Проснувшись, Стелла долго нежилась в тишине, от которой успела отвыкнуть в утреннем шуме и суете книжного магазина. Она зарылась в постель, наслаждаясь мягкими, как облачка, подушками и тонким ароматом лаванды, который источали отглаженные простыни. В окна лилось солнце, а она лежала, смакуя ощущение покоя. Решившись стать перекати-полем, она почти забыла, какую радость дарит уединение.
Но в этой благостной тишине Стелла вдруг вспомнила, зачем она здесь, и утро сразу утратило безмятежность. Зачем Джордж отправил ее сюда? Понятно, что он хотел как лучше… Но правда ли она хочет разыскать отца? Что хорошего из этого может выйти?
«Хотя… – Стелле не удавалось заглушить тихий внутренний голос. – Может, он тебе понравится. Может, ты ему понравишься. Может, ты наконец узнаешь, кто ты. Что, если это твой единственный шанс, а ты просто трусиха и боишься им воспользоваться?»
Окончательно сбитая с толку, Стелла пошла в ванную, встала под душ и крутила краны, пока на тело не обрушился настоящий водопад. Ей понравился этот напор, и она снова крутила ручки, пока не пошла такая горячая вода, что у нее перехватило дыхание, а затем переключила на холодную, ледяную, от которой чуть не остановилось сердце. Горячая/холодная, горячая/холодная, горячая/холодная. Вода лилась, стирая и уничтожая все. После торопливых обтираний губкой в туалете книжного магазина ощущения были невероятными. Стелла вышла, чувствуя себя не просто чистой – очищенной.
Пока она принимала ванну, кто-то бесшумно принес в номер завтрак. На столике у окна стоял серебряный поднос, а на нем ваза с фруктами, корзинка с круассанами, масло и джем. Горячий кофе и подогретое молоко в молочнике источали душистый пар. Наполнив кружку кофе с молоком, она села лицом к саду, наслаждаясь одиночеством и стараясь ни о чем не думать.
После завтрака Стелла подошла к шкафу и долго разглядывала прекрасный костюм Северины. Вчера ей было в нем очень комфортно, но теперь она представила, как вылезает из машины, приехав на встречу с художником-отшельником, и засомневалась. Не осудит ли ее этот человек, отгородившийся от мира, если она явится в такой дорогой одежде?
Но почему это ее волнует? Стелла вспомнила удовольствие, написанное на лице Жюля, когда он увидел ее в костюме жены, и мысль о его великодушии согрела ее. Тряхнув головой, она бросила джинсы в чемодан Северины, щелкнула замком и стала натягивать юбку.
– Вы так и не рассказали мне, – заговорила Стелла, пока Поль заводил машину, – как платье Северины оказалось на площади Вогезов.
Жюль вздохнул.
– Я ни за что не рассказал бы этого при Жане. К тому же, – он виновато понурился, – я надеялся, что вы об этом забудете.
Стелла бросила на него негодующий взгляд.
Он снова вздохнул.
– Но понимал, что вспомните. – Жюль привычно сложил пальцы домиком и некоторое время сидел, собираясь с мыслями.
Она ждала.
– Я уже говорил вам, – начал Жюль, – что Сен-Лоран считал Северину своей музой, так что можете представить, какая великолепная коллекция одежды у нее собралась. После ее смерти я хотел пожертвовать всю одежду музею. Мой секретарь…
Стелла вскинула голову. Она впервые слышала о секретаре – впрочем, Жюль всегда очень скромничал, когда дело касалось его работы.
– …считала, что Музей Виктории и Альберта идеально подошел бы, но мне казалось, что одежда должна остаться во Франции. В конце концов, мода – часть нашего культурного наследия. Я отдал все Музею моды и текстиля в Лувре, но заботиться о старой одежде, очень ценной, оказалось на удивление сложно и дорого. Сейчас мы в процессе создания фонда для сохранения коллекции, а пока одежда Северины висит в ее шкафу.
Он отвернулся и стал смотреть в окно – машина свернула на автостраду, ведущую на восток.
– С год назад я шел по площади Вогезов и вдруг увидел знакомое платье в витрине магазина. Я говорил себе, что это не может быть платье Северины, но решил зайти, просто чтобы убедиться. Маленькая мадам Готье – вы ее видели – принесла платье. Как только я взял его в руки, я сразу понял, что это платье Северины.
– Абрикосы и ваниль… – пробормотала Стелла.
– Да, на нем остался ее аромат. Я был так потрясен, что мадам Готье испугалась и сбегала за водой. А когда вернулась, сказала мне: «Вижу, вы знакомы с Севериной». Меня поразило, как она это сказала – словно платье было живым, и мы обсуждали встречу со старой подругой. А затем на ее лице появилось виноватое выражение.
– Виноватое?
– Она чувствовала, что с женщиной, продавшей платье, дело неладно, но была так рада его получить, что закрыла глаза на собственные опасения. Чуть позже, когда женщина явилась снова, с другим платьем от раннего Сен-Лорана, мадам Готье поинтересовалась, как она его приобрела. Та выпрямилась и высокомерно заявила, что это не ее дело.
– Это было еще одно платье Северины?
– Мадам Готье предупредила посетительницу, что не может принять платье, не узнав его происхождение, и тогда женщина наконец сказала, что одежда принадлежала ее покойной матери. – Жюль развел руками: – Услышав это, я, разумеется, все понял.
– А я не понимаю.
– Эжени. Невеста Жана-Мари.
– Вы уверены?
– Я описал Императрицу, и мадам Готье закивала. Она показала мне еще три платья, и я узнал все.
– Жан-Мари знает?
– Не думаете же вы, что я стал бы у него спрашивать?! – Жюль был искренне шокирован. – Жан-Мари буквально ослеплен страстью к этой женщине и, скорее всего, просто мне не поверит, а если поверит, то это разобьет ему сердце. – Он сокрушенно опустил голову. – Я все время спрашиваю себя, почему она так поступила, и ни один из ответов не годится. Нуждалась в деньгах? Определенно нет. Просто назло? Думать так невыносимо.
– Так вы позволите ей украсть всю одежду Северины?
– Нет, конечно. – Он посмотрел в окно. – Все это крайне неприятно. Вульгарно.
Как грустно, подумала Стелла, что эта женщина встала между Жюлем и его сыном. Уж не потому ли Жюль так добр к ней с первого дня их знакомства? Он тоскует по ребенку, который оценил бы его и наслаждался бы его обществом?
Неожиданно для самой себя Стелла спросила:
– Как вы думаете, спросить мне Ричарда Олни о поваре Селии?
– Не хочу указывать вам, как поступать, – ответил Жюль.
– Не увиливайте. Совет мне не помешал бы.
– Если вы настаиваете, – заговорил Жюль с явной неохотой. – Думаю, если вы не воспользуетесь этим шансом, то потом будете жалеть. У меня были не самые простые отношения с отцом, но, по крайней мере, я знаю, кем он был. И это знание помогает мне лучше понимать себя.
– А вдруг он ужасный тип? Я не уверена, что хочу знать, кто мой отец.
– Судя по тому немногому, что вы поведали о своей матери, ваш отец вряд ли может оказаться хуже.
– Это верно, – признала Стелла. Машина замедлила ход. – Мы уже приехали? Я думала, поездка будет долгой.
– Мы еще только в Лионе. Никогда не могу удержаться от искушения остановиться на здешнем рынке.
Сидящий за рулем Поль одобрительно хмыкнул.
– Эти лионцы толковее, чем вы, парижане.
Он редко высказывал свое мнение, и Стелле стало любопытно.
– Почему вы так считаете?
Он приложил большой палец к кончику носа.
– Лионцам хватило ума не сносить свой рынок. А Париж… – он пренебрежительно фыркнул, – уже не тот с тех пор, как мы потеряли Ле Аль.
Стелла поморщилась, вспомнив помпезный торговый центр, возведенный на месте знаменитого рынка.
– Возможно, вы не поймете, – попытался объяснить Жюль. – Мальчишкой я бегал в Ле Аль с нашим поваром и смотрел на свиней, на их ухмыляющиеся рыла. А потом, глядя на безликий маленький кусочек мяса на своей тарелке, понимал, что когда-то он был живым существом. Рынок заставляет людей помнить, откуда берется еда. Когда снесли Ле Аль, часть Парижа исчезла вместе с ним.
– А на лионском рынке продают туши животных?
– Свиней или коров не обещаю. Но наверняка будет птица. И, возможно, – он чуть улыбнулся, – несколько улиток.
Но первым, что бросилось им в глаза, был сыр. Горы сыра.
– Сен-Марселлен. – Жюль остановился, чтобы полюбоваться шаткой грудой глиняных горшочков, от которых шел пьянящий аромат, напомнивший Стелле грибной. – Вот настоящая лионская еда. Они едят этот сыр, как мы, остальные, пьем воду. – Он взял горшочек и протянул Стелле.
Маленький круглый диск сыра внутри оказался бледным и мягким, как сдутый бейсбольный мяч. Поставив горшок на место, Жюль взял другой; в нем сыр сверху был покрыт темной плесенью.
– Это простой сыр, – объяснил он Стелле, – но с возрастом он радикально меняется. Мы купим такой для Ричарда. – Он вернул горшок на прилавок. – Но не здесь.
Они проходили под свисающими колбасами, от которых исходил острый, пряный запах, шли мимо ящиков, забитых курами – с синими лапами, изящными светлыми перьями и царственными красными гребнями. Свернувшись на подложке из петрушки, птицы, казалось, спали. Стелла остановилась посмотреть, но Жюль продолжал идти, направляясь к маленькой седой женщине, которая, положив руки на широкие бедра, наблюдала за его приближением.
– Mais non! Jules? Ce n’est pas possible! – Она обошла прилавок, чтобы обнять его. – Qu’est-ce que vous faîtes à Lyon?[66]
– Соскучился по Сен-Марселлену. – Он расцеловал пожилую женщину в обе щеки. – Моя юная подруга еще не имела удовольствия его отведать, и, конечно, она должна начать с самого лучшего. – Он повернулся к Стелле. – Сен-Марселлен – приятный сырок… – Француженка ощетинилась, но Жюль тут же добавил: – Если, конечно, он не от мамаши Ришар.
– Je ne vous le fais pas dire[67], – это было сказано без ложной скромности.
– Раньше Сен-Марселлен был сухим, твердым – и безликим сыром. Но Рене заглянула ему в душу и поняла, что втайне он мечтает быть мягким.
– Oui. – Мамаша Ришар брала то один сыр, то другой, всматривалась в каждый, будто и впрямь видела их насквозь. – Этот! – бросила она наконец и довольно кивнула.
– C’est pour Monsieur Olney[68].
Она отшвырнула сыр.
– Dans ce cas, pas celui-là[69]. Он любит, чтобы Сен-Марселлен был молодым, в росе, а ты всегда предпочитал более выдержанный. Но… – и старушка так многозначительно посмотрела на Стеллу, что та покраснела, – может быть, ты изменился?
– Я слишком стар, чтобы меняться.
– Bon. – Она выбрала маленький терракотовый горшочек, после чего протянула руку за большим кругом и стала заворачивать его в бумагу. – Возьмешь еще этот Сен-Фелисьен. И скажи месье Олни, чтобы раскупорил свое бургундское. Чем старше, тем лучше.
– Кстати о мистере Олни. – Жюль обвел рукой рынок. – Есть тут еще что-нибудь, что могло бы доставить ему удовольствие? Что-то, чего он не найдет в Провансе?
– О, Provence… – Она произнесла это так, будто съела что-то невкусное. – Они катятся в пропасть. В последний раз, когда я видела месье Олни, он жаловался, что закрылась boucherie chevaline около его дома.
– Что такое boucherie chevaline? – шепотом спросила Стелла.
– Мясная лавка, торгующая кониной.
Люди едят лошадей? От этой мысли Стеллу передернуло.
– Frites[70] и пробовать не стоит, если жарить их не в конском жире, – продолжала мамаша Ришар. Она указала на соседний ряд: – У Мориса еще есть запас.
Какая отвратительная идея.
– Серьезно? – Стелла старалась не отставать, когда энергичная маленькая женщина припустила к мяснику.
– Ну конечно! – хором ответили старики.
– В нашем детстве, – начали оба и, рассмеявшись, замолчали, – boucheries chevalines были по всей Франции, – продолжила Рене.
– Но, знаете, ферм теперь не так много, как раньше, а значит, и лошадей меньше, – добавил Жюль. – Благодарю тебя, Рене. Ты придумала идеальный подарок.
Они ехали на юг, и воздух становился теплее, а цвета ярче. Жюль опустил окна, и салон машины наполнили ароматы лаванды и шалфея. Стелла откинулась на сиденье, удобно, как в коконе, устроившись в своем твидовом костюме. Ей казалось, что ее кости стали мягкими. Мимо проносились поля размытых зеленых и желтых тонов.
Дорога становилась все уже, все круче уходила вверх, и вскоре они поднимались по головокружительной тропе, предназначенной, казалось, скорее для коров, чем для автомобилей.
– Это и дорогой-то не назовешь, – заметил Жюль, – Ричард построил ее своими руками, таскал мешки с цементом на спине.
Зелень за окном теперь перемежалась полосами фиолетового и синего, а воздух приобрел лакричный привкус дикого фенхеля. Наконец машина со скрежетом остановилась перед странным маленьким коттеджем.
– Когда он нашел это место, здесь была старая халупа, крестьянский дом, мало пригодный для жилья. Но он понемногу привел его в порядок, – сказал Жюль.
Пока не очень, подумала Стелла. Это был скорее намек на дом, чем место, где действительно кто-то живет. Она попыталась представить, каково это – находиться здесь, в деревне, без машины, без телефона. Это было похоже на путешествие во времени. Водопровод у него хотя бы есть?
Выйдя из автомобиля, она увидела у двери коттеджа мужчину. Маленького роста, без рубашки, Ричард Олни выглядел так, словно был частью этого места, просто еще одним растением, каким-то ветром занесенным сюда и пустившим корни. В одной руке он держал бутылку, а в другой – четыре винных бокала на длинных ножках, продетых сквозь пальцы.
– Поль! – первым он поприветствовал шофера.
Что-то быстро пробормотав на французском, он протянул ему один из бокалов. Поль попытался отказаться. Не обращая внимания на протест, Олни всунул бокал ему в руку и налил вина.
А Стелла почему-то подумала о Белоснежке. Этот низкорослый человек с глубокими морщинами и слегка ироничным лицом оказался совсем не таким, как она ожидала. Она опустила взгляд и огорчилась: элегантный костюм в конце концов оказался неверным выбором.
Олни молча протянул Стелле и Жюлю бокалы, плеснул в них вина цвета увядающих роз. Затем поднял свой бокал, неожиданно торжественно.
– Рад тебя видеть, Жюль. Познакомишь?
Когда Жюль представил Стеллу, Олни вздрогнул.
Он внимательно изучил ее лицо.
– Сен-Венсан. Она имеет какое-то отношение к Селии?
– Так вы ее помните? – Стелла этого не ожидала, и голос сорвался, напомнив тихий писк.
Он посмотрел на нее с веселым удивлением.
– Разве ее забудешь! Не думаю, что таких много. Кем она вам приходится?
– Она моя мать.
– О. Сочувствую.
– Так вы слышали, что она умерла?
Это его огорчило.
– Не слышал. Это случилось недавно? Мои соболезнования.
– Не стоит.
Взгляд, который Олни бросил на Стеллу, был пронзительным – и странно утешительным. Он мягко коснулся ее бокала своим.
– Ты должна мне все о ней рассказать. Но не сейчас. Пойдем. – Он провел их внутрь, в темную деревенскую кухню с низким потолком.
В огромном очаге потрескивал огонь; над ним блестели медные горшки на железных крюках.
Это был самый удивительный дом, какой ей доводилось видеть. Он был подогнан точно по фигуре Ричарда, «сидел» на нем как влитой, будто костюм от хорошего портного. Стелла наблюдала, как хозяин, подойдя к очагу, подбросил в него несколько поленьев, как они сначала вспыхнули, а потом загорелись ровным пламенем. Ричард вновь наполнил бокалы, а Жюль начал выкладывать свертки на длинный деревянный стол.
– Graisse de cheval![71] – воскликнул Ричард с неподдельным восторгом. Подняв стоявшую у очага кривобокую корзину, он извлек из нее несколько облепленных землей картофелин и, выложив их на стол, вручил Стелле нож. – Я даже не помню, когда в последний раз ел настоящие frites. Почисть, будь добра. Мы их сразу и пожарим.
Картофелины были неказистые и увесистые, как камни.
– Что еще вы привезли? – Хозяин обнюхал большой сырный круг. – Это что такое? Что-то не пойму.
– Сен-Фелисьен от Рене Ришар. Она сказала, чтобы мы ели его со старым бургундским.
– Куда же без него? – Ричард жестом обвел помещение, где все горизонтальные поверхности были заставлены пустыми бутылками, а на столбе из бревна лепестками топорщились старые винные этикетки.
Двери – Стелла не сразу это поняла – были сколочены из винных ящиков. Сейчас она различала не только запахи горящего дерева и жареного лука, но и острый, с уксусной нотой аромат вина. Заметив, как она водит носом, Ричард показал на бочонок в углу.
– Чтобы получить хороший уксус, нужно отличное вино.
– Не думаю, однако, что вот это, – Жюль поставил на стол привезенные бутылки, – отправится в твою уксусную бочку.
Щурясь, Олни изучил этикетки.
– Ты уверен, что хочешь поделиться этим со мной?
– Сам подумай! Кто оценит это по достоинству, если не ты?
– И все же… – Он уставился на Жюля. – Учти, тот портрет Джимми, на который ты заришься, я все равно не отдам. Даже за вино сорок пятого года!
Он ткнул пальцем в сторону стены. Подняв взгляд, Стелла увидела среди беспорядочно развешанных картин три портрета, изображавших одного человека. И узнала уродливо-прекрасное лицо Джеймса Болдуина. На одном портрете он спал, на втором пил кофе, на третьем сидел в кресле, глядя вперед огромными глазами, в которых читалось неизмеримо больше, чем во взглядах обычных людей. В стиле письма было что-то неуловимо знакомое, и вдруг Стеллу как током ударило – показалось, что портреты написаны той же рукой, что и картина в квартире матери на Мэдисон-авеню. Та самая, с которой Стелла мысленно разговаривала в детстве. Не Олни ли ее писал? Она должна спросить.
– Честно говоря, – сказал Жюль, – я теперь мало на что зарюсь. В последнее время мне больше нравится раздавать, чем приобретать. Дело в возрасте, наверное. Когда я решил попросить у тебя несколько картин для выставки, то первым делом подумал о том, как приятно будет разделить с тобой эти вина. – И он отпил немного розового.
Стелла взяла свой бокал и полюбовалась тем, как играет вино. Она вдохнула его резкий пряный запах, отметив, насколько он не похож на ароматы мягких, легких розовых вин – их обычно подавали на вечеринках в издательстве, куда мисс Шрифт затаскивала ее.
– Не знала, что розовое может быть таким… – она попыталась подобрать подходящее слово, – решительным.
Олни кивнул.
– Никто в мире не делает такое розовое, как мой сосед Люсьен Пейро. Он отлично чувствует мурведр[72]. – Олни с удовольствием отхлебнул еще. – Знаешь, если бы я еще занимался живописью, то написал бы тебя здесь – как ты чистишь картошку в этом потрясающем костюмчике.
Стелла улыбнулась: значит, костюм все же не был ошибкой.
– Но увы, – Олни вздохнул, – я теперь редко берусь за кисть.
– И очень жаль. – Голос Жюля прозвучал грустно.
– Ты единственный, кто так считает. Ты же знаешь, мои картины никогда не продавались, а последние пять лет я вообще посвятил своей энциклопедии.
– Слышал-слышал, уж поверь, – усмехнулся Жюль. – Ты представить себе не можешь, как моих соотечественников бесит, что ты – un Américain – стал ведущим экспертом в области французской кулинарии. Меня это ничуть не раздражает. Но больно видеть, как ты зарываешь в землю свой талант. Ведь ты прирожденный живописец! Я хочу попросить у тебя портреты Болдуина для небольшой выставки, которую собирает мой друг для своей новой галереи. Поверь, ты там будешь в хорошей компании.
– Там видно будет. – Художник ушел от прямого ответа.
Стелле была непонятна причина – то ли он не хотел выпускать из рук картины, то ли проблема в том, что галерея новая.
В горшке над огнем булькал кипящий жир. Картошку окунали в него, тут же вытаскивали и снова бросали в жир. Ломтики становились хрустящими и золотистыми. Ричард присыпал их солью и складывал на тарелку, рядом с горкой маленьких маринованных рыбешек. Они ели все это руками. Картофель был обжигающе горячим, чуть ли не расплавленным внутри, а контраст с холодными, маслянистыми анчоусами дарил почти эротическое наслаждение.
– Существует больше двадцати сортов анчоусов, – Ричард облизал жирные пальцы, – а вчера на рынке я увидел новый. Рыбки были пухленькими, налитыми, и я заинтересовался. Попросил торговку взвесить немного, а она скривилась: Oh non, Monsieur, ce n’est pas pour vous. Ce sont des étrangers. – Заметив, что Стелла не поняла, он перевел: – О нет, это не для вас. Они же иностранцы.
– Вы прожили здесь больше двадцати лет и все равно считаетесь иностранцем?
Когда Олни захохотал, она обратила внимание, что у него немного заостренные зубы.
– Ты не так поняла. Не я иностранец, а анчоусы. Торговка решила, что эти рыбки меня недостойны, потому что приплыли неведомо откуда. Любые продукты, если они проделали путь больше десяти километров, считаются d’origine étrangère[73] – а следовательно, недостаточно хороши для местных жителей. Поэтому мне так нравится здесь жить.
– Лошадиный жир был d’origine étrangère, – заметила Стелла.
– Верно. Но путешествуют лошади, а жир-то лежит на месте.
Вина Жюля были откупорены, разлиты по графинам, ими повосхищались. Стелла с Жюлем с интересом наблюдали, как Олни сделал первый глоток Романе-Конти 1945 года и как округлились его глаза, пока он держал вино во рту. Потом он сделал второй глоток, блаженно жмурясь. Будь он котом, подумала Стелла, сейчас точно замурлыкал бы.
Она тоже пригубила вино. И поняла. Она словно пила жидкие рубины.
Но они это не обсуждали. Позднее, когда она спросила почему, Жюль пожал плечами.
– А что тут обсуждать? Это вино говорило само за себя. Мы пили время, историю, пробовали на вкус прошлое. Об этом невозможно говорить, нужно быть идиотом, чтобы даже пытаться.
Зато они готовили.
Вспоминая рассказ Болдуина о Бельвилле, Стелла ожидала пыла и напряженности, но все было иначе: непринужденно, уютно. Олни был явно рад их компании, он давал Стелле маленькие поручения, пока Жюль расхаживал по кухне, разглядывая картины.
– Приготовь это. – Олни протянул ей пучок спаржи.
– Что делать с очистками?
Он указал на миску.
– Может, сделаю завтра супчик. – Он положил на стол пару крапчатых яиц. – Тебе голландский соус приходилось готовить?
Стелле не приходилось. Ричард протянул ей ступку и пестик, показал, как медленно, по каплям добавлять растопленное сливочное масло в желтки и, понаблюдав за ее работой, удовлетворенно кивнул.
– У тебя хорошее чувство ритма, и терпения хватает, – одобрительно сказал он. – Две вещи из четырех, необходимых, чтобы стать поваром.
– А еще две какие?
– Качественные продукты. И фантазия.
Стелла вспомнила, как готовила ее мать, и подумала, что их с Олни подходы кардинально различались. Селия врывалась на кухню как воин-завоеватель, она стремилась покорить продукты, подчинить их себе. Для нее пища была оружием, и ее интересовал лишь результат. Олни, напротив, священнодействовал вдумчиво и неторопливо, наслаждаясь процессом. И Патрика, и Болдуина готовка радовала, но для Олни она была чем-то гораздо бо́льшим. Он не просто любил готовить, а полностью отдавался этому делу. Должно быть, подумала Стелла, он и картины писал так же, и ей стало понятно: он просто сменил кисть на кухонный нож.
Сейчас он протягивал такой нож ей.
– Пойди на улицу и срежь ветку розмарина. Большую.
– А зачем?
– Для ягненка. – Олни указал на медленно вращающийся над огнем вертел.
– Какая хорошая идея. – Она сбегала за травой, и вскоре хвойный аромат розмарина смешался с ароматом жареной баранины. Тут Стелла поняла, что очень проголодалась.
Она ожидала, что разговоры за ужином будут посвящены прежним временам, но ошиблась. Ричард скучал по Парижу и жаждал узнать, что нового в музеях и галереях.
– Все только и говорят об этом проекте с вокзалом Орсе, – говорил Жюль. В городе велись работы по преобразованию старого железнодорожного вокзала в музей. – Место прекрасное, – продолжал он, – а когда все закончится, туда перевезут картины из Же-де-Пом. Там им будет намного лучше.
– Кстати, – встрепенулась Стелла, – вы давно обещали рассказать, как работали в Же-де-Пом во время войны.
– Это было так давно… – Жюль, казалось, смутился.
– Ты был в Же-де-Пом во время войны! – Ричард посмотрел на Жюля с еще большим уважением. – Тогда ты наверняка был знаком с Розой Вайан. Удивительная женщина! – Он повернулся к Стелле. – Ты о ней слышала? Нет? Она спасала французское искусство от нацистов. Это целая история.
– Расскажите, – попросила Стелла, горя желанием узнать об этом эпизоде жизни Жюля.
Он упоминал, что работал с замечательным куратором по имени Роза, но всякий раз, когда речь заходила о войне, становился странно сдержанным. Стелла вспомнила, как сильно он смутился, когда Джордж назвал его героем.
– Спроси Жюля. Он наверняка хорошо ее знал.
Жюль вздохнул и пожал плечами, затем сдался.
– Она была дочерью кузнеца из французской деревни. – Стелла живо представила себе миниатюрную женщину в очках. – В те времена женщины с образованием были редкостью, а образованных женщин из рабочего класса не было вовсе, но Роза сумела получить стипендию в École normale[74] и продолжала получать все более впечатляющие дипломы и степени. К тридцати двум годам она получила дипломы по истории искусств и в Школе Лувра, и в Парижском университете. Но, несмотря на это, – вздохнул Жюль, – ни один музей не хотел брать на работу женщину, так что в итоге она работала учительницей в старших классах. Однако расставаться с миром искусства не хотела и потому стала волонтером в Же-де-Пом.
Войдя во Францию, рассказывал он, нацисты начали целенаправленно разграблять ее сокровища. Же-де-Пом они сделали чем-то вроде своей базы и за годы войны переправили в музей более двадцати тысяч украденных произведений искусства. Забрать добычу должен был сам Геринг, приехавший в Париж. Но немцы до того помешались на секретности, что уволили всех, кто работал в музее.
– Вот только, – продолжал Жюль, – вскоре они поняли, что у них проблема: нужен был хоть кто-то, знавший музей. И тут подвернулась маленькая серая мышка Роза – пустое место, простушка, волонтер. Вот так ее и поставили во главе. В этом есть, – улыбнулся он, – определенная ирония судьбы. Наконец-то Роза получила должность, достойную ее таланта и образования.
В то время знание немецкого было необходимым условием, без которого не присваивали ученую степень по истории искусств. Но нацистская элита ни во что не ставила французов, а тем более женщин. Им даже в голову не приходило, что Роза может понимать, о чем они говорят. Она была для них невидимкой – нацисты свободно обсуждали при ней, куда отправится то или иное произведение искусства. Четыре года Роза вела секретные записи о каждой картине и скульптуре.
– Это было чрезвычайно опасно, – завершил Жюль.
– Но, – Стелла была озадачена, – если немцы уволили всех, кроме Розы, как же там оказались вы?
– Я там не работал, – признался он.
– Понятно. – Стелла не смогла скрыть разочарование. – Значит, то, что вы говорили о себе и Розе, неправда?
– Все правда.
– Не понимаю!
Ричард следил за разговором, как за игрой в настольный теннис, переводя взгляд с одного собеседника на другого.
– То, что делала Роза, было очень опасно. Сопротивление беспокоилось за нее, и они тайно связались со мной, чтобы посоветоваться. Вместе мы придумали, как мне проникнуть в музей, – пояснил Жюль.
– А как?
– Кто-то должен был там убираться. Обычно нацисты использовали для черной работы заключенных, но в данном деликатном случае не хотели рисковать. Но сами чистить сортиры точно не собирались! Я околачивался неподалеку, притворяясь полупьяным простофилей, пока полковника не осенило, что я – идеальное решение их проблемы.
Ричард уставился на него:
– Ты – чистил – сортиры?
Жюль бросил на него испепеляющий взгляд.
– Да, это не высадка десанта в День Д, но свою лепту я внес.
– Вы наверняка были огромной поддержкой и утешением для Розы, – горячо сказала Стелла. – Теперь я понимаю, почему она интересовалась Олимпией. Они родственные души.
Стелла спрашивала себя: а ей самой хватило бы смелости сделать то, что совершила Роза?
Ричард хотел было что-то сказать, но передумал. Указал пальцем на большую деревянную салатницу.
– Передай мне.
Он наполнил ее салатом, руколой, цикорием и кресс-салатом, залил зелень прованской заправкой и перемешивал, пока воздух не наполнился острым бодрящим ароматом. После мяса с жирком горчинка и кислый привкус как нельзя более кстати.
Ричард передал тарелки по кругу и прочистил горло.
– Что ж, – начал он, – могу ли я теперь спросить о твоей матери? За кого она в итоге вышла замуж?
– Ни за кого.
– А кто же тогда твой отец?
– Понятия не имею. Она даже не назвала мне его имени.
Он бросил на нее пронзительный взгляд.
– Сколько тебе лет?
Услышав ответ, Олни сказал:
– Тогда, вероятно, ты хочешь узнать о вечере, когда я впервые встретил Селию.
Быстро же он соображает!
Ричард, не торопясь, отхлебнул вина, а Стелла гадала, насколько его рассказ о том вечере будет расходиться с рассказом Болдуина.
– Когда я только приехал в Париж, на Монпарнасе был небольшой ресторанчик под названием «У Тито». Никто не обращал внимания на эту забегаловку – пока не появился Джанго. Казалось бы, никому не могли понравиться его дикие, немыслимые блюда, но этот парень мог смешать анчоусы с шоколадом – и вы попросили бы добавки. Я бегал туда, как только удавалось наскрести хоть немного денег. Это не укладывалось в голове, но меня тянуло туда как магнитом.
Интересно, подумала она. Об этом Болдуин не упомянул, он и словом не обмолвился, что шеф уже был известен в Париже. И тот вечер описывал так, словно приготовление еды было фоном для соблазнения, а не главным событием.
– Я, конечно, был не одинок, все его обожали. Дело было не только в готовке – он вообще был великолепен. Джанго выходил из крошечной кухни и расхаживал по зальчику, наслаждаясь вниманием. У него были любимчики, но я определенно не входил в их число. Как бы часто я ни приходил, он меня упорно не замечал. И вот как-то вечером в Бельвилле… Моя квартира была забита разными людьми, знакомыми и незнакомыми. Я стоял у плиты, поднял голову и увидел его. У меня аж мурашки побежали по рукам и спине. Как он тут оказался? Потом я увидел, что он не один: у него на руке повисла Великая Селия, вцепилась в него, как будто он был ее собственностью.
Но это неважно. Главное, он меня увидел – он наконец-то заметил меня! – и подошел. Взял нож и стал резать лук, то и дело натыкаясь на меня. Мне до сих пор иногда снится та ночь. Никогда не испытывал ничего подобного – играла тихая музыка, вечер шел своим чередом, а мы готовили в четыре руки, все больше входя во вкус. Помню, он взял рыбу – отличный кусок трески – и накромсал ее на ломтики – совсем тоненькие, как бумага. Тогда еще никто не ел сырую рыбу, но каким-то образом я понял, что он задумал, порезал лайм и стал мелко рубить зелень. И вот так всю ночь: мы на кухне буквально танцевали, двигались в унисон, выставляли тарелки с едой и не обращали внимания на остальных.
Я погрузился в какой-то транс и потерял способность думать. Мы оба жили настоящим. И тут Селия начала скандалить. Это было нечто: она топала, швыряла тарелки на пол и обзывала Джанго такими словами, которых я от женщин никогда не слышал. А он просто расхохотался, откинув голову. Это ее так разозлило, что она стала орать еще громче. Ну а потом развернулась и вылетела на улицу, под дождь. И все.
– Вы больше никогда его не видели? – Странно, но Стелла почувствовала облегчение. Ее отец – если, конечно, этот Джанго действительно был ее отцом – исчез в тумане времени. Теперь она имела полное право забыть о нем.
– Молния не бьет дважды в одно место, да я и не хотел – боялся, что будет больно. Но запомнить ту ночь мне хотелось, поэтому в следующие несколько недель я писал его портрет.
Неужели тот самый? Сердце билось с такой силой, что это почти причиняло боль.
– Портрет и сейчас у вас? – спросила Стелла.
Он покачал головой.
– Понятия не имею, что с ним.
– Вы написали Джанго на кухне, у плиты?
– Хотел, но у меня не получилось. На кухне он был ураганом, и я не смог уловить эту энергию. Тогда я вспомнил про рынок, Марше д’Алигр, и это показалось мне правильным решением. Там были его джунгли, и он через них пробирался.
– Кажется, вашу картину купила Селия, – сказала Стелла. – Она висела на стене нашей гостиной. И я с ней разговаривала.
Ричард улыбнулся.
– Это меня радует. Этот портрет помог мне избавиться от навязчивых мыслей о Джанго. Кстати, я слышал, что они помирились. Точно не знаю, но он любил надрыв и страсти, а Селия была по этой части мастерицей. В чем-то они были похожи: он молодой и легкомысленный, а она никогда не казалась человеком, на которого можно положиться.
– Она никогда не казалась вам… – повторила Стелла. – Вы хотите сказать, что потом еще виделись с ней?
Олни пожал плечами.
– Время от времени она приезжала в Париж. У нас были общие друзья. Но Селия так и не простила мне ту ночь. А если бы и простила, мы не стали бы друзьями, не могли. Я ведь не такой, как она.
Стелла снова не поняла.
– Что вы имеете в виду?
Глядя вдаль, он подбирал нужные слова.
– Она же не просто так завела любовника, который не говорил на ее языке. На то была причина. Она была альфа-самкой. Предпочитала слабых женщин, а мужчин – тихих или богатых. А лучше и то и другое.
Стелла подумала о приспешницах. И вспомнила Мортимера.
– Но по времени все сходится. Он мог быть твоим отцом. В конце концов, картину-то она купила. Хоть что-то она тебе о нем рассказывала?
– Она всегда говорила только одно – что встретила моего отца в баре.
– «У Тито» – бар, не больше. Так что это возможно.
Чувство облегчения испарилось, сменившись внезапным желанием узнать больше.
– А вы можете еще что-то рассказать о Джанго? Как его фамилия?
– Если я когда-то ее и знал, то сейчас точно не вспомню.
– Должны же вы хоть что-то знать! – Стеллу охватило отчаяние.
– Ходили слухи – давно, несколько лет назад, – что Джанго работает у того молодого шефа в казино в Энгиен-ле-Бен. Это похоже на правду. Блюда молодого Пассара напомнили мне то, что готовил Джанго. Они вполне могли сработаться.
– Ален Пассар? – впервые подал голос Жюль. – Я слышал о нем. Говорят, у него интересное заведение.
– Так и есть. – Олни дернул носом, словно вспомнив давние ароматы. – Я был как-то раз в ресторане Пассара; первым делом нам подали ломтики сырого гребешка с икрой сверху. Это напомнило мне шок, который я испытал много лет назад, когда Джанго кормил нас сырой рыбой. А потом был изумительный Saint-Pierre[75]. Пассар снял с него кожу, обернул рыбину сотнями лавровых листьев, а потом снова покрыл кожей и готовил на пару, пока она не впитала все ароматы приправы. Этот человек любит травы и как только их не использует! Способы у него самые невероятные. Это тоже напомнило мне о Джанго. Еще там была зобная железа, жирненькая такая, ее готовили на шомполе с розмарином до тех пор, пока мясо не превратилось в облако с нежным ароматом. А салат состоял из крохотных травок – и все разные. Просто и чудесно.
Стелла мысленно пробовала все, что он описывал.
– А десерт? – спросил Жюль. – Тоже что-то интересное?
У Олни заблестели глаза.
– Это был помидор!
– Помидор?
– Да. Фаршированный à la vanille[76].
– Где находится Энгиен-ле-Бен? – поинтересовалась Стелла.
– Недалеко от Парижа. В Аржантейе.
– На твоем месте я бы… – Олни неловко похлопал Стеллу по руке, этот жест явно смутил его самого. – Джанго был бродягой, скитальцем. Его могло занести куда угодно, в любой уголок мира. И это, в конце концов, всего лишь слух.
И снова оно, это чувство облегчения. Она прекрасно обходится без отца. И не нужно ей с ним знакомиться. Но следом зазвучал другой голосок, утверждавший, что она трусиха, выбирающая легкий путь. А Викторина сдалась бы? Или Роза? То, что они сделали, требовало гораздо большей смелости.
– Но, – услышала Стелла собственный голос, – он, возможно, мой отец. Разве не стоит хотя бы попытаться?
Олни посмотрел на нее очень серьезно.
– Джанго был любовником твоей матери, но, разумеется, не единственным. И даже если он твой отец… – Некоторое время Олни молчал, и никто не решался нарушить тишину. Наконец, он продолжил: – Я скажу тебе так. Джанго был талантлив. И красив. Он был самым умопомрачительным парнем из всех, кого я встречал. Но он не из тех, кто подолгу задерживается на одном месте. Выследить такого может быть сложнее, чем ты думаешь. Не хочу, чтобы ты обольщалась.
Стелла обернулась к Жюлю – что он скажет. Но он лишь еле заметно покачал головой. Решать предстояло ей самой.
Олни снова похлопал ее по руке. Потом вдруг вскочил и скрылся в подвале. Вернулся, держа в руках пыльную бутылку коньяка, плеснул в стаканы янтарной жидкости и поднял свой.
– К чертям прошлое. – Выпив залпом, Ричард бросил стакан через левое плечо. Тот упал на пол и разбился с утешительным звоном.