Однажды в начале зимы Ли Ильчхоль зашел в центральный офис на вокзале Ёнсан, посмотрел расписание грузовых поездов и не обнаружил в нем своего имени. В растерянности подошел к работнику, отвечавшему за комплектование составов, тот покачал головой, пролистал документы и сказал:

– А, вот. Езжайте на вокзал Намдэмун. Вас перевели на линию Кёнсон – Синыйджу. – Вытащил один документ и показал Ильчхолю: – Ваш машинист Хаяси Таро?

– Верно.

– Ему наверняка сообщили несколько дней назад, а он забыл передать.

Ильчхоль вышел к путям и, махнув рукой, заскочил в какой-то локомотив, который медленно двигался в сторону вокзала Намдэмун, находившегося в одном перегоне к северу. Вообще-то это был Кёнсонский вокзал, но местные железнодорожники называли его по-старому. После Освобождения он стал Сеульским вокзалом. Доехав до него, Ильчхоль заглянул в центральный офис и выяснил, что действительно был переведен вместе с Хаяси на грузовой поезд Кёнсон – Синыйджу. По правилам следовало приходить на работу за два с половиной часа до отправления, и было еще не поздно. Ильчхоль направился к платформе, возле которой стоял грузовой состав, и нерешительно зашел в служебный зал ожидания – Хаяси еще не появлялся, но один мужчина средних лет, сидевший там вместе с другими машинистами, сказал:

– Ты Ли-сан? Из бригады Хаяси?

– Да.

– Я проеду с вами по вашему маршруту.

– Приятно познакомиться.

– Хаяси-сан – очень умелый машинист, думаю, у него все будет как надо. Ты вроде бы окончил генерал-губернаторское Училище работников железной дороги? На каких линиях работал?

– Кёнсон – Инчхон, Кёнсон – Пусан.

– Ого, с таким опытом ты сможешь выполнять обязанности машиниста! – Мужчина, соответственно своему возрасту, говорил мягко и вежливо. Через полчаса в зал ожидания зашел Хаяси.

– А, Ли-сан, прости! Я должен был позавчера после смены сказать тебе о переводе. Вы уже познакомились с господином Маэдой?

Они все вместе пошли туда, где их поджидал локомотив. Огромный локомотив, не «Микадо», какой Хаяси и Ильчхоль водили по линии Кёнсон – Пусан. «Микадо» весил пятьдесят тонн и развивал силу тяги в сорок тысяч фунт-сил, а локомотивы, преобладавшие на линии Кёнсон – Синыйджу, были тяжеленными махинами, развивавшими существенно большую силу тяги. Огромные континентальные тендерные локомотивы, в том числе локомотивы «Мате» «горного типа», которые начали эксплуатироваться позже, отлично подходили для перевозки грузов на далекие расстояния по гористой местности. Каждый такой локомотив был оснащен автосцепным устройством, пневматическими тормозами, паровоздушным насосом. Имел практически автоматические дверцы топки и реверс, что играло важную роль в обеспечении безопасности членов бригады и избавлении их от тяжелого труда, а также в повышении безопасности и точности вождения. Такое новое устройство, как углеподатчик, доставляло уголь из бункера прямо в топку, и уже не нужно было кому-то из последних сил кидать уголь лопатой. В трубе крутился шнек, и уголь сам собой сыпался в топку. А значит, необходимость в кочегаре отпала, и в будке стали управляться двое – машинист и помощник машиниста. Скорый пассажирский поезд «Акацуки» – то есть «Рассвет», курсировавший на линии Кёнсон – Пусан, поддерживал среднюю скорость в семьдесят – девяносто километров в час, но мог разгоняться до ста десяти, и проходил свой маршрут за шесть часов. Грузовые поезда делали меньше остановок, чем пассажирские, но проходили то же самое расстояние за восемь часов, потому что важнее скорости для них была безопасность доставки грузов. От Кёнсона до Синыйджу грузовой поезд шел десять часов. Грузовые составы в основном ходили по ночам, и их машинистам приходилось несладко. Поезд должен был пересечь равнинную по большей части провинцию Хванхэ, а потом преодолеть множество мостов и тоннелей гористой провинции Пхёнан. Маэда объяснил, чем его локомотив отличается от «Микадо», и Хаяси с Ильчхолем оценили продвинутость оборудования. После заправки углем и водой Маэда взялся за регулятор и, медленно двигая его от себя на себя, подогнал локомотив к грузовой платформе. К локомотиву с лязгом прицепились вагоны. Машинист Маэда дал гудок, и поезд, выпустив клубы пара, тронулся с места. Ильчхоль шагнул вправо на лестницу, вытянул руку и посмотрел в конец перрона. Там, подняв повыше кошелек с пропуском, стоял станционный служащий. Ильчхоль ловко схватил круглую кожаную ручку. Поначалу он просовывал руку внутрь, и на запястье оставались болезненные следы, словно от удара кожаной плетью. Но через месяц пора «красных следов» закончилась – Ильчхоль научился хватать ручку как полагалось. Пропуск, который лежал в кошельке с круглой ручкой, разрешал проезд до Пхеньяна. В Пхеньяне надлежало получить пропуск на проезд до Синыйджу. Тендерный локомотив «Тэхо», тащивший пятнадцать грузовых вагонов со скоростью шестьдесят километров в час, выехал за пределы Кёнсона и двинулся к Кояну. Когда он добрался до Мунсанпхо, солнце уже закатывалось за реку Ханган. Через час после пересечения реки Имджинган поезд должен был оказаться в Кэсоне.

На Кэсонском вокзале трое мужчин поужинали. Вечером полил холодный дождь, который к ночи превратился в мокрый снег. Сначала они зашли в служебный зал ожидания, умылись и переоделись из форменной одежды в обычную, а потом направились в здание вокзала. Кэсонский вокзал представлял собой построенное в западном стиле красивое двухэтажное деревянное здание с часовой башней посередине и выступавшими вперед боковыми пристройками. Второй этаж, в торцах которого располагались кафе и ресторан, был мансардным, на его покатую крышу выходили окна. Сеть «Вокзальный гриль», принадлежавшая Управлению железных дорог, имела точки на вокзалах всех крупных городов Кореи. В меню наличествовала японская и западная еда: суши и коробочки бэнто, которые продавались и в вагонах-ресторанах пассажирских поездов, а также рис с омлетом, рис с карри, рис хаяси [97], говяжьи и свиные шницели, гамбургские стейки. Ильчхоль подумал, что в такой день лучше было бы поесть горячего супа вместо твердой пищи. Но Маэда без колебаний направился на второй этаж вокзала, а Хаяси последовал за ним, и Ильчхоль не успел предложить пойти в одну из корейских забегаловок, выстроившихся в ряд у вокзала. Для ужина было поздновато, и Ильчхоль предполагал, что в ресторане не окажется никого, кроме них, поэтому очень удивился, увидев, сколько людей сидело в зале. Клиентов, среди которых были мужчины и женщины как молодого, так и среднего возраста, насчитывалось около двадцати. Сидевшие тут и там клиенты ели бэнто или рис с чем-нибудь, пили пиво или сакэ. Свободных мест по краям квадратного зала не осталось, поэтому Маэда, Хаяси и Ильчхоль, осмотревшись, неохотно сели в центре, чувствуя, что взгляды клиентов, пришедших раньше, обращены к ним. Все мужчины были одеты в костюмы западного образца, а женщины – в элегантные юбочные комплекты, пальто и туфли. Маэда пробормотал:

– Это кто, путешественники?

Хаяси спокойно прислушался и покачал головой:

– Говорят и по-японски, и по-корейски.

Ильчхоль тоже прислушался и сказал:

– Да, среди них есть как японцы, так и корейцы. – Внимательно оглядев людей, он добавил: – Они больше похожи не на путешественников, а на работников искусства.

– Какого еще искусства?

Подошел официант, и, прежде чем сделать заказ, Маэда тихонько спросил его:

– Вот эти все люди – кто они?

– Вы не знаете? Это артисты знаменитой кёнсонской труппы «Чхончхунджва».

Маэда, Хаяси и Ильчхоль пили пиво, ожидая свой заказ, как вдруг к ним из-за соседнего столика обратился на японском мужчина средних лет:

– Извините, вы докуда едете?

– До конечной станции.

– Значит, до Синьцзина [98]?

Маэда молча оглянулся на коллег, и тогда мужчине, который был похож на корейца, на корейском ответил Ильчхоль:

– Мы машинисты. Ведем поезд по маршруту Кёнсон – Синыйджу.

Мужчина средних лет громко крикнул своим по-корейски:

– Они машинисты! – И повернулся к Ильчхолю: – Я не думал, что кореец тоже может стать машинистом. А мы артисты, едем в Маньчжурию. Вот выступили в Кэсоне, потом выступим в Пхеньяне, потом в Аньдуне, в Фэнтяне, в Синьцзине и закончим в Харбине.

После того как мужчина с гордостью сообщил все это, Ильчхоль спросил:

– Вы в первый раз едете в Маньчжурию?

– Вовсе нет. В третий.

Ильчхоль признался:

– Мои старшие коллеги-японцы – машинисты, а я пока только помощник машиниста. В Маньчжурии раньше не бывал.

– Когда-нибудь непременно станете машинистом. Маньчжурия не Китай, не Япония, не Корея, а… как бы сказать… интернациональное место. Попадете в Синьцзин – поймете, это очень современный город.

Ильчхоль продолжал говорить с мужчиной на корейском, и Хаяси предупредил его:

– Это не очень вежливо по отношению к господину Маэде. О чем вы там говорите?

– Прошу прощения! Этот человек сказал мне, что их труппа едет в Маньчжурию выступать. Что Маньчжурия стала интернациональной территорией, а Синьцзин очень осовременился.

Маэда, внимательно слушавший рядом, вставил:

– Все благодаря «Годзоку кёва» [99].

– Не понял. Что это значит? – поинтересовался Хаяси, и Маэда ответил:

– Что пять народов: японцы, корейцы, китайцы, маньчжуры, монголы – в согласии строят мирную страну. И представители любых стран и национальностей могут при желании там обосноваться и жить с ними рядом. На первом этапе, разумеется, всех ведет за собой Япония.

Хаяси, смеясь, сказал Ильчхолю:

– Слыхал? Квантунская армия Великой японской империи строит мирную Маньчжурию. И железная дорога – ее авангард.

Тут принесли еду, и разговор сам собой прервался. Однако Ильчхоль вспомнил, что Хаяси всегда был циником.

После ужина Маэда, Хаяси и Ильчхоль вернулись в зал ожидания и через полчаса получили указание отправляться. От Кэсона до Пхёнсана за рычаги управления держался Ильчхоль, а два машиниста отдыхали. От гор Мёраксан, мимо Понсана и Саривона до Хванджу поезд вел Хаяси, а до Пхеньяна и по нему – Маэда. Когда Хаяси или Ильчхоль проезжали по какому-нибудь туннелю или мосту, Маэда подсказывал, на что надо обратить внимание с учетом рельефа местности.

На Пхеньянский вокзал грузовой поезд прибыл примерно в полночь. Там локомотив должны были заменить на другой, заправленный углем и водой. Положившись на ответственных за комплектование составов, трое мужчин отдыхали в зале ожидания. Они постоянно водили составы по ночам, но, возможно, из-за того, что маршрут был незнакомым, устали больше обычного. Более десяти лет назад в крупные корейские города начали стекаться китайские рабочие, а в пригородах китайские крестьяне стали вовсю выращивать овощи. Из-за искаженного освещения Ванпаошаньского инцидента многие китайцы в Пхеньяне и в провинции Северная Пхёнан подверглись нападениям, и напряженность между корейцами и китайцами сохранялась. Японцы старались держаться от этой проблемы подальше, они проживали в своих кварталах, возле вокзалов и административных зданий, так что редко напрямую сталкивались с китайскими рабочими. Но корейские рабочие конкурировали с китайскими там, где трудились, и конфликтовали там, где жили, – проблема усугублялась. В приграничном Синыйджу, а также за рекой в соседнем Аньдуне, люди, постоянно цапаясь, все же перенимали друг у друга обычаи и блюда. Китайцы без каких-либо разрешений переправлялись через реку в Корею на лодках или по льду и соглашались больше трудиться за меньшую плату, поэтому японские владельцы предприятий с удовольствием нанимали их вместо периодически протестовавших корейцев. Впоследствии Генерал-губернаторство осознало эту проблему колониального управления и выпустило запрет на найм китайцев в Корее, но японские фермеры и владельцы предприятий на него наплевали. В Маньчжурии, наоборот, китайцы презирали корейцев, называли их «рабами из павшей страны». Однако молодые корейцы и китайцы совместно вели вооруженную антияпонскую борьбу, организовав Объединенную армию [100]. В то же время инженеры, преподаватели, чиновники, торговцы и другие представители корейского среднего класса старательно пытались японизироваться как внешне, так и внутренне.

Отдохнув глубокой ночью в Пхеньяне, пока им меняли локомотив, Маэда, Хаяси и Ильчхоль отправились в Синыйджу. Пересекли реку Чхончхонган, миновали Чонджу, Кваксан, Сончхон, и тут занялся рассвет. Прибыв в Синыйджу, они передали состав местным сотрудникам и решили, прежде чем пойти спать в железнодорожную гостиницу, пропустить по стаканчику, как обычно делали на конечных станциях машинисты. Маэда, который знал как свои пять пальцев не только Синыйджу, но и находившиеся за Амнокканом Аньдун, Фэнтянь и Синьцзин, повел Хаяси и Ильчхоля в китайский ресторан. Маэда коротко сделал по-китайски заказ и обратился к младшим коллегам:

– Завтра утром я отправлюсь в Синьцзин. А вы пообвыкнетесь за несколько лет на маршруте Кёнсон – Синыйджу и тоже станете водить поезда на материк. Вероятно, даже скорые пассажирские. Ходят слухи, что машинистов-японцев становится все меньше.

Машинисты скорых пассажирских поездов считались цветом железнодорожников. Хаяси взволнованно отреагировал на слова, которые сказал Маэда:

– Под этими слухами есть основания?

– Говорят, военные действия расширяются. Железнодорожники имеют образование и могут быть призваны офицерами.

Хаяси хмыкнул:

– То есть из-за призыва на железной дороге поубавится людей и откроется много вакансий. И нет гарантий, что я останусь машинистом.

– Ну ты даешь! Тебе же уже за тридцать. Таких стариков станут призывать только под конец войны.

Хаяси, покачав головой, повернулся к Ильчхолю:

– У корейцев, таких как ты, будет больше шансов.

На следующий день Хаяси и Ильчхоль отправились за Амноккан в Аньдун, чтобы впервые окунуться в экзотическую атмосферу Маньчжурии. Из Синыйджу в Кёнсон они вернулись на грузовом поезде, который вела другая бригада, и продолжили исполнять свои обязанности. Машинисты, работавшие на линии Кёнсон – Синыйджу, ежегодно проходили двухнедельную практику на поездах Южно-Маньчжурской железной дороги на случай, если в будущем их переведут на материк.

В принадлежавшем Ли Ичхолю и Хан Ёок магазинчике ттока становилось все больше постоянных покупателей и из Янпхён-чона, и даже из Сэнмаля – ттока, который они закупали у дедушки и бабушки Пак Сонок, уже едва хватало. Поговорив с тетей Магым, они решили делать тток сами. Приобрели всевозможную утварь: три больших чугунка, три пароварочных формы, штампы с разными узорами, доску, молоток для отбивания теста, ступку, пестик, кадку, сито и скалку. Времена стали лучше, на рынке уже было две шелушилки. Раз в несколько дней они относили на размол клейкий и неклейкий рис, другую крупу, готовили сою, фасоль, маш, кунжут, мед и масло для начинок и посыпок. Тетя Магым, засучив рукава, заявила, мол, нечего ей сидеть дома без дела, пора подрабатывать и вкладываться в оплату обучения детей. Хан Ёок была беременна Чансаном, и ее живот постепенно рос. Ли Ичхоль уже не мог позволить себе ходить на собрания, когда ему было угодно, и посещал их один-два раза в неделю, днем он продавал на месте или развозил тток, а вечером подготавливал продукты на утро следующего дня. Ичхоль делал всю тяжелую работу, а тетя Магым и Хан Ёок – более деликатную: резали тток, лепили, формовали, наполняли начинками. В тот день тетя Магым и Хан Ёок сидели в комнате, примыкавшей к магазинчику, и штамповали узоры на чольпхёне, а Ичхоль был вовсю занят тем, что ставил на чугунки пароварочные формы, наполненные рисовой мукой, разводил огонь, таскал воду и дрова, как вдруг раздался крик:

– Беда! Беда!

И у Ичхоля, и у женщин сердца в пятки ушли – в магазинчик, распахнув стеклянную дверь, вбежала Пак Сонок. Пак Сонок, которая когда-то работала помощницей Син Кыми, на их текстильной фабрике года два состояла в ячейке Красного профсоюза и за это время стала бригадиром, а еще основным, глубоко погруженным в работу «оргом» Ли Ичхоля. Одним из нескольких его ближайших товарищей в Ёндынпхо.

– Смотрите!

Она держала в руке газету. Это был вечерний выпуск, еще пахший типографской краской. На первой полосе в деталях сообщалось об аресте, а также о побеге Ли Чэю.

В Полицейском управлении смутно догадывались о существовании организации Ли Чэю. В Кёнсоне не прекращались серийные забастовки, и в ходе допросов рабочих, руководивших этими забастовками на разных предприятиях, всплыла информация о человеке, близком к центру. Проводившие расследование полицейские Содэмуна и Ёнсана изъяли кипы материалов и обнаружили среди них единообразные указания. И, чтобы добраться до центра Красного профсоюза, прибегли к «усиленным методам» дознания. Под «усиленными методами» понимались смертельные пытки. Один человек не пережил допроса, еще двое умерли в тюрьме, пока шло предварительное следствие. Пересмотрев старые папки, полицейские выяснили, что Ли Чэю был арестован в Японии и под конвоем доставлен в Корею, и его данные вполне соответствовали описанию, которое дал один переметнувшийся на сторону властей член Красного профсоюза. Вскоре Полицейское управление убедилось, что им нужен именно Ли Чэю, и разослало в жандармские отделы всех участков секретные инструкции. Пообещали тому, кто его арестует, внеочередное повышение звания и огромную премию. Обязанности связного Ли Чэю исполняла женщина, которая снимала комнату неподалеку от его убежища. В тот день, когда был арестован Ким Хёнсон, Ли Чэю и эта женщина, притворяясь супругами, нашли новое жилье. Чтобы не вызывать подозрений у соседей, Ли устроился работать на строительство дороги. По договоренности с проживавшей с ним женщиной, он возвращался домой в определенное время. И не ленился проявлять бдительность. Выходил из дома после того, как женщина прогуливалась по переулку до дороги и осматривалась на остановке, а возвращаясь, выскакивал на одну остановку раньше и дальше шагал пешком, проверял окрестности. Зайдя в переулок, смотрел на дом, чтобы убедиться в наличии условного знака безопасности. Если на ограде висело белое белье – значит, опасность отсутствовала; если не висело никакое – следовало переждать в другом месте, сохранять осторожность, ну а если висело черное – сбежать и не возвращаться. Однажды Ли Чэю, зайдя в переулок, увидел, что на ограде нет белья. Он не пошел домой, развернулся и отправился к надежному товарищу, центральному «оргу», отвечавшему за предприятия Ёнсана. Этот товарищ был активистом, участвовавшим вместе с Ан Тэгилем и Пан Учханом в работе первого Красного профсоюза Ли Чэю. Все они занимались воссозданием снизу многократно разваливавшейся Корейской коммунистической партии. Он снимал комнату у ворот в скромном домике на холме в районе Малли-чон за Кёнсонским вокзалом, работал на заводе. Однако после последней серии забастовок ушел с завода и был объявлен в розыск, подрабатывал на улице в окрестностях вокзала, сохраняя связь с организацией. Его псевдоним был Чан Мансу. Ли Чэю подождал до темноты и пошел к нему. Чан как раз вернулся, и Ли, рассказав о знаке опасности, попросил его разобраться. Проведя ночь без сна, Чан вышел из дома и послал работницу, с которой контактировал на заводе, разузнать, что случилось. А Ли Чэю поднялся на Намсан, послонялся там и к назначенному времени отправился в Чунним-чон на трамвайную остановку, чтобы встретиться с Чаном. С трех часов, на которые была назначена встреча, прошло пятнадцать минут, а Чана все не было, и Ли решил подождать до половины четвертого в надежде, что тот просто опаздывает. И тем самым нарушил важнейший принцип. Немедленно уходить, если второй участник встречи опаздывает больше чем на десять минут.

Полицейские раскрыли конспиративное жилье Ли Чэю и арестовали некую Хон, работницу с образованием, изображавшую его супругу. К счастью, это случилось в разгар дня, в отсутствие Ли Чэю. Повторно арестовав работницу, которую они уже притаскивали в участок во время забастовки, полицейские выпытали у нее все данные Хон и догадались, что та была связной Ли Чэю. И без всяких засад схватили подозреваемую, рассчитывая получить от нее сведения о Ли. От хозяйки дома и соседей узнали о существовании у Хон мужа и по описанию этого мнимого мужа, работавшего на стройке, поняли, что он-то и был тем самым разыскиваемым Ли. Оказалось, Хон действительно жила вместе с Ли Чэю. Арестованная Хон, естественно, не успела подать к возвращению Ли условный знак, и полицейские, раскинув свои сети, приступили к наблюдению. Шпики дежурили в переулке, прикидываясь уличными торговцами. Если бы Чан Мансу пошел сам, он бы издалека распознал шпиков, но, находясь в розыске, решил, что лучше будет послать неприметного вида женщину, которая сможет сказаться подругой Хон с прежней работы. Но полицейских было не так-то просто провести. Они позволили женщине подойти к дому, спросить, куда делась ее подруга, узнать об аресте и в тревоге уйти. И тут наблюдатели превратились в преследователей. Проследили за ней и арестовали Чан Мансу, стоявшего у Кёнсонского вокзала с тележкой. Жандармы полицейского участка Содэмуна прекрасно знали, что делать с арестованными. Чан Мансу пытали с пристрастием. Держаться двадцать четыре часа считалось у членов организации делом принципа. А если не оставалось сил молчать, можно было для запутывания следствия называть случайные имена и адреса, сообщать неправильные места и даты встреч. Но жандармы, поднаторевшие в своем деле, понимали, что к чему. За информацию, не имевшую непосредственного отношения к Ли Чэю, за сведения, которые считали ложными, пытали еще страшнее. Женщин били по интимным местам, а над крепким мужчиной Чан Мансу измывались так, что он уж думал, здесь и сейчас станет калекой или отмучается совсем. Ведь жандармы знали, что первые два часа после ареста самые важные. Чан Мансу сломался через три часа. Но сломался не полностью. За первые ложные сведения его лишили ногтей, пытали током. Тогда он признался, что прошлую ночь Ли Чэю провел в его комнате. И даже сообщил свой адрес. Однако скрыл тот факт, что должен был встретиться с Ли Чэю в три часа пополудни на трамвайной остановке в Чунним-чоне. Чан полагал, что дает такому опытному руководителю организации, как Ли Чэю, достаточно времени, чтобы благополучно скрыться. И в три часа раскололся. Да, корейские активисты честно старались держаться двадцать четыре часа. Несколько десятков легендарных героев смогли это сделать, но все они, за исключением самых сильных, умерли потом в тюрьме от последствий пыток. Многие люди терпели несколько часов. Кто пробовал задерживать дыхание, знает, как долго могут тянуться две-три минуты. На поле боя схватка один на один обычно заканчивается за пять минут. И эти пять минут могут показаться длиною в целую жизнь и определить ход истории. Чан Мансу сообщил только свой адрес, проблема была в том, что подниматься по холму Маллиджэ к его дому нужно было от той самой трамвайной остановки в Чунним-чоне.

В послеобеденное время на зимних улицах почти отсутствовали прохожие, только свирепо дул ветер. Витрины магазинов были покрыты инеем, а из торчавших вверх труб валил белый дым. Изредка по главной дороге проезжали трамваи и автомобили. Ли Чэю, который решил дождаться очередного трамвая и тогда уж уйти, наблюдал, как этот трамвай, приближаясь со стороны ворот Намдэмун, входил в поворот. С бугеля, касавшегося электрического провода, иногда сыпались искры. В трамвае стояло множество пассажиров. Ли Чэю, прождавший на холоде полчаса, двинулся в сторону остановки в надежде увидеть среди выходивших пассажиров Чан Мансу. Когда он подошел так близко, что мог разглядеть лицо кондуктора, из одной двери появилась группа мужчин. Сыщики. Когда они вели наблюдение, притворяясь бедняками, рабочими, уличными торговцами, их было непросто распознать. Но эти мужчины, определенно, прибыли прямо из участка кого-то арестовать. Ли Чэю, со своим опытом, сразу сообразил, что мужчины с усами, в очках с золотистыми оправами, в пальто, кепках или шляпах, пиджаках, штанах-танко и обмотках были сыщиками жандармского отдела. Увидев, как они один за другим выходят из трамвая, Ли Чэю быстро развернулся и направился в сторону Поннэ-чона. Он семенил, не оглядываясь. Однако на пустынной улице человек, который подошел было к трамваю, а потом развернулся и заторопился прочь, не мог остаться незамеченным. Несколько из подъехавших на трамвае сыщиков начали его преследовать. Ли Чэю прибавил шагу, но, ступив на мост в Поннэ-чоне, увидел, что с противоположной стороны моста к нему приближаются еще пять-шесть сыщиков. Вторая группа, посланная к дому Чан Мансу. Пути назад не было. Ли Чэю сделал глубокий вдох и продолжил шагать, глядя как ни в чем не бывало вперед. Сыщики не спешили, как будто не замечали его существования. Пять-шесть мужчин, которые шли навстречу, поравнявшись с Ли Чэю, окинули его свирепыми взглядами. Тут сзади подоспели и остальные. И все сыщики враз интуитивно поняли, что наткнулись именно на того, кого искали. Сыщик-кореец развернулся, сзади обхватил Ли Чэю за горло и повалился вместе с ним на землю. Другие сыщики, подбежав, ухватили подозреваемого за ноги, руки, горло и прижали к земле.

– Ты ведь Ли Чэю?

– Кто-кто? Я Ким, работаю на Управление железных дорог. Вы, наверное, меня с кем-то перепутали! – тяжело дыша, ответил Ли, но был с заломленными назад руками закован в наручники и связан веревкой. Извиваясь всем телом, Ли Чэю кричал:

– Отпустите! Грязные япошки!

Он вопил, дергался и катался по земле, пытаясь не позволить себя утащить. К тому же он, как активист, обязан был дать знать корейцам, что их соотечественник оказался схвачен. Но проходившие мимо корейцы не решались приблизиться, смотрели со стороны или, делая вид, что ничего не замечают, в страхе торопились убраться подобру-поздорову. Какое-то время сыщики руками и ногами нещадно выбивали из Ли Чэю дух, а потом радостно утащили его.

Прежде чем поймать Ли Чэю, полиция арестовала множество активистов. Организация Ли насчитывала около двухсот человек в Кёнсоне и около ста шестидесяти в регионах. Полиция подозревала, что Ли Чэю, поддерживая связь с Шанхаем, пытался создать всекорейскую организацию, и пытала его жесточайшим образом, чтобы получить признание. В вышедшей позже книге было написано:

«Его били руками и ногами, топили, подвешивали, прижигали ему бедра каленым железом. Но обладавший великим духом товарищ Ли Чэю был настроен умереть, защищая свои убеждения, защищая социалистическое движение, и хранил молчание, тогда полицейские, забеспокоившись, на себе притащили товарища Ли Чэю, который уже не мог ни глотать, ни ходить, в допросную и стали пытать током. Позже товарищ Ли Чэю перед соратниками вспоминал, как “приготовился умереть от пыток”».

За пытки отвечали два сыщика-корейца, имевших в участке Содэмуна дурную славу. Сначала они раздели Ли Чэю до пояса и уложили на узкую и длинную деревянную скамью, наподобие жимовой, обездвижили, связав руки и ноги. Один сыщик сел Ли Чэю на грудь, словно на лошадь, разжал ему рот и засунул туда кляп из полотенца, чтобы он не мог ни глотать воду, ни дышать. Другой переобулся из туфель в резиновые сапоги, подошел к скамье, крепко-накрепко зажал голову подследственного между коленей и принялся из чайника лить воду ему в нос. В нос потекла вода, а рот был заткнут – стало невозможно дышать, вода попала в легкие, и нахлынула страшная боль, показалось, что внутренности вот-вот разорвутся.

Ли Чэю, которому кляп не давал умереть, проглотив язык, от боли то бился в конвульсиях, то терял сознание. Когда пытка водой не возымела действия, сыщики обмотали мокрое тело подследственного проводом от индукторного телефона и начали, крутя ручку, пытать его током, а потом стали прижигать ему бедра раскаленным на огне утюгом. Ли Чэю орал, вдыхая запах собственной горелой плоти. Насчет серийных забастовок, которые действительно были делом его организации, уже имелись показания людей, схваченных раньше, поэтому дознание велось по-простому. Все, что ему оставалось, – это на вопросы о конкретных членах организации врать, что те понятия не имели о социализме и примкнули к движению кто из-за брата, кто из-за друга, чтобы они получили менее суровое наказание.

Ли Чэю не сдался под пытками и издевательствами, и полицейские перешли к длительным допросам, рассчитывая постоянным причинением физической и душевной боли заставить его подписать признание. Они поместили Ли Чэю не в камеру предварительного заключения, а в одиночную камеру на втором этаже жандармского отдела. Заявляли, что держат его отдельно из-за сильной лихорадки и болезни бери-бери, но на самом деле желали скрыть последствия пыток. И еще опасались, что в камере предварительного заключения подследственные смогут стакнуться между собой насчет показаний, а раскрытие факта истязаний приведет к волнениям.

И вот однажды в середине марта, в дождливый вечер, Ли Чэю, воспользовавшись тем, что сыщик, утомленный долгим допросом, задремал, выскочил в окно, которое выходило на улицу. Хромая из-за болезни бери-бери и бесконечных пыток, Ли Чэю то шагом, то бегом двигался в сторону ворот Кванхвамун, он изо всех сил старался оторваться от преследователей. Достигнув района Чондон [101], он услышал за спиной свистки и крики полицейских. Он заскочил в переулок и пристроился толкать сзади проезжавшую мимо тележку с дровами. Когда преследователи были уже близко, Ли Чэю перемахнул за ограду какого-то здания. А здание это было американским консульством, располагавшимся напротив районного суда. Ли Чэю, который не знал, где оказался, забрался под свес крыши и тут же от облегчения и нахлынувшей усталости потерял сознание. Через некоторое время Ли Чэю очнулся от шума и увидел, что в него целится из ружья иностранец в военной форме. Военные притащили Ли Чэю в караулку, где тот на ломаном английском сообщил, что является политическим заключенным, и попросил защиты, однако они сделали вид, будто ничего не поняли. Американский консул усадил Ли Чэю в караулке, а сам позвонил в полицию и потребовал забрать пойманного вора. Японская полиция, поглощенная поимкой сбежавшего из участка Ли Чэю, не желала тратить время на какого-то там вора, но после нескольких настойчивых звонков все-таки прислала своего человека. Полицейский, который с раздраженным видом прибыл в консульство, с изумлением обнаружил, что вором был Ли Чэю, засуетился и вызвал подмогу. Ли Чэю, доставленный в полицейский участок Содэмуна без сознания, очнулся только после укола. Полиция предположила, что он хотел попросить убежища в советской миссии, а по ошибке попал в расположенную неподалеку американскую, и за намерение сбежать в коммунистическую страну подвергла его бесконечным побоям и оскорблениям. Пытки были такими жестокими, что Ли Чэю мечтал не выжить, а покончить с собой. Жандармы связали его, надев на руки наручники и прицепив на ногу огромную железную гирю. Повесили ему на пояс колокольчик, который при всяком движении звенел и будил от дремы надзирателя, стали запирать все двери в участке ключами, и заместитель начальника жандармского отдела Ёсино взял за правило, уходя с работы, забирать те ключи с собой домой. Вот и весь рассказ о первом неудачном побеге Ли Чэю.

Никто и подумать не мог, что Ли Чэю, который был искалечен и едва ходил, снова сбежит из-под строжайшего надзора. Это случилось через месяц, в апреле поздней ночью. Ли Чэю пробил железную стену надзора и со второго раза успешно сбежал. Была объявлена тревога, полицейские Кёнсона, словно муравьи, носились по всем вокзалам, по всем пригородным дорогам, проводили облавы, люди в форме и в штатском прочесывали дома, сидели по ночам в засадах на Намсане, Пугаксане, Инвансане, Наксане, но все было тщетно. Заместителю начальника жандармского отдела Ёсино пришлось уйти в отставку, а дело было передано в Полицейское управление провинции Кёнги. За поимку Ли Чэю была объявлена награда в пятьсот вон.

Детали побега Ли Чэю открылись позже, но записи прокуратуры не соответствовали тому, что после Освобождения рассказали соратники беглеца.

Записи прокуратуры имели следующее содержание. За двенадцать дней до побега Ли Чэю его для удобства конвоиров заковали в ножные кандалы, зато избавили от наручников. Как только у Ли Чэю освободились руки, он принялся готовиться к побегу. Почти за месяц до того он был из одиночки переведен в находившуюся на том же втором этаже исправительную камеру, где уже сидели человек семь корейских политзаключенных, включая некоего Кима. Все эти люди не носили наручники и в туалет ходили по лестнице на первый этаж, а Ли Чэю притаскивали парашу, не позволяя из камеры и шага ступить. Заключенным давали молоко в стеклянных бутылках, и Ли Чэю с легкостью разжился жестяной крышкой. Скатал комочек из риса и засунул в скважину наручников, сделал слепок и по нему – ключ из бутылочной крышки. Опробовав ключ, на удивление легко открыл кандалы. Потом спрятал ключ под кроватью между досками пола. Под кроватью можно было хранить личные вещи, и там уже лежали кусачки для ногтей вместе с маленьким ножиком и пальто. Отрезав кусок от подкладки своей одежды, Ли Чэю сделал маску. По ночам, пока все спали, он постепенно готовился. Под подкладку пальто, в котором его арестовали, была зашита заначка на экстренный случай. В тот вечер Ли Чэю нарочно не доел свой ужин и отдал его остатки сокамернику Киму, который болел дизентерией. Тот с радостью их слопал. С двенадцати ночи Ким начал проситься в туалет. И полицейский, не устояв перед настойчивыми просьбами, в четыре утра повел его на первый этаж. И тогда Ли быстро открыл ключом кандалы, надел маску и лежавшее под кроватью пальто, натянул поглубже шапку и уверенно двинулся к выходу. Стоявший у выхода караульный, приняв его за сыщика, спросил: «Уходите?», а Ли Чэю ответил: «Счастливо оставаться!» – и поймал такси. Заплатил деньгами, которые запрятал под подкладку на случай побега. Несколько раз поменяв такси, добрался до своего последнего убежища.

По рассказам соратников Ли Чэю, все было не совсем так. Ли Чэю сдружился с японским полицейским, который по ночам надзирал за исправительной камерой. Среди полицейских были молодые японцы, поступившие на службу с искренним намерением защищать хороших людей и ловить плохих. Таким светлым по натуре молодым человеком с бескорыстным характером был новичок Морида. Морида, который не считал себя социалистом, однако «ненавидел японский культ императора, был сторонником демократии и интересовался коммунизмом», дежуря по ночам, с удовольствием общался с Ли Чэю, который уверенно заявлял, что «стал социалистом, чтобы бороться за человеческое равенство». Поначалу возвращенного в участок Ли Чэю стерегли наряды из двух человек, и у Мориды не было возможности общаться с ним. Но потом надзор ослабили, и Морида, начавший заступать на дежурства в одиночку, стал заговаривать с Ли Чэю на японском. Ли Чэю «оказал, используя свои агитационные способности, положительное воздействие на Мориду, вызвал у него сочувствие и понимание», и Морида, «восхитившись революционным пылом, мудростью и человечностью Ли Чэю», решил помочь ему бежать. Ли Чэю говорил Мориде, что императорское правление – это духовные кандалы, которые капиталисты и власть имущие нацепили на народ, чтобы контролировать его, что Япония, только избавившись от императорского правления и построив в конце концов социализм, сможет обеспечить своим гражданам полное равенство. Объяснял, что захват империалистической Японией новых азиатских территорий, в том числе Кореи, – неизбежное следствие капитализма, который может поддерживать себя только через бесконечную экспансию. Ли Чэю обращался к Мориде эмоционально и убежденно, словно к члену своей организации. Говорил, что все люди на земле – мужчины и женщины на Западе и на Востоке – имеют право жить в свободе и равенстве и ему нисколько ни жалко отдать свою жизнь за то, чтобы человечество смогло осуществить эту мечту. Морида был глубоко впечатлен его словами. Их беседы затягивались за полночь, Морида выражал Ли Чэю горячую поддержку и записывал его слова в блокнот. Новичок Морида, каждую ночь заступавший на дежурство, и Ли Чэю благодаря этим серьезным беседам сблизились до полной откровенности друг с другом. Во время одной из бесед Ли Чэю осторожно, как бы мимоходом, бросил:

– Я хочу выйти наружу. Хочу жить на свободе, делая то, что считаю правильным.

Морида перестал улыбаться. И ответил серьезным тоном:

– Цветы вишни, которые ярко цветут снаружи, оказавшись здесь, увядают. Но разве сможет кто-нибудь помешать цвести цветку, не желающему увядать. Я буду скучать, потеряв друга. Но не стану поднимать шум, пока не остынет мой чай.

В ту ночь Ли открыл кандалы, положил под одеяло, взбив повыше, скатку из одежды и, как прежде, выпрыгнул в окно, а Морида, подождав полчаса, засвистел в свисток и закричал, что сбежал преступник. Полицейские, которые ночевали в дежурке, подскочили и забегали по зданию, конники, толком не одевшись, принялись в суете выводить коней. Выехали полицейские машины и мотоциклы. Примчался спавший дома заместитель начальника жандармского отдела Ёсино и, выхватив пистолет, стал в гневе метаться по участку как полоумный. Через несколько часов Морида, виновный в побеге Ли Чэю, оказался в исправительной камере, где сидели корейские политзаключенные. Юный Морида, которому едва исполнилось двадцать лет, в отличие от других японских полицейских, был добрым и искренним человеком и всегда втайне проявлял сочувствие к корейским заключенным. Участок из-за побега ходил ходуном, но Морида выглядел невозмутимым, разве что немного уставшим после ночного дежурства. В камере он подошел к корейцам со своей обычной улыбкой и предложил спеть песню, которую сам сочинил минувшей ночью.

«Вишня, в садике вишня цветет. Вянет один цветок, расцветает другой цветок».

Морида положил слова на мелодию одной японской песни. Корейские заключенные, не имевшие представления о том, что происходило за пределами камеры, похвалили Мориду, но он, погруженный в свои мысли, лишь грустно улыбнулся. Позже Морида был строго допрошен и переведен подальше от Кёнсона, в опорник, в какую-то глухомань провинции Хамгён.

Ли Чэю поймал такси возле автомобильной компании неподалеку от полицейского участка Содэмуна и доехал до 2-й улицы Хвангым-чона, потом пешком дошел до 3-й улицы Хвангым-чона, снова поймал такси, доехал до ворот Тонсомун, по подножию горы Наксан добрался до Тонсун-чона. Он намеревался скрыться от преследования в доме человека самого что ни есть достойного положения, человека, который не мог попасть под подозрение японской полиции. Ли Чэю, отказавшись от методов своих идеологических предшественников, выходцев из мелкой интеллигенции, приступил к воссозданию партии снизу, распорядился, чтобы члены организации в большинстве своем внедрились на предприятия рабочими. Однако он считал студенческое движение не менее важным, чем рабочее. Учащимся не приходилось, подобно рабочим, бороться за выживание, но они, будучи искренними, с готовностью воспринимали прогрессивные социалистические идеи, и многие из них, подвергшись за участие в протестах арестам и давлению, возвращались в строй. После того как в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну, студенческое движение в течение нескольких лет росло и развивалось как движение за независимость. С момента создания центральной организации за работу со студентами в ней отвечал некий Чон. Чон был выпускником Императорского университета Кэйдзё, но предпочел карьере борьбу. Профессор Мияке, окончивший Императорский университет Токио, стажировавшийся в Германии и участвовавший там в социалистическом движении, преподавал в Императорском университете Кэйдзё экономику и марксизм. Несколько корейских студентов попали под его влияние. Чон, отвечавший за работу со студентами, познакомил Ли Чэю и Мияке, которые несколько раз поговорили о положении Кореи, а также японском империализме и прониклись друг к другу доверием. Ли Чэю подумал, что сможет выиграть немного времени, скрывшись от настойчивого преследования в служебном доме профессора Мияке. Добравшись до Тонсун-чона, Ли Чэю в темноте перелез через ограду дома Мияке и стал в саду ждать рассвета. Как только рассвет занялся, он отряхнул одежду от грязи, снял маску. Нажал кнопку дверного звонка. Вышла служанка, и Ли Чэю сказал ей, что фамилия его Ким, что он студент профессора Мияке и хотел бы встретиться с ним. Мияке, услышав от служанки, что пришел какой-то Ким, в недоумении направился, качая головой, в прихожую. Увидев ранним утром у себя на пороге Ли Чэю в костюме, галстуке и пальто, Мияке сразу догадался о случившемся и быстро провел его в гостиную. Ли Чэю признался, что ночью сбежал из полицейского участка Содэмуна, и попросил укрыть его на некоторое время. С месяц назад в газетах писали о первом побеге Ли Чэю, поэтому Мияке очень удивился, что он решился на второй. По случайности в тот же день к профессору Мияке зашел Чон. Ли Чэю попросил подыскать ему убежище, раздобыть подходящую обувь и одежду. Жена Мияке лежала тогда в больнице, но в доме гостила его мать, приехавшая из Японии, и работала служанка. Прислушавшись к мнению Ли Чэю, что ради безопасности от служанки лучше было бы избавиться, Мияке в тот же день уволил ее. К счастью, когда пришел Ли Чэю, мать Мияке находилась в больнице с его женой. Ли Чэю, переночевав в гостиной, попросил снять какую-нибудь комнату, где он мог бы спрятаться на некоторое время, но полиция раскинула свои сети по всему Кёнсону, и высовываться наружу было опасно. Так еще ни раньше, ни позже из участка Тондэмуна пришло уведомление о проведении в доме Мияке 15 апреля санитарной проверки. В результате было принято самое удивительное и даже странное решение в истории корейского антиколониального движения. Потому как профессор Мияке спокойно предложил:

– А не лучше ли будет вам спрятаться тут под полом?

Ли Чэю и Мияке убрали татами, отодрали половые доски. Посмотрели на землю и подумали, что копать ее будет легко – земля казалась рыхлой, песчаной. Ли Чэю взял лопату и приступил к делу. Однако когда-то тут проходил берег ручья, поэтому песчаная почва оказалась переполнена камнями и поддавалась довольно тяжело. Ли Чэю копал с одиннадцати утра до десяти вечера. А профессор ведрами относил землю и камни в сад. Они выкопали яму, в которой мог улечься человек, и лаз, а также пригодный для передачи еды продух под южным окном. На дно ямы уложили толстым слоем газеты, одеяла и одежду. Ли Чэю питался хлебом, яйцами, пельменями, а также мандаринами, яблоками и другими фруктами, держал про запас консервы. Опорожнялся в ямки, которые потом закапывал. 20 апреля жена Мияке выписалась из больницы и вместе с его матерью вернулась домой, но на следующий день мать уехала к себе в Японию. Беспокойство вызывало только то, что 22 апреля Мияке должен был на десять дней – до 2 мая – уехать с инспекцией в Маньчжурию, в Цзяньдао [102]. Отправиться в эту командировку Мияке предложил сам Ли Чэю после разговора с Чоном, следившим за ситуацией в городе. Он подумал, что дом вряд ли привлечет внимание полиции, если его хозяин будет в командировке.

– Просто оставьте мне под полом еды про запас, – попросил Ли, но профессор Мияке помотал головой:

– На это я пойти не могу. Расскажу все жене и попрошу помочь.

– Расскажете супруге?

– И в студенчестве, и во время стажировки в Германии она была мне верным товарищем. Я не стану ее обманывать.

Мияке позвал свою жену Хидэ в гостиную и представил ей изрядно заросшего Ли Чэю:

– Этот человек – корейский революционер и коммунист. Я обязан позаботиться о нем. Помоги ему, если любишь меня и доверяешь мне.

Хидэ со слезами на глазах судорожно закивала:

– Спасибо, что доверяешь мне. Я позабочусь о господине Ли, как ты просишь.

Хидэ в годы стажировки в Германии присутствовала на конгрессе Антиимпериалистической лиги, взаимодействовала с социалистическими группами, привыкла к атмосфере борьбы и сочувствовала политическим активистам. Все десять дней, пока ее муж находился в командировке, она добросовестно выполняла возложенные на нее обязанности по обеспечению Ли Чэю едой. До 21 мая, когда Чон и Мияке были арестованы, Ли Чэю пробыл в яме под полом. Ли Чэю прославился не только в Корее, но и в Японии благодаря байке о том, как он прятался в яме под полом у своего друга Мияке, профессора Императорского университета Кэйдзё. Ли Чэю проковырял в полу гостиной рядом с ножкой столика дырку диаметром с палочку для еды и через нее обменивался с Мияке записками. Он при свете карманного фонарика читал книги, которые ему передавал Мияке, и иногда в ночи вылезал из ямы помыться. А еще обсуждал с Мияке общий курс развития корейского антиимпериалистического движения, которое застопорилось из-за арестов рабочих и его самого. Говоря о курсе, который из-за печального исхода серии забастовок так и не был определен, двое мужчин критиковали прошлое, планировали будущее. Активно спорили, «каким должно быть общее направление развития движения», «какой теорией руководствовался Тихоокеанский рабочий союз» в Вонсане и других городах провинции Хамгён. Мияке, когда-то познакомившийся с Ли Чэю через Чона, также обсуждал развитие движения со связанной с интернационалистом Ким Хёнсоном «группой Кёнсонских коммунистов», о которой узнал от того же Чона, и прилагал активные усилия, чтобы свести две организации. Пока Ли Чэю прятался в яме, Мияке читал нелегально изданные интернациональной линией «Тезисы XIII пленума Коминтерна», журнал «Пролетариат», «Первомайский манифест» и критически обсуждал их с ним.

17 мая арестовали державшего со всеми связь Чона, а через четыре дня, 21 мая, – и самого профессора Мияке. В полиции Мияке попросил отложить допрос на сутки. Пообещал, собравшись с духом, подписать признание. И через день, 22 мая, признался, что Ли Чэю, сбежавший из участка Содэмуна, прятался в его доме. Согласно принципу, который старались соблюдать активисты, Мияке умышленно тянул время, чтобы Ли Чэю успел уйти. Со дня ареста Чона Ли Чэю был готов уйти в любой момент. Потому что предполагал, что интеллигентный Чон долго не продержится и расскажет о нем и обо всем прочем. Однако Чон продержался четыре дня. Еще до того, как Чон попался, активисты студенческой организации раздобыли Ли Чэю костюм и туфли, а Мияке дал карманные часы и тридцать шесть вон на экстренный случай. Услышав от Хидэ, что ее мужа арестовали, Ли Чэю покинул дом и ушел по Наксану к 6-й улице Чонно. После признания Мияке сыщики нагрянули в его дом, но в яме, которая служила Ли Чэю убежищем, нашли лишь недоеденные мандарины. За нарушение Закона о поддержании общественного спокойствия и укрывательство преступника суд Кёнсона приговорил Мияке к трем годам заключения. В тюрьме Мияке отрекся от убеждений и записал свои «Размышления».

Хидэ после ареста мужа открыла при помощи выпускников Императорского университета Кэйдзё букинистическую лавку в Пёнмок-чоне. А потом при помощи корейских активистов открыла еще одну букинистическую лавку «Дом черепахи “Камея”» в Мёнчхи-чоне, чтобы носить мужу в тюрьму передачи. Выйдя из тюрьмы, Мияке продал лавки и в 1937 году вернулся вместе с женой в Японию. Там он не смог устроиться в университет, жил, выращивая у подножия горы грибы на продажу, и только после окончания войны снова занялся преподаванием. Он перестал читать лекции в разных университетах всего за год до того, как скончался в возрасте восьмидесяти двух лет. Книги, которые он собирал на протяжении жизни, перешли университету Тохоку, где стали именоваться «Библиотекой Мияке».