Стелла провела беспокойную ночь. Встреча с человеком, который мог оказаться ее отцом, стала для нее потрясением, но переосмыслить фигуру Селии было еще сложнее. Впервые она подумала, что Селия отправила ее в Париж не из чистого эгоизма, а раз так, это был первый добрый поступок ее матери. Вряд ли, конечно, Селия отправила ее сюда на встречу с отцом, но, возможно, она хотела помочь дочери найти себя? Или это было своеобразным способом попросить прощения? Такое допущение пугало и было неприятным. Всю ночь Стелла ворочалась и проснулась, только услышав стук в дверь.

Она моргнула, села, прислушалась. Стучали снова и снова, властно, настойчиво. Она завернулась в простыню и пошла открывать, жмуря мутные со сна глаза.

За дверью стоял Джанго. Откуда у него адрес – она не могла припомнить, чтобы давала его.

– Я взял выходной. – Бесцеремонно протиснувшись мимо нее, он вошел в квартиру. – Надень что-нибудь. Je mourrais pour un café[90].

– Нет, – начала она раздраженно. Она еще не готова. Ей нужно время!

– Ха! – пренебрежительно воскликнул Джанго. – Я всего-навсего прошу составить мне компанию за кофе. C’est un petit rien[91].

Поднял одежду, которую она вечером бросила на пол, сунул ее Стелле в руки и подтолкнул к ванной. Одеваясь, она слышала, как он бродит по комнате, щелкая пальцами, открывает шкафы и кладовки, всюду сует свой нос. Как будто он хозяин этой квартиры! Стелле захотелось иметь собаку, которая облаяла бы его. Кошке с незваными гостями было не справиться.

– Dépêche-toi! – крикнул Джанго. – Поторапливайся. Мне нужен кофе. – Он буквально вытолкал ее из квартиры, по лестнице вниз и на улицу, не дав даже причесаться.

Идя по улице, она заметила, как на него оборачиваются люди.

От него исходило столько энергии, что Стелла почувствовала изменение атмосферы, как только они вошли в бистро на площади Сен-Мишель. Официант проворно подал две чашки café au lait[92], а сама patronne[93], пышнотелая женщина с тяжелым макияжем, принесла тарелку с багетами с маслом, поставила ее на стол и провела накрашенными ногтями по его затылку.

– Mon Django, – проворковала она. – Где ты был?

– Ici et là[94].

Это было сказано с небрежностью, свидетельствовавшей о том, что Джанго привык к восхищению. Ожидал его. Она вспомнила, как шла по жизни Селия, и почувствовала разницу. Этот человек обладал теплотой, которой не было у ее матери.

Женщина постояла рядом, явно ожидая, что ее пригласят или, по крайней мере, представят. Когда Джанго не сделал ни того ни другого, она отошла, поникнув всем телом – олицетворение уныния. Джанго сделал большой глоток кофе и взглянул на Стеллу.

– В хорошем районе ты живешь. Très cher. В очень дорогом. Как тебе удалось?

Это что, обвинение?

– Это квартира Жюля.

– Но он же старик! – Лицо Джанго потемнело. – У тебя с ним сделка?

– Нет! – Стелла ощетинилась. – И вообще, мне кажется, это не ваше дело.

– Mais je suis ton père! Я же твой отец!

– С тех пор как ты стал моим отцом, не прошло и двенадцати часов, – отрезала она.

– Но теперь я твой отец навсегда. – Он попытался взять ее за руку. Стелла уклонилась, положила руки на колени. Вздохнув, Джанго закурил сигарету «Голуаз», глубоко затянулся. – C’est toi qui m’as cherché. Ты меня искала, и нашла. Теперь ты должна смириться с последствиями.

Последствиями? Кем, черт возьми, он себя возомнил?

Джанго бросил на нее понимающий взгляд.

– Селия мне очень нравилась, но я не могу представить ее в роли матери. Elle était égoïste. Она была эгоисткой. Думала в основном о себе. Когда я был моложе, не так уж от нее отличался. Но вчера вечером, когда я понял, что ты моя дочь… – Он развел руками. – Я осознал, что моя жизнь была пуста.

«Избавьте меня от этого», – подумала Стелла. Это было слишком знакомо – как будто она вернулась в квартиру на Мэдисон-авеню. Джанго был похож на Селию: так же беззастенчиво эгоцентричен. «Как удачно, – думала девушка, – только жизнь показалась пустой, как в ней сразу появилась дочь!» Он хочет, чтобы она наполнила его жизнь, придала ей смысл. Нет уж, благодарю покорно.

– Я был как – как, говоришь, ты себя называешь? – перекати-поле? Virevoltant. Перекатывался с места на место, так и не пустив корней. Прекрасная жизнь, пока ты молод, но в итоге… – он тихо вздохнул, – on se sent seul. Ощущаешь одиночество.

Стелла посмотрела в его красивое, уверенное лицо, и ее охватил гнев. Большая часть которого – поняла она – была направлена на нее саму. Чего она ожидала? Она вспомнила рассказ Ричарда о вечеринке, на которую ворвался Джанго и без единого слова покорил его. Как она могла обманывать себя, представляя, что среди мужчин, которых любила Селия, мог оказаться хоть один, с которым ей хотелось бы познакомиться?

– Мне не нужна вторая Селия, – твердо объявила она. – Сегодня я вам интересна. Но… – Она намеренно не закончила фразу.

– Но я не Селия! – вскричал он. – Tu verras! Вот увидишь!

– Спасибо, не надо, – сказала она. – Это ни к чему. – Стелла всмотрелась в его резкое, волевое лицо. – Да и вообще, мы не знаем, правда ли я ваша дочь. Я имею в виду – присмотритесь. Я не вижу никакого сходства.

– Его нет. Но ты очень похожа на мою мать.

– Серьезно?

– Я покажу тебе. J’ai une photo[95].

Он снова потянулся к ее руке. Стелла снова ее отдернула. Вспомнились слова Ричарда: он не похож на человека, который подолгу задерживается на одном месте.

Но в последующие несколько дней Джанго проявил раздражающую настойчивость. Он не принял ее отказа. Являлся каждое утро, ждал около дома на улице Кристин, а когда Стелла направилась в книжный магазин, пошел за ней по пятам. Он был несносен!

Ошарашенная Стелла наблюдала, как Джанго обрушил свои чары на Джорджа, едва переступил порог. Он провел в «Шекспире и компании» целый день, но держался на расстоянии, наблюдая, мысленно делая какие-то пометки. На следующий день он явился с коробкой любимого печенья Люси и бутылкой вина.

– C’est vraiment triste. – Он откупорил бутылку и плеснул вина в бокал Джорджа. – Очень жаль, что я не нашел ваш магазин раньше. Я бы хотел стать virevoltant.

Джордж сделал глоток и протянул бокал за добавкой.

– Никогда не поздно, – бросил он.

– Bon, – ответил Джанго. – Я буду для вас готовить!

– На кухне бардак, – нахмурился Джордж. – И в шкафах шаром покати.

– Rien?[96] – Джанго небрежным жестом отмахнулся от возражений. – Это неважно. Всегда есть хоть что-нибудь.

– Люси, – сдался Джордж, – покажи ему кухню.

Люси взяла Джанго за руку и повела наверх, а Стелла отправилась за ними, неохотно признавая, что он действительно старается. В конце концов, он и правда не Селия.

На пороге Джанго остановился, спокойно осмотрел гору грязных тарелок с засохшей едой. Потом поднял Люси, поставил ее на стол и обвязал талию девочки кухонным полотенцем.

– Ce n’est pas si dégoûtant que ça, – весело сказал он. – On aura fini de nettoyer en un rien de temps.

– Что он говорит? – шепотом спросила Стелла у Люси.

– Что это не так уж отвратительно и мы можем быстренько это убрать.

Джанго превратил уборку в игру. Люси, хихикая, бросала ему тарелки, которые он ловил то за спиной, то над головой, то между ног. Стоя в дверях, Стелла впервые позволила себе представить, насколько изменилась бы ее жизнь, если бы он жил с ними на Мэдисон-авеню. Пусть даже он появлялся бы лишь время от времени, все равно было бы намного лучше.

Укротив беспорядок на кухне, Джанго хлопнул в ладоши.

– Au travail. – Он открыл все шкафы, чтобы осмотреть пеструю коллекцию наполовину заполненных банок. – Теперь за работу.

Открыв крошечный холодильник, извлек увядший кочан салата и четыре вялые морковки. Понюхал бутылку молока, поморщился, изобразил для Люси гримасу грустного клоуна.

– Le lait a tourné[97]. – Он выложил на стол пару полужидких помидоров, а затем восторженно воскликнул: – Les citrons!

Схватил лимоны и, к восторгу Люси, прошелся по кухне, жонглируя ими с удивительной ловкостью.

– Тебе надо выступать в цирке, – холодно заметила Стелла.

– Так я и выступал! – Он позволил лимонам упасть на стол, одному за другим. – Regarde! Смотри! – Джанго схватил с подоконника яйца и подбросил их в воздух. Люси завороженно наблюдала, как он жонглирует ими, расхаживая по кухне. В следующий момент он вытащил откуда-то два старых багета, бросил один Люси и, крикнув: – En garde![98] – принялся безумно фехтовать, гоняясь за ней вокруг стола.

Стелла начинала понимать, что чувствовал Ричард той ночью в Бельвилле. Кухня явно была для Джанго естественной средой обитания: его лицо смягчилось, движения стали еще более уверенными, а голос, всегда командный, звучал еще тверже.

– Aide-moi, помоги, – попросил Джанго, когда дуэль подошла к концу. Он протянул Стелле растрепанную луковицу. – Порежь как можно тоньше.

Она покачала головой, не желая даже заходить на кухню.

– Я буду помогать, – вызвалась Люси.

Он протянул ей поникший пучок петрушки.

– Что мы готовим? – спросила она.

– Je ne sais pas, – ответил Джанго. – Не знаю.

Стелле стало любопытно, действительно ли это так. В воздухе уже витали соблазнительные ароматы. Вспоминая, как тщательно ее знакомые повара выбирали ингредиенты – улиток в «Дружке Луи», шафран Тайеба, спаржу Болдуина, – Стелла подумала, что Джанго больше похож на фокусника, создающего блюда буквально из ничего. Когда Джордж заглянул на кухню, Люси уже посыпала хрустящими гренками густой овощной суп, а Джанго замешивал тесто для лимонного пирога. Покупатели толпились внизу – те, кто собирался зайти всего на минутку, оставались, ведь в магазине так вкусно пахло.

Не желая признаваться, что доволен, Джордж попробовал пудинг и проворчал:

– Ты все яйца перевел. А я хотел имбирную коврижку для сегодняшнего чтения.

– Имбирную коврижку! – Джанго скривился. – Nous sommes en France[99]. Я приготовлю что-нибудь более подходящее.

Стелла спрашивала себя, как он с этим справится: на кухне не осталось ничего, кроме окаменевшего бисквитного кекса, горсти высушенной кураги и скисшего молока.

– Свари кофе.

Джанго стал ломать черствый кекс на куски. Потом на глазах у Стеллы превратил кислое молоко в творог, разварил курагу в джем и пропитал кекс сваренным ею кофе. Размашистым движением он выхватил из кармана плитку шоколада.

– J’ai toujours du chocolat sur moi. – Он растопил шоколад, смешав его с остатками кофе. – У меня всегда при себе шоколад. Никогда не знаешь, вдруг понадобится.

Стелла невольно увлеклась.

Люси стояла рядом и смотрела, как он укладывает слои кекса, пропитанного кофе, смазывая их джемом, творогом и шоколадом. Как только он закончил, девочка выхватила у него ложки.

– Ты приготовишь мне на день рождения такой же? – спросила она.

– Нет.

– Пожалуйста, – протянула она умоляюще.

– На твой день рождения я приготовлю что-нибудь получше.

* * *

Теперь Джанго приходил в книжный магазин ежедневно; он никогда не являлся с пустыми руками. Влетал с тяжелыми сумкамииз шпагата, подхватывал Люси и исчезал на кухне. Вскоре магазин наполнялся восхитительными ароматами. Стелла пыталась держаться в стороне, но не могла. На кухню она не заходила, но ей нравилось стоять в дверях, наблюдая, как Джанго готовит.

Он напоминал джазового музыканта, который получает кайф от импровизации, и создавал вкусы, которые обычные люди и представить себе не могли. Придумывал бесконечное множество удивительных сочетаний: прозрачные маленькие кубики со вкусом только что собранных помидоров, еще теплых от солнца, или сырные шарики, которые таяли во рту, оставляя чудесное послевкусие. Как-то раз он растопил шоколад, смешал с чили и обмазал этим соусом кусочки апельсинового льда – люди смаковали и просили добавки.

Стелла не встречала таких, как Джанго. Она видела, что на кухне, во время готовки все качества, которые были бы недостатками для родителя или партнера, превращаются в достоинства. Совершенно не боясь неудач, он был готов пробовать что угодно. Это и было источником его вдохновения и изобретательности. Он был уверен в себе, находился в гармонии с собой, а если что-то не получалось, просто двигался дальше.

Но в отношении Стеллы все было иначе – шли недели, а он оставался в ее жизни, не думая исчезать.

– Надо отдать ему должное, – заметил Жюль, – этот человек столь же упорен, сколь и талантлив.

Он теперь тоже заглядывал в магазин чуть ли не каждый день, просто чтобы посмотреть, какое еще странное и чудесное блюдо сочинит Джанго.

– Он действительно старается, – говорил он почти восхищенно, и Стелла невольно задумывалась, не сравнивает ли Жюль Джанго с собой в роли отца Жана-Мари – и не приходит ли к выводу, что ему до него далеко.

Тем временем эксперты Жюля единодушно подтвердили, что найденный портрет – тот самый, который Викторина Мёран выставила в Салоне 1876 года, и тесный мир искусства пришел в волнение.

– Вы уже решили, что станете делать, продав картину? – спросил у Стеллы Жюль.

Мысль о возвращении в Нью-Йорк казалась Стелле все более тоскливой и удручающей. Она вспоминала свою жизнь там: маленькая неприглядная квартира, однообразная работа, унылая еда и долгие часы в одиночестве. Шесть месяцев в Париже разбудили все ее чувства; теперь ей нужно было гораздо больше.

А кроме того, был еще Джанго. Стелла не сомневалась, что, вернись она в Нью-Йорк, он понесется за ней следом. Это было невыносимо. Джанго не имел понятия о границах, а стойкое сопротивление Стеллы, казалось, его только раззадоривало. К раздражению девушки, он втерся в доверие к мадам Греко, которая приглашала его покурить «Голуаз», а потом впускала в квартиру, когда Стеллы не было дома. Вернувшись, она обнаруживала новые предметы обстановки: антикварную лампу, которую он нашел на блошином рынке, мягкое кресло (его тут же заняла кошка), пару изящных подсвечников. Однажды он прикрепил над плитой мятую черно-белую фотографию: маленький мальчик на коленях у матери. Фотография была разорвана и склеена, но было нетрудно понять, что мальчик – это сам Джанго. Стелла всматривалась в лицо женщины, ища сходство. Было трудно отрицать, что мать Джанго – ее бабушка – действительно похожа на нее. Было странно думать, что она обрела не только отца, но и целую семью.

– А где твой отец? – однажды спросила она у Джанго.

– Погиб незадолго до того, как была сделана эта фотография. Accident de voiture. Автомобильная авария. Maman вышла замуж за его брата; в те дни c’était ce qui se faisait. Тогда так делали. О своих было принято заботиться.

– И дядя стал тебе отцом?

Он помотал головой:

– Non. Он был неплохим человеком, но нам не о чем было говорить. Я ушел из дома, как только смог.

Он тоже в детстве был одинок, подумала Стелла, понимая, что постепенно проникается к отцу симпатией.

– Ты сбежал с цирком?

– Я ведь уже говорил. Мне тогда было тринадцать. Я бродил с ними несколько лет. А потом мы приехали в Биарриц, и я решил остаться. Устроился чистить картошку в ресторане.

– Почему в Биаррице?

Он пожал плечами.

– Cherchez la femme. Ищите женщину… Когда наш роман закончился, я отправился на побережье в Нормандию, et après, Paris. Потом в Париж.

Следующим ходом Джанго стал захват крошечной кухни Стеллы. Он заполнил ее кастрюлями, сковородками и столовыми приборами. В квартире появились растения: мята, кервель, петрушка.

– И вот еще что, – заявил он однажды, – безымянная кошка… c’est trop triste. Слишком грустно. Я дал кошке имя: elle s’appelle Brel.

– Брель?

– Жак – мой любимый певец.

– Начинаю понимать, почему Селия тебя скрывала.

– Elle n’aimait pas Jacques Brel? Или ей не нравились животные?

– Она терпеть не могла животных, называла их грязными тварями. Но я не это имела в виду. Больше всего на свете Селия хотела, чтобы ею восхищались. Ей требовалось обожание. Жизнь она считала соревнованием, и просто не вынесла бы, если бы ее ребенок больше любил своего отца. Понимая, насколько ты неотразим, она просто добилась, чтобы ты исчез.

Лицо Джанго засияло. Он стиснул Стеллу в объятиях.

– Tu m’aimes!

От него пахло шалфеем и лимонами, топленым маслом и его собственным ароматом, жарким и пряным. Стелла высвободилась из его рук.

– Ничего подобного. Я не говорила, что люблю тебя.