И вот до открытия осталось всего три недели. День начался, как всегда, с похода на рынок. Весна стояла холодная, и они потирали руки, пытаясь согреться. Они всегда приходили рано, еще затемно, когда торговцы только раскладывали товар. Сегодня изо рта у Джанго вырывались облачка пара всякий раз, когда он спрашивал:

– Quoi de bon aujourd’hui?[109]

Он медленно двигался между прилавками, немного морща высокомерно задранный нос, и выискивал скрытые сокровища: последние в сезоне сморчки, прикопанные под горой картофеля, крошечные артишоки фиалкового цвета, отложенные для шеф-повара с тремя звездами, дикого селезня с блестящей сине-зеленой головкой, прячущегося среди домашней птицы. Сегодня он заметил кучу пронзительно-зеленых побегов и радостно сгреб их с криком:

– L’ail des ours!

– Медвежий чеснок? – переспросила Стелла. – Никогда о таком не слышала.

Джанго улыбнулся.

– Дикий лук. Первый в новом сезоне. Ils sont si bons[110].

– Что мы с ним приготовим?

Она наблюдала, как отец перебирает в уме блюда и тут же их отвергает. Когда его взгляд упал на мясника у лотка напротив, Джанго просиял.

– Lapins! Конечно. Мы начиним филе кролика диким луком и подадим его с рагу из сморчков.

Просто удивительна, подумала она, эта его способность изобретать блюда. Стелла наблюдала, как он приближается к горе живых лангустинов, и гадала, что он будет с ними делать. Когда они вернулись в ресторан, Джанго поднял одного и наблюдал, как крошечное существо машет в воздухе клешнями, тщетно пытаясь ущипнуть его за палец.

– Pauvre bête[111], еще вчера он плавал в океане. А сегодня станет нашим блюдом. Что ты из него приготовишь?

– Я? – пискнула Стелла, польщенная его доверием. Затем изучила брыкающегося рачка. – Маленькие равиоли? А начинка – мусс из лангустина. Сверху трюфельная стружка. И бульон из панцирей.

Она мысленно пробовала это на вкус.

– Превосходно! – Он хлопнул ее по спине. – Пасту сделай с теми утиными яйцами, которые мы купили.

Стелла сделала из муки гнездо, разбила в ямку оранжевые желтки, чувствуя, как процесс готовки захватывает ее. Перемешала яйца и муку, и тут вошел Жюль. Стелла сразу поняла: что-то не так. Он еле двигался и выглядел изможденным. Встревоженная, она спросила:

– Что стряслось?

Жюль сел так тяжело, как будто каждое движение причиняло ему боль, и вздохнул.

– Я не хотел вам говорить, по крайней мере пока не откроется ресторан, но, похоже, дело не терпит отлагательства.

– Что случилось? – снова спросила она.

Как же она не заметила, насколько он одряхлел! Даже волосы, некогда серебристые, приобрели желтоватый оттенок. Стелла готова была себя убить.

– Проблемы с сердцем. У меня тахикардия. Врач уверяет, – говорил Жюль с характерным для него спокойствием, – что у меня впереди долгая и благополучная жизнь. И сам я, конечно, собираюсь дожить хотя бы до того, как вы получите первую звезду Мишлен. Но врач считает, что мне – осторожности ради – не следует больше жить одному. Потому я и пришел: спросить, не согласишься ли ты рассмотреть вариант переезда с улицы Кристин в «Ле Соваж»? Там пустуют три спальни.

Стелла не раздумывала ни минуты. Как все изменилось, подумала она, вспомнив свои переживания летом, когда Жюль предложил ей свою квартиру. Сейчас все воспринималось иначе: он впустил ее в свою жизнь, попросил о помощи, обращался с ней как с родственницей. Затем она подумала о его здоровье.

– Точно ли, – с сомнением спросила она, – все так, как вы говорите? А не серьезнее…

Он покачал головой.

– Слово чести.

– В таком случае можно мне взять с собой Брель?

Кошка сразу забыла, что когда-то была городской жительницей, прокрадывалась в сад, прыгала на растения, захватывала лучшие места на солнце и терроризировала любое существо, которому хватало глупости перейти ей дорогу. Здесь она была в своей стихии. Наблюдая за Брель, Стелла вспоминала рассказы Жюля о маленьком Жане-Мари: он так любил сад, что трудно было заманить его в дом. «Как грустно, – подумала она, – что он больше не может наслаждаться этим чудесным диким местом». Впрочем, было легко понять, почему «Ле Соваж» вызывал у Жана-Мари такие болезненные ощущения – в каждой линии этого дома был запечатлен дух его матери. Она вспомнила слова Жюля, что Жан-Мари называл это место «счастливым домом». Доведется ли ему когда-нибудь снова испытать здесь радость? У Стеллы разрывалось сердце от сочувствия к нему.

– Кажется, это самый совершенный дом из всех, что я видела, – сказала она Джанго, проведя там первую ночь. Они покончили с закупками и вернулись в ресторан, торопливо перебирая в голове рецепты, помешивая бульоны и раскатывая тесто. – Правда, теперь я боюсь, что не смогу почувствовать себя счастливой где-то еще. А навсегда поселиться в «Ле Соваж» я тоже не могу.

– Твоя проблема, – Джанго вытащил луковый пирог из духовки, – в том, что ты вечно ищешь повод быть несчастной. – Он протянул дочери теплое, пикантное тесто, и она с наслаждением вдохнула пряный аромат. – Не успеет тебе улыбнуться удача, как ты начинаешь беспокоиться о том, чем все закончится. Почему бы не насладиться моментом?

Стелла уже готова была согласиться с отцом, как вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина, упершись рукой в бедро и сверля их взглядом. Заметив за ее спиной Жана-Мари, Стелла сразу поняла, что перед ней Императрица. Платиновые волосы, стянутые в тугой пучок, овальное лицо, кожа такая бледная, что под ней виднелись тонкие сосуды. Ледяные голубые глаза сверкали такой яростью, что она, казалось, отражалась в мерцающих на ее шее бриллиантах. Воздев руку, она обвиняющим жестом указала на Стеллу.

– Вы, – ее голос дрожал от злобы, – используете больного старика. Сначала обманом заставили его вложить деньги в этот ваш, – она с отвращением оглядела зал и продолжила, словно плюнула ядом, – ресторан. Теперь поселились в его доме. Что дальше? Здесь, во Франции, есть законы против такого мошенничества. Вы не оставили мне выбора: мои адвокаты уже готовят документы, чтобы объявить бедного жалкого старика недееспособным и поместить в приют, ради его же блага.

– В приют? – Эта женщина еще ужаснее, чем рассказывал Жюль.

– Если вовремя не принять меры, вы обдерете его как липку. – Стоявший позади нее Жан-Мари вздрогнул от удивления, а его глаза округлились, в то время как Императрица добавила с драматичным вздохом: – Ах, эта история стара как мир.

– Honi soit qui mal y pense[112], – пробормотал Джанго. Он с холодным презрением повернулся к Жану-Мари: – Тебе не стыдно? Твой отец, может, и болен, и, безусловно, он стар, но это самый здравомыслящий и компетентный человек в Париже. Comme tu le sais très bien[113]. Было бы у тебя сердце, ты бы ухаживал за ним сам, а не взваливал эти заботы на мою дочь.

– Mais, mais, mais[114]. – Жан-Мари залился краской; он переминался с ноги на ногу, как перепуганная цапля.

Заметив это, Стелла догадалась: он понятия не имел, что задумала его невеста. Вид у него был самый несчастный. Если бы Императрица сейчас взглянула на него, а не на Джанго, она ужаснулась бы: Жан-Мари смотрел на нее так, словно впервые увидел.

– Tais-toi![115] – взвизгнула она.

Джанго и ухом не повел.

– На твоем месте, – теперь он смотрел на Жана-Мари доверительно, почти сочувственно, – я зашел бы в маленький магазин одежды на площади Вогезов.

Императрица побледнела.

– Как ты смеешь! – завопила она. – Ты, ты, ты… – Она заикалась, подбирая слова. – Вор, отребье из сточных канав! Ты участник этой схемы. Но не сомневайся, мои адвокаты и тебя выведут на чистую воду!

– Довольно! – К Жану-Мари наконец вернулся голос. Схватив невесту за руку, он развернулся и – явно приведя ее этим в смятение – потащил Императрицу за дверь, как строптивую собачонку на поводке.

* * *

– Как жаль, что меня там не было! – повторил Жюль уже в третий раз. Они со Стеллой сидели у камина в «Ле Соваж», держа бокалы со старинным амонтильядо. – Расскажите мне еще раз. – Он покрутил бокал, и ореховый аромат вина разнесся в воздухе. – Разумеется, Жан-Мари не знал об этой ее идее!

– Мне показалось, что он… – Стелла искала подходящее слово. – Сокрушен, – осенило ее.

Жюль явно был доволен.

– Я не предполагал, что она зайдет так далеко, но считаю, что это просто замечательно.

– А я так не считаю! – отрезала Стелла. – И не вижу в этом ничего смешного. Неужели она действительно могла объявить вас недееспособным?

– Нет-нет-нет, – он помахал рукой, отгоняя эту мысль, – я стар и нездоров, однако моя репутация безупречна. И у меня все еще есть друзья в высших эшелонах власти.

– А как насчет меня? Стоит мне ждать от нее неприятностей?

Его улыбка померкла.

– Действительно, во Франции есть законы, запрещающие обманывать и использовать дряхлых стариков. Но поскольку я не подпадаю под эту категорию… – Жюль поставил бокал и потрепал ее по руке. – Дорогая, это пустые угрозы. То, что я делаю, – мое личное дело. Вам ничто не угрожает.

Стелла не была так твердо в этом уверена. Та женщина была слишком злой, слишком решительной.

– Не понимаю, почему у вас такой довольный вид. Все это так, так…

– Вульгарно? – пришел ей на помощь Жюль. – Вот это меня и радует. Мы с сыном можем не сходиться во взглядах, но этот ее план – корыстный, жестокий и совершенно беспринципный, – не мог не потрясти Жана-Мари. Наконец-то он увидел эту женщину во всей красе, такой, какая она на самом деле. Я подозреваю, что у него и раньше возникали сомнения. В конце концов, он до сих пор на ней не женился. И все же… – Он взглянул на Стеллу с блаженной улыбкой. – Думаю, мне следует позвонить адвокатам. Нужно быть во всеоружии.

Стелла вспомнила, как Жюль рассказывал Джорджу, что в военные годы всем приходилось держать ухо востро. «В те дни, – говорил он, – чем больше ты знал, тем выше были твои шансы остаться в живых». Не такой уж он оптимист, каким кажется.

На следующее утро – Стелла как раз уходила – прибыла толпа адвокатов. По дороге в ресторан она гадала, что задумал Жюль, но, когда добралась до улицы Лепик, ей стало не до того: инспектор из префектуры всюду совал свой нос, задавая неуместные вопросы. Это выматывало. Замороченная бесконечной бюрократической волокитой, Стелла забыла о гостях Жюля, а к ее возвращению они уже разошлись.

Но Жюль ждал ее с озорной усмешкой на лице.

– Все в порядке, – заверил он Стеллу. – Теперь, уладив юридические формальности, я чувствую себя намного увереннее. Вам абсолютно не о чем беспокоиться. О да, и Жан-Мари едет сюда подписывать какие-то бумаги.

– Боже мой, – вздохнула Стелла, готовясь к неприятностям.

Но она не узнала в вошедшем в дом молодом человеке того сурового мужчину, с которым сталкивалась раньше. Он выглядел выше, держался прямее и даже чуть улыбался. Предположение Стеллы подтвердилось: без напускной чопорности Жан-Мари стал еще красивее.

Он расцеловал Жюля в обе щеки и отметил, что тот слишком похудел и осунулся. Затем сказал с грустным видом:

– Я успел забыть, до чего красив дом maman.

– Я так и думал, – ответил Жюль, протянув руку за бутылкой вина.

– Сегодня утром я был на площади Вогезов, – выпалил Жан-Мари.

– Вот как? – Жюль, казалось, был поглощен тем, что откупоривал бутылку и наполнял бокалы. – Кортон-Шарлемань 1978.

Жан-Мари втянул носом аромат и одобрительно кивнул.

– Ты знал, что одежда maman до сих пор сохранила ее запах? Я был потрясен… Она как будто стояла рядом со мной. Потом я спросил у propriétaire, где она взяла ее платья…

– Эжени, – произнес Жюль.

Жан-Мари с тяжелым вздохом обхватил голову руками.

– Я понятия не имел. Прости меня, папа.

– Давненько ты меня так не называл, – заметил Жюль.

Чувствуя себя лишней, Стелла выскользнула из комнаты. Через два часа, после ухода Жана-Мари она заметила, что на щеках Жюля заиграл легкий румянец.

Жан-Мари теперь забегал в «Ле Соваж» каждый день и оставался все дольше, очевидно, пытаясь загладить вину перед отцом. Стелла слушала, как они обсуждают искусство, литературу, еду, политику… они словно возобновили прерванный разговор. Жюль выглядел все более счастливым и здоровым, даже волосы снова заблестели. Что касается Жана-Мари, Стелла иногда замечала, как он гладит стул или лампу, словно здороваясь со старыми друзьями, а всякий раз, как он выходил в сад, видела на его лице мечтательную улыбку. Не прошло и недели, как Жан-Мари расстался с Эжени и вернулся в «Ле Соваж».

Той же ночью Стелла вышла на кухню за перекусом и увидела Жана-Мари, который жевал кусок сыра, глядя на залитый лунным светом сад.

– Проголодалась? – спросил он, а когда Стелла кивнула, отрезал кусок сыра бри и протянул ей.

– Это так странно, – задумчиво произнес Жан-Мари. – Когда мама умерла, мне было так скверно, и я уже думал, что боль никогда не утихнет. Этот дом напоминал о ней, и я не мог здесь находиться – она была везде, слишком тяжело. Но со временем стало легче. – Он любовно погладил кухонный стол. – Хотел бы я познакомить вас с мамой. Она была такая, как этот дом: красивая, оригинальная, спокойная… Не похожая ни на кого.

Он отрезал еще кусок сыра.

– Жюль тоже чувствует присутствие твоей матери, – сказала Стелла, – но его это, кажется, даже утешает. Он надеется, что однажды ты сможешь обрести здесь покой, – он постоянно говорит об этом.

– Он говорил, что твоя мать тоже скончалась. Ты смирилась с этой потерей, обрела покой?

Стелла рассмеялась.

– Селия была совсем не такой, как Северина, и мы никогда не были близки. Она при жизни не давала мне покоя… – Тут Стелла замолчала и задумалась. – Зато она отправила меня в Париж, – добавила она, – и как-то так вышло, что именно здесь я поняла, какой была мать на самом деле. Она себя изобрела, придумала с нуля, когда была еще подростком, а потом ради этого нового «я» бросила всё и всех, кого знала. Я всегда считала, что не нравлюсь ей, но теперь поняла, что, если ей кто-то и не нравился, так это она сама.

– Это грустно, – заметил Жан-Мари.

Она откусила кусочек сыра и задумчиво прожевала.

– Самое грустное, что они с моим отцом могли бы быть счастливы, если бы дали друг другу шанс.

– Папа говорит, что твой отец замечательный человек.

– Правда? – Эти слова доставили ей огромное удовольствие.

Следующей ночью они снова встретились, и потом тоже. Мало-помалу у них возник тайный ритуал: около полуночи пробираться на темную кухню, пить вино и разговаривать.

– Наверное, – сказала Стелла во время третьей встречи, – теперь, когда ты здесь, мне нет смысла оставаться. Как только откроется ресторан, я съеду.

– Не надо, – ответил Жан-Мари. – По двум очень веским причинам.

– Каким?

– Во-первых, папа очень расстроится, если ты уйдешь.

Стелла смотрела на него, ожидая продолжения.

– И мне тоже этого очень не хочется. – Он коснулся ее щеки, мягко, почти неуверенно, как будто хотел сказать что-то еще, но сдерживался.

В этот момент на кухню зашел Жюль. Стелла с Жаном-Мари отскочили друг от друга. Но он только тихо рассмеялся.

– Вы думали, я ничего не замечаю? Я очень рад, что в «Ле Соваж» вернулась жизнь. А твоя мама была бы просто счастлива.