы у вас не атрофировались.

Адвокат снимал происходившее на небольшую камеру. Приложив глаз к видоискателю, он предложил Чино:

– Расскажите о месте, где вы живете.

– Да, это труба ТЭЦ. Ее высота сорок пять метров, диаметр шесть метров, ширина окружающей трубу площадки один метр. Окружность площадки около пятнадцати шагов. Синий тент служит защитой от ветра. Я таким вот образом крепко привязал его веревкой к перилам. Под тентом поставил одноместную туристическую палатку, внутри вы можете увидеть спальник и одеяло.

Чино собирался рассказать о причинах, побудивших его забраться на трубу, и о своих требованиях, но Ким заявил:

– У нас мало времени, потом запишешь себя сам.

Адвокат опустил камеру и добавил:

– Мы планируем выложить видео в сеть, подготовьтесь к записи получше.

– И, кто знает, может быть, Чо Чинтхэ, посмотрев это видео, пойдет на переговоры?

После этих слов Кима адвокат установил камеру на штатив, показал, как настраивать фокус, начинать и останавливать запись.

– Теперь снимать на камеру стало совсем просто – все равно что на телефон.

Отведенные на пребывание на трубе тридцать минут превратились в сорок, и помощник инспектора, ждавший внизу, сложил ладони рупором и проорал:

– Пора спускаться! Спускайтесь!

Ким крикнул в ответ:

– Понятно! Сейчас спустимся.

Передав Чино камеру и штатив, он сказал:

– Когда завтра утром получишь рюкзак с едой, спусти это в рюкзаке вниз.

Доктор и адвокат по очереди пожали Чино руку.

– Продолжайте тренироваться, не забывайте хорошо питаться.

– А мы будем продолжать подталкивать компанию к переговорам.

Трое мужчин спустились по лестничному пролету. Чино, стоя у перил, подождал, пока они оказались на земле, и помахал им рукой. И тут как раз ему на телефон пришли фотографии шествия, достигшего Голубого дома. Чино, глядя в камеру, стоявшую на штативе, приготовился говорить.

«Завод, на котором мы все проработали от десяти до целых двадцати лет, в две тысячи шестом году был продан, с того времени мы пять лет боролись и настояли, чтобы новые владельцы выполнили три простых требования: найм на прежние места, сохранение профсоюза, подписание коллективного договора. Однако директор Чо Чинтхэ, купивший завод за бесценок, оправдываясь убытками, выдвинул свое требование: увольнение всех и обратное временное трудоустройство. Из рабочих, откликнувшихся на предложение компании, создали марионеточный профсоюз. Стало невозможно, уволившись под давлением или по собственному желанию, сохранять права члена профсоюза. Рабочие, согласившиеся на временное трудоустройство, получили премии и выходные пособия, вошли в марионеточный профсоюз и отказались от трех условий нашего профсоюза. Новое руководство с самого начала ставило своей целью раскол профсоюза, замену постоянного трудоустройства временным и ликвидацию завода, надеялось продать его по цене, вдвое превышавшей цену покупки. Это очевидно, ведь оно приступило к ликвидации завода всего через полтора года после его перезапуска. Капиталисты посеяли недоверие и вражду между рабочими, которые прежде жили одной дружной семьей, и теперь давят, добившись судебного запрета на отстаивание нами справедливых прав. За участие в протестах, установку палаток, использование плакатов и лозунгов нам начислили штрафов на сотни миллионов вон».

Тут Чино, общавшийся один на один с объективом камеры, почувствовал ком в горле и замолчал. Мир был не за них. Не только капиталисты и политики, но и банкиры, судьи, чиновники – все влиятельные люди были друг за друга, были сообщниками. Чино вдруг смутился, не в силах выступать дальше. Вспомнил, как Ким пошутил, что Чо Чинтхэ, посмотрев это видео, возможно, пойдет на переговоры, и словно засомневался. Я борюсь за справедливость. Не приношу вреда обществу, не прошу одолжений. Собравшись, он передал привет родным и заговорил о жизни уволенных товарищей. «Много лет они живут без зарплаты, как больные деревья в пустыне, у которых постепенно засыхают листья, потом ветки, потом корни. Как будто год за годом кто-то в отсутствие дождя поливает их из черпака под корень».

Вечером участники шествия и представители общественных организаций снова собрались на пустыре, чтобы завершить отмечание трехсотого дня акции. Они напоследок покричали лозунги и призывы в поддержку Ли Чино, а тот в ответ произнес короткую речь. Потом Чино получил ужин и еще не успел его съесть, когда наступила тьма. Дул холодный ветер, но уже была весна, и стужа не пробирала до костей, как в разгар зимы. Он сделал сто ходок по тридцать шагов вдоль перил. Зимой Чино не выполнял комплексное упражнение, но решил снова начать. При мысли о сделанном за день Чино почувствовал, как на него нахлынула усталость.