На другой день с утра они отправились в «Отель Субиз», где обнаружили того же самого полицейского. Увидев их, он, казалось, не удивился.

– Ну что, пришли посмотреть Салон принцессы? – обратился он к Люси.

– Не совсем. – Девочка задумчиво вздохнула. – Но хотелось бы.

– Самое красивое место во всей Франции, – торжественно сказал полицейский.

Люси и Стелла переглянулись.

– Пожалуйста. – Девочка состроила умоляющую рожицу.

– Пойдемте со мной.

Полицейский провел их в овальную комнату, где резвились херувимы, сияли зеркала и сверкала позолота на дереве. Невероятные интерьеры в стиле рококо освещали десятки хрустальных люстр.

Только во Франции, думала Стелла, национальные архивы могут поместить в сказочный дворец.

В самом архиве они обнаружили вполне прозаичного чиновника, от которого веяло спокойствием и деловитостью. Стелле показалось, что он чувствует необходимость уравновесить избыток рококо вокруг.

– Vous cherchez le certificat de décès de Victorine Meurant?[57] – уточнил он. – Это ваша родственница?

– Она моя прабабушка, – пропищала Люси.

– Понятно. И в каком году она умерла?

– Именно это мы и пытаемся выяснить.

– У нас здесь записи только с 1916 года.

У Стеллы вытянулось лицо.

– Я не уверена, что она прожила так долго. И все же это возможно: она родилась в 1844 году. Вы можете как-нибудь проверить?

Архивист кивнул, нацарапал на листке бумаги имя Викторины, предварительно уточнив, как оно правильно пишется, записал дату ее рождения и скрылся за дверью.

– Et voilà. – Он вернулся довольно быстро. – Я нашел свидетельство. У тебя прекрасные гены. – Он одарил Люси дружеской улыбкой. – Твоя бабушка скончалась 17 марта 1927 года.

– Это сколько же ей было? – заинтересовалась Люси.

Стелла быстро подсчитала в уме.

– Восемьдесят три года. – От восторга у нее заколотилось сердце.

«Получи, Мане! – мысленно воскликнула она. – Ты умер от сифилиса в пятьдесят один, а она пережила тебя на тридцать с лишним лет».

Стелла посмотрела на служащего:

– Вряд ли вы сможете сказать, где она умерла?

– В деревушке под названием Коломб.

Стелла расстроилась.

– Получается, не в Париже?

Клерк почувствовал ее разочарование.

– Это совсем близко. Пригород.

– А точный адрес у вас есть?

Служащий смерил ее долгим неодобрительным взглядом, как будто она потеряла предка из-за беспечности.

– Эту информацию, мадам, я не могу вам сообщить, – сухо ответил он. – Для этого вам придется обратиться в мэрию деревни Коломб.

– Как туда добраться?

Мужчина только пожал плечами, очень красноречиво дав понять, что указание маршрута к ратуше за пределами города не входит в его должностные обязанности.

– Мой папа узнает, – уверенно заявила Люси.

На обратном пути Стелла заметила, что Люси замедляет шаг у каждой блинной, осматривает витрину каждой сырной лавки и принюхивается, когда они проходят мимо пекарни. Ребенок явно проголодался. Когда они поравнялись с длинной очередью, тянувшейся по улице Розье, девочка остановилась и уставилась на скромный магазин, за дверью которого скрывалась очередь.

– «L’As du Fallafel», – прочитала она непонятные слова. – Ты не знаешь, что это значит?

Стелла помотала головой.

– Давай зайдем и узнаем. – В конце концов, им было что отметить.

В магазине продавались теплые круглые мешочки из тонкого хлеба, наполненные удивительным сочетанием текстур и вкусов: горячие оладьи из нута, прохладный хрустящий салат, нежные жареные баклажаны, терпкий соус, покалывающий язык, и немного жидкого огня. Ароматы ошеломили Стеллу, напомнив американские горки, на которых то взлетаешь вверх, то падаешь вниз.

– Похоже на рожок с мороженым, только с горячим и острым, – вынесла вердикт Люси. По щеке у нее тек соус.

В книжный магазин обе вернулись, перемазанные соусом и пахнущие специями.

– Вижу, ты обнаружила мою любимую забегаловку, – заметил, принюхавшись, Дэниел.

– Мы празднуем, – сказала Стелла.

– Сегодня большой день, – добавила Люси. – Мы нашли свидетельство о смерти Викторины! И знаешь что? Она дожила до глубокой старости!

– Вот и верь всем этим мужчинам, которые утверждали, что она спилась и рано умерла. Она жила в Париже?

– В пригороде. Коломб. Уже завтра мы сможем увидеть, где она провела последние годы.

– А потом что?

– Если мы сможем узнать адрес, то постучимся в дверь. Она умерла сравнительно недавно, и не исключено, что ее родные все еще живут там. У них могли сохраниться ее картины. Стоит попытать счастья.

Дэниел хлопнул себя ладонью по лбу.

– Совсем забыл. Тебе утром пришла телеграмма. Я положил ее в кассу. – Когда Стелла пошла за телеграммой, он направился следом. – Надеюсь, ничего ужасного.

«Оставайтесь там, сколько потребуется, – гласило послание мисс Шрифт. – Привет Джорджу Уитмену».

Утром в электричке, изучая карту, Стелла и Люси обнаружили, что к северу от Парижа Сена вела себя весьма легкомысленно, извиваясь и петляя в разные стороны. Одна из таких петель окружала городок Коломб, отрезая его от столицы. В начале века, подумала Стелла, этот городок, наверное, казался отдаленной деревней.

Выйдя на станции, Стелла отметила, что Коломб и сейчас сохранил колорит и своеобразие. Они сели в старый автобус, который неторопливо ползал по городу, и вышли у мэрии. Спустя всего несколько минут приветливый сотрудник сообщил им нужный адрес и даже нарисовал схему.

– Это совсем близко, – приговаривал он, – десять минут пешком.

Они прогулялись по чистым улицам с тщательно ухоженными домами и вскоре оказались у аккуратного белого коттеджа за забором из штакетника и нарядным цветочным садиком. На табличке на воротах синими буквами было написано: «Бонне». У Стеллы перехватило дыхание, ей вдруг стало страшно: очень уж стремительно все происходило.

– Мне опять сказать, что Викторина была моей прабабушкой? – спросила Люси.

– Нет, что ты! Если это ее родственники, они сразу поймут, что мы их обманываем. Я считаю, пора сказать правду. Или что-то близкое к ней. Просто скажи, что я иностранная студентка и пишу работу о Викторине и мы думаем, она могла здесь жить. Может, они что-то о ней знают?

Они прошли по подъездной дорожке и постучали в дверь. Внутри раздалось тявканье, а когда дверь открылась, наружу вылетел маленький черно-белый вихрь и стал возбужденно кружить вокруг гостей. Следом за собакой показалась пухлая седовласая женщина; ее круглое лицо было слегка припорошено мукой.

– Oui?

– Мадам Бонне? – вежливо спросила Люси.

Женщина кивнула, и Люси затараторила по-французски. Стелла наблюдала, как лицо женщины становится все более оживленным – наконец, она открыла дверь пошире и пригласила их внутрь.

В опрятном доме восхитительно пахло маслом и сдобой. В залитой солнцем гостиной на одном маленьком столике стояла ваза с цветами, а на другом – ваза с фруктами. Настоящий дом сказочной бабушки, подумала Стелла. Она почувствовала, что тревога отступает.

Пока Люси говорила, мадам Бонне кивала. У Стеллы, пытавшейся уловить суть разговора, создалось впечатление, что женщина знает о Викторине. Однако через несколько минут она исчезла на кухне и вернулась с пакетиком. Она вручила его Люси, а затем, к сильному разочарованию Стеллы, повела их к выходу.

– О чем вы говорили? – Стелле показалось, что ее изгнали из рая. Она с грустью обернулась на закрытую дверь.

– Мадам Бонне сказала, что ее родители переехали сюда в 1930 году.

У Стеллы все оборвалось внутри.

– То есть Викторину они не знали. Она к тому времени уже умерла. – Девушка чувствовала себя опустошенной, побежденной. А ведь они подобрались так близко… Стелла тоскливо вздохнула. Что теперь делать?

– Но она сказала, что ее мама еще жива и она спросит, слышала ли та что-нибудь о Викторине.

Ну, хоть какая-то надежда. Пусть и маленькая.

– Проблема в том… – Люси засунула руку в пакет, вытащила печенье и протянула Стелле. Оно было еще теплым. Девочка продолжила: – Что ее maman очень старенькая и живет в деревне. Но мадам Бонне собирается к ней в гости в следующие выходные и спросит, помнит она что-нибудь. Нам она сказала прийти через две недели.

Стелла вздохнула, чувствуя, что вновь теряет надежду.

– Можно, конечно. Но ждать долго, а пока, думаю, нам нужен новый план. Давай навестим мадемуазель Дюзень и выясним, нет ли у нее новостей от коллег из Нью-Йорка.

* * *

По дороге в Париж они почти не разговаривали, усталые и разочарованные. Но в Отделе эстампов библиотекарь встретила их так тепло, что настроение сразу улучшилось. Из живописного зала она повела их в небольшую комнатку для переговоров.

– Мне пришел ответ из библиотеки Моргана. – Мадемуазель открыла папку, достала ксерокопию какого-то документа и ткнула в строку. – Мане действительно упомянул Викторину в своей маленькой carnet[58]. Хотя, – добавила она с легким раздражением, – он неправильно написал ее имя. – Женщина фыркнула. – Типично! Зато записал ее адрес, и это нам кое-что дает. В то время, когда он писал «Олимпию», его натурщица жила на улице Мэтр-Альбер, 17.

Стелла заметила и оценила, что мадемуазель Дюзень говорит очень медленно, чтобы ей легче было понять.

– Я знаю эту улицу! – воскликнула Люси. – Она рядом с папиным книжным магазином.

– Сейчас это хороший район. – Библиотекарь улыбнулась девочке. – Но когда там жила Викторина… – Она запнулась. – Достаточно сказать, что до 1844 года эта улица называлась rue Perdue, Затерянной улочкой. Эти места описал Гюисманс… – Она протянула Стелле ксерокопии нескольких страниц и указала на Люси. – Disons que ce n’est pas un endroit pour les enfants[59]. Возможно, вы сможете найти кого-то, кто вам это переведет.

– Там было еще хуже, чем в квартале, где она родилась? – спросила Стелла.

– Вы даже не представляете. Намного хуже. Гнусное, ужасное место. Еще я нашла, – она порылась в бумагах, – описание Викторины, сделанное в то время, когда «Олимпия» Мане была подарена государству – то есть в конце века.

Она уставилась на страницу.

– Это тоже не для ребенка, – вздохнув, мадемуазель повернулась к Люси и снова заговорила.

– Она говорит, – перевела Люси, – что картины Викторины были на той большой художественной выставке…

– Салоне?

Люси кивнула:

– Шесть раз. И в первый раз, в 1876 году, там была картина, на которой она нарисовала сама себя.

– Автопортрет?

– И вот его, – мадемуазель Дюзень перешла на английский, чтобы подчеркнуть важность своих слов, – именно его вы должны найти! Подумайте, как много это откроет!

До этого момента Стелле даже в голову не приходило, что Викторина могла написать себя. Теперь дело принимало иной оборот. Раньше она надеялась найти картину – любую картину – просто для того, чтобы исправить и уточнить архивные записи и восстановить достоинство Викторины. Но автопортрет – совсем другое дело. Он расскажет, какой видела себя эта женщина – та, которую множество мужчин изображали очень по-разному.

В 1876 году Викторина была зрелой женщиной. Стелла попыталась представить, как она могла изобразить себя. Сидящей? Или стоя? В интерьере или на природе? Во что она была одета? Была ли похожа на юную Олимпию? Занимаясь поисками Викторины, она рисовала в воображении сильную женщину, победительницу, преодолевшую все трудности. Но что, если Стелла ошибается? Что, если на портрете Викторина изможденная, затравленная, испуганная? Впервые Стелле пришло в голову, что ей может не понравиться то, что она найдет.

Утро было долгим. Люси совсем вымоталась. Она потянула Стеллу за руку.

– Я есть хочу. Давай сходим за мороженым? В Бертильон – это чуть-чуть в стороне.

Дождавшись, пока Люси уснет, Стелла попросила Дэниела перевести принесенные из библиотеки страницы. Они сели в Музыкальной комнате, и Дэниел, начав читать Гюисманса, тихо присвистнул.

– Неудивительно, что библиотекарь не хотела, чтобы Люси это услышала. По его описанию, Сен-Северин – мерзкий район! Правда, он говорит, что все улицы в округе плохие, но самая отвратительная – Мэтр-Альбер. Там, как он пишет, жили «самые бедные из бедняков».

– Почитай мне, – поторопила Стелла.

«Там, в гостинице д’Аверон, которая видна от угла площади, за первую ночь берут всего шестьдесят сантимов, а за последующие – тридцать.

Но надо видеть эти «номера», чтобы представить весь ужас подобных убежищ. В некоторых из этих тесных, душных комнатушек на полу валяется до четырнадцати тюфяков. Постели заражены сифилисом, простыни гнилые, ведро вместо писсуара, ни стула, ни стола, ни мыла, ни полотенца. Ключ следовало оставлять в двери на случай, если нагрянет полиция. Весь квартал был мрачным и зловонным, но самые бедные из бедняков жили на улице Мэтр-Альбер».

* * *

– Бедная Викторина! Ей было всего семнадцать.

Он взял другую отксерокопированную страницу, с газетной статьей, опубликованной в 1890 году, когда картина была представлена публике.

«Не подлежит сомнению, что кампанию по сбору денег на ее приобретение возглавил Клод Моне», – прочитал Дэниел. – Отвратительная манера изложения, витиевато и довольно глупо. Но суть в том, что моделью для Олимпии была проститутка, жившая в «ужаснейших трущобах». В конце автор заявляет, что она «сбилась с пути истинного и обречена на нищету и больницу».

«Что, если я ошибаюсь? – Стелла задумалась. – Что, если реальность была именно такой?» Но тут она вспомнила вранье Лотрека и взяла себя в руки.

– Скорее всего, он вообще ничего о ней не знал.

– Конечно, он ошибался! Судя по тому, что ты узнала, Викторина стремилась стать художницей, даже выставлялась в Салоне. Мне кажется, это совсем не похоже на нищету и позор.

– Может, этот тип был из моралистов, считающих, что любая женщина, если она сняла с себя одежду, шлюха. А ты представь, что она должна была почувствовать, прочитав такое в газете! Ужасно унизительно. Но…

– Что? – спросил Дэниел.

– Квартал, кажется, и правда был ужасным. – Стелла даже вздрогнула, она надеялась на лучшее и не ожидала, что Викторине так доставалось. – Почему она там жила? Возможно, действительно была проституткой.

– А может, поселилась в самом дешевом месте Парижа, чтобы накопить на краски.

Дэниел был из тех, для кого стакан наполовину полон, – и Стелле это в нем нравилось.

– Ты прав. Я должна найти этот автопортрет! Для Мане она была куртизанкой, цыганкой, тореадором… Портрет – единственный способ узнать, какой она сама себя видела.

Хоть Стелла и не владела кистью и красками, все же она задумалась на миг, какой хотела бы изобразить себя.