Вернувшись на улицу Кристин, Стелла с Жюлем понесли картину наверх. Открывая дверь, Стелла похолодела, вспомнив, в какой спешке собиралась утром. В квартире был страшный беспорядок, но Жюль даже не посмотрел по сторонам. Только мягко заметил:

– Кажется, это место пришлось вам по душе.

Явиллась кошка и обнюхала его ноги с явным одобрением, после чего вскочила на незастеленную кровать. Стелла пыталась представить, что думает Жюль о стопках книг, посуде в раковине, куске сыра на подоконнике. Но он лишь сказал:

– Вы единственный человек, для кого эта квартира стала домом.

– Мне здесь нравится. И, признаюсь честно, – она чуть сконфуженно улыбнулась, – мне даже подумать страшно о том, что придется отсюда съехать.

Он в недоумении уставился на нее.

– Зачем вам отсюда съезжать?

– Ну как же, а les autres[83]?

– Les autres?

– В день, когда вы привезли меня сюда, мадам Греко сказала Полю «une autre?» И я, естественно, предположила… – Стелла залилась краской.

Жюль был поражен. Он молча смотрел на нее, а потом у него затряслись плечи.

– О, дорогая моя. Я польщен. Но вы просто мало знаете о сердечных делах во Франции. Во-первых, я слишком стар. А во-вторых, это вряд ли подходящее место. – Он обвел глазами помещение, и Стелла вдруг увидела жилье его глазами: обшарпанный убогий уголок, подобие склада. – Я предлагаю вам эти тесные комнатушки, в которых нет решительно ничего привлекательного…

– Ничего привлекательного?! – от возмущения у Стеллы зазвенел голос.

– Я не хотел вас обидеть! Но тот тип женщин, о которых вы подумали, – les autres, как вы выразились, – не соблазнился бы чем-то настолько скромным.

– Но если речь не о ваших любовницах, тогда кто же эти «другие», о которых упоминала мадам Греко?

Жюль выглядел смущенным.

– Наверное, можно сказать, что они мои перекати-поле. Несколько раз я сдавал эту квартиру молодым художникам. Но здесь уже давно никто не появлялся, так что, пожалуйста, живите сколько хотите.

Стелла почувствовала облегчение. Но тут же снова забеспокоилась.

– Вряд ли Жан-Мари это одобрил бы. Или Императрица. Кстати говоря, как она?

– Становится все более агрессивной.

– Агрессивной?

– В последний приезд она прибрала к рукам четыре костюма от Шанель, и оставила в шкафу пустое место. Определенно для того, чтобы я это заметил.

– И что вы намерены предпринять?

– Расскажу по дороге в Энгиен-ле-Бен. Если только вы не передумали ехать.

– Нет, – Стелла посмотрела на картину Викторины, которая стояла на шатком столике, – но лучше нам отправиться сегодня вечером, пока я не растеряла остатки мужества. Когда я думаю о сражениях, которые ей пришлось вести, чтобы стать такой, как она хотела, мне становится стыдно за собственные страхи. Возможно, это мой единственный шанс встретиться с отцом, и я не хочу провести остаток жизни, сожалея о том, что струсила и не воспользовалась им. А еще – она неуверенно улыбнулась, – теперь, когда это дело сделано, мне пора возвращаться в Нью-Йорк. Деньги кончаются, да и отпуск не может длиться вечно… Наверное, сегодня я надену платье от Вионне! Оно заставит меня улыбаться и придаст смелости.

– Оно будет чудесно смотреться с вашей шикарной новой прической. Мадам Вионне была бы в восторге. – Жюль одобрительно кивнул. – И Северина тоже. Как бы я хотел, чтобы она вас увидела.

* * *

– Вы уже думали, – спросил Жюль, когда Пол вез их в Энгиен-ле-Бен, – как поступите с картиной? – Его лицо было абсолютно серьезным. – Если подтвердится, что это подлинник Мёран, и окажется, что это ее единственная сохранившаяся картина, она будет стоить довольно дорого.

Стелле не приходило в голову, что это полотно может иметь ценность. И что оно принадлежит ей. Она искала его ради Викторины, не задумываясь о том, что будет дальше.

– Картина действительно принадлежит мне? – спросила она.

– Вы заплатили за нее, не так ли? Если мы сумеем подтвердить подлинность полотна, то никаких проблем с его происхождением возникнуть не должно: последним местом, где находилась картина, был дом, где, как известно, жила художница. Так что она явно не была украдена. Вы собираетесь оставить ее себе?

– Нет, конечно, – удивилась Стелла. – Какой в этом смысл? Викторина должна стать известной, она заслуживает славы.

– О, дорогая, если это действительно Мёран – а тем более если это автопортрет, который был выставлен в Салоне 1876 года, – я не сомневаюсь, что картина вызовет большой интерес. – Помолчав немного, Жюль добавил: – Вы станете богатой. Тогда, возможно, мне придется брать с вас арендную плату. Если, конечно, вы собираетесь остаться в Париже.

А она собирается? Стелле никогда не приходило в голову, что можно остаться здесь насовсем, но сейчас она осознала, что при мысли об отъезде ей становится неуютно. Париж был первым местом, где она почувствовала себя как дома.

– Конечно, нет необходимости решать что-то прямо сейчас, – продолжил Жюль. – На то, чтобы подтвердить подлинность работы, нужно время. А пока нам стоит обсудить планы на сегодняшний вечер. Как вы узнаете, здесь ли Джанго?

– Об этом я не подумала, – призналась Стелла; она ожидала, что Жюль проявит инициативу. – Наверное, просто спрошу. Но что потом? Если он здесь и если я смогу с ним встретиться, велики ли шансы, что он вспомнит давний роман с американской туристкой? Наверное, нам лучше просто поужинать и забыть про Джанго.

– Как скажете. – Жюль не стал спорить.

* * *

Входя в ресторан, Стелла нервничала. Чтобы набраться храбрости, она провела рукой по платью и постаралась сосредоточиться на своих ощущениях. В ресторане витал запах красного винного уксуса с нотками лимона и легким намеком на ваниль. Чувствовалось благоухание роз, а над всем этим – едва ощутимый аромат сигарного дыма. Метрдотель вел их через обеденный зал, а навстречу плыл целый букет разнообразных духо́в: от одного столика поднимался колкий аромат гвоздики, рядом с другим благоухала приторная гардения.

Стелла огляделась: приглушенный свет, накрахмаленные скатерти и хрусталь – очевидно, здесь заботились о гостях. Она смотрела на официантов, которые разливали напитки, согнувшись почти вдвое, и прислушивалась к мелодичному шепоту разговоров.

Наконец они сели, и Стелла слушала, как Жюль обсуждает заказ с метрдотелем. Когда дело дошло до выбора вина, лицо метра просветлело, а наливая из первой бутылки, он склонился даже ниже, чем другие официанты в зале, отдавая дань уважения и качеству, и цене напитка.

– Ле-Кортон-Шарлемань. – Со следующей бутылкой он согнулся еще ниже. – Ля Таш, – благоговейно прошептал он и пожевал губами, будто пробуя звуки на вкус.

Стелла выпила больше, чем намеревалась. К тому времени, как появился шеф, чтобы подать салат, она чувствовала приятное опьянение. Взглянув в квадратное, серьезное лицо Алена Пассара под высоким белым колпаком, она сказала:

– Я удивлена, что именно салат заставил вас выйти из кухни.

– Овощам и зелени уделяют незаслуженно мало внимания, – шеф торжественно поклонился, – но я надеюсь это изменить.

Он поставил перед ней тарелку. Кружевные листочки купыря вились вокруг петрушки и побегов эстрагона и шалфея. Шеф повернул тарелку, чтобы продемонстрировать салат со всех сторон, и Стелле вспомнились модели на подиуме. Сверху, как драгоценные камни, были раскиданы синие, как море в тропиках, лепестки огуречника. Стелла снова посмотрела на повара.

– Этим невозможно не восхищаться. Это же так красиво!

Суровое лицо смягчилось, он даже улыбнулся. Возможно, именно поэтому слова вырвались у нее раньше, чем она успела подумать:

– Не работает ли у вас человек по имени Джанго?

Улыбка исчезла.

– Oui, mademoiselle. И он очень высокого мнения о себе. Вы знакомы?

Сердце Стеллы забилось чаще.

– Возможно, он был другом моей матери, – выдавила она. – Вы не знаете, он готовил на Монмартре?

– Кто же там не готовил? – Шеф пожал плечами. – Но почему бы вам не спросить у него самого? Я скажу, чтобы он подал десерт.

Позже, как Стелла ни старалась, она так и не смогла вспомнить, что ела в тот вечер. Жюлю все нравилось, но она почти не чувствовала вкуса еды. Все ее мысли были об одном: о человеке, который вынесет им десерт. Как же узнать, является ли этот Джанго тем самым мужчиной, на которого Селия когда-то опрокинула блюдо горячего гратена?

* * *

Когда этот человек вошел в зал, к нему повернулись все головы, и вовсе не из-за изящно оформленной вазы с фруктами, которую он нес. Он был высок и, несмотря на седеющие волосы, до сих пор красив: смуглая оливковая кожа и высокомерное лицо с решительными, резкими чертами. Но внимание привлекало то, как он двигался, – с грацией опасного хищника он крадучись шел по обеденному залу, словно в поисках добычи.

Сомнений не осталось. Это был он: тот самый человек с картины Селии.

Поставив фрукты на стол, он скрестил руки на груди с надменной, почти глумливой усмешкой. Было ясно: он недоволен тем, что его вызвали. Колпак сидел немного набекрень, что еще добавляло Джанго дерзости.

– Вы хотели меня видеть?

Жюль указал на Стеллу.

– Мадемуазель полагает, что вы были знакомы с ее матерью.

Повар едва заметно кивнул, придав лицу скучающее выражение, как будто говорившее: «Ну вот, опять». Он повернулся к Стелле, всем своим видом выражая безразличие.

– Селия Сен-Венсан.

Шеф явно был потрясен.

– Ты ее дочь?

По-английски он говорил с сильным акцентом, но этими тремя словами сумел выразить очень многое. Подтвердил, что знал Селию. Дал понять, что их связь была для него памятной. Выразил удивление от того, что Стелла – родственница его бывшей возлюбленной. Затем он прищурился, заметив что-то – что? – в лице девушки. И, наконец, в его глазах мелькнуло понимание того, что это за встреча. Он перевел взгляд на Жюля.

– Elle a quel âge, cette fille? – спросил он хриплым шепотом. – Сколько ей лет?

Сердце Стеллы забилось так сильно, что казалось, оно не умещается в груди. Неужели это возможно? Она думала, что готова, но сейчас… это слишком. Сначала она не верила, что найдет картины Викторины, и имела безрассудство согласиться на этот ужин, а теперь… Ей хотелось встать и выбежать из зала.

Словно во сне она услышала, как Жюль отвечает:

– Elle a trente-trois ans[84]. – А затем, бросив взгляд на шефа, спрашивает: – Voudriez-vous asseoir? Не хотите ли присесть?

– Тридцать три, – пробормотал повар. Стелле показалось, что время замедлилось. Джанго почти упал на стул. Взяв себя в руки, он сел ровнее и повернулся к Стелле: – Et ton père?[85]

– У меня нет отца. – Ее голос был злым, агрессивным, она словно бросала ему вызов: пусть возразит, если решится.

Но он сказал только:

– У всех есть отец.

– А у меня нет! – упрямо заявила Стелла. – Селия стерла его. До конца жизни она так и не назвала мне его имя.

– Значит, ее больше нет…

– Она умерла почти год назад.

– Жаль. – Казалось, он искренне огорчен. – Я всегда ждал, надеялся встретить ее снова. Mais le temps a passé…[86] – Он тяжело вздохнул. – Теперь уже слишком поздно.

Он опустил взгляд на свои руки – они немного дрожали, – а потом, не осознавая, что делает, взял персик из вазы и стал чистить его точными движениями. Все трое наблюдали, как кожица закручивается на столе идеальной параболой.

Жюль подал официанту знак принести бокал, показав глазами на Джанго, и они молча наблюдали, как наливают вино. Джанго сделал большой глоток, поставил бокал и начал нарезать персик на идеальные полумесяцы. Затем посмотрел на Жюля.

– Comment dit-on „zodiaque“ en anglais?[87] – спросил он.

– Я не верю в астрологию. – Ответ Стеллы был резким и холодным. – Но если вы хотите знать, когда я родилась, это было третьего декабря 1950 года. То есть я Стрелец.

Джанго сосчитал на пальцах. А затем, к ее ужасу, громко разрыдался.

В зале стало совсем тихо, все обедающие повернулись, чтобы посмотреть на этого яркого человека, по лицу которого текли слезы. Стелле хотелось провалиться сквозь пол. Сердце продолжало громко колотиться, и она спрашивала себя, как ей пришло в голову решиться на такое.

– Elle ne m’a rien dit[88], – воскликнул Джанго. – Я не знал о твоем существовании.

Он пожирал Стеллу глазами, а она чувствовала себя ужасно неуютно. Она не хотела отца. Уж точно не такого. В детстве она разговаривала с мужчиной на картине, представляя, как приятно было бы с ним познакомиться. Но никогда не задумывалась о том, кем он мог оказаться, не предполагала, что он будет сложным, эмоциональным человеком со своими потребностями и особенностями.

Жюлю, казалось, тоже было не по себе, он держался непривычно тихо. Стелле пришло в голову, что ему тоже трудно принять мысль, что этот человек может быть ее отцом. Молчание затянулось.

Нарушила его Стелла. Она больше не могла этого выносить.

– Как ваша фамилия? – спросила она.

– Ренар. Тебе нравится?

Она засмеялась, следом засмеялся Жюль, а когда к ним присоединился и Джанго, в ресторане наконец возобновился привычный гул, посетители вернулись к еде.

Жюль начал засыпать Джанго вопросами. Откуда он? Где работал? Как стал шефом?

Рассказывая историю своей жизни, Джанго не отрывал глаз от Стеллы, а его руки тянулись к ней. Она поймала себя на том, что отодвигается от стола, чтобы не дать ему до себя дотронуться. Только теперь она поняла, что готовилась к скептицизму, гневу, отрицанию, отталкиванию. Но не рассматривала другой вариант. Стелла была совершенно не готова иметь дело с отцом, которого переполняла нежность.

– Что я натворила? – причитала она в машине на обратном пути. – Это ужасная ошибка!

– Не так уж это и ужасно, – успокаивал ее Жюль. – Вы не обязаны впускать этого человека в свою жизнь. За последние несколько дней столько всего случилось. Почему бы вам не взять небольшую паузу? Выкиньте его из головы. Сосредоточьтесь на картине Викторины. Сейчас главное – подтвердить ее подлинность и узнать, сколько она стоит.

– Надеюсь, вы поможете?

Он похлопал ее по руке.

– Конечно. А пока постарайтесь не думать о Джанго. Представляю, какое это потрясение, – вдруг, откуда ни возьмись, отец.

А затем добавил тихо, почти про себя:

– Только представьте, что сейчас должен чувствовать он!