Первые несколько дней в роли перекати-поля Стелла просыпалась в ужасе: отсутствие четкого плана по-прежнему вызывало у нее тревогу. Мысль, что это временно, помогала. Это ненадолго. «Ерунда, – убеждала себя она, – я, конечно, смогу провести неделю в хаосе магазина и не сойти с ума».

К ее удивлению, с каждым днем становилось легче. Стелла обнаружила, что здесь чувствует себя в безопасности; то, что другие люди рядом, ободряло. Если она не уходила с утра в библиотеку, то валялась на диванчике в своей уютной, заставленной книгами нише, лениво пролистывая один томик за другим. Она читала стихи, биографии, художественную прозу. Это могло тянуться часами, а потом она вставала и сворачивала спальник, мысленно благодаря мистера Ракофф за то, что оставил его. Бывало, какой-нибудь покупатель отдергивал занавеску и, увидев Стеллу, сконфуженно ретировался. Через несколько дней это ее уже не смущало. Скорее позволяло испытать пьянящее чувство приобщенности. Несмотря на все свои сомнения, Стелла ощущала, что медленно, но верно превращается в перекати-поле, и к концу недели настолько привыкла к жизни в магазине, что решила отказаться от номера в гостинице «Нотр-Дам». Каждое утро она проводила инвентаризацию своих пожитков: одна зубная щетка, одна щетка для волос, две пары джинсов, две белые блузки, один синий свитер, твидовый пиджак, два бюстгальтера, пять пар трусов, пять пар носков и пара кедов. И подолгу разглядывала свою единственную ценность – билет на самолет до Нью-Йорка, – раздумывая, когда же соберется им воспользоваться.

Сегодня Стелла рано выбралась из своего гнезда, чувствуя потребность в чашке кофе. Она приплелась в комнату «Грустная устрица», где рядом с номером «Пари ревью» обнаружила брошенную кружку кофе с молоком. Засомневалась было – кружка полупустая, с размазанным следом помады, да и кофе почти остыл, – но потом с удовольствием допила, смакуя теплую молочную сладость. Затем отправилась в библиотеку.

Поначалу грозная библиотекарша упорно делала вид, что не понимает французского Стеллы, как та ни старалась. На четвертый день мадемуазель Дюзень все-таки снизошла до того, чтобы поинтересоваться, зачем Стелла роется в документах давно умерших импрессионистов.

– Меня интересуют не они. – Стелла гордилась тем, что способна передать эту мысль по-французски. – Я ищу информацию о натурщице, которая им позировала. Вы знаете «Олимпию» Мане?

– Bien sûr, – холодно ответила библиотекарь, явно оскорбленная. – Разумеется.

– Но знаете ли вы, – настойчиво продолжала Стелла, – что модель и сама была живописцем?

Женщина явно заинтересовалась.

– C’est vrai? – Она подалась вперед. – В самом деле?

– Да. – И Стелла поделилась своим последним открытием: – Вчера я узнала, что в 1903 году она была принята в La Société des artistes français[49].

– И где же можно увидеть ее картины?

Стелла покачала головой:

– Нигде. Все они потеряны. Мы с месье Делатуром надеемся их отыскать, но сначала нам нужно больше узнать об этой женщине. Кем она была? Насколько я могу судить, в этих книгах все – вранье.

Французское слово звучало намного лучше. Mensonge. Библиотекарь повторила его.

– Ложь?

– Все, что я прочитала, написано мужчинами; и они утверждают, что она ничего не добилась в жизни. В 1898 году Лотрек рассказывал, что она нищая и безнадежно спилась, но это полный абсурд, ведь спустя пять лет она стала членом Общества французских художников. Я думаю, что он – как и все прочие мужчины – не мог смириться с мыслью, что женщина из низших слоев общества сделает успешную карьеру и станет равной им.

Библиотекарь фыркнула.

– Typique![50] Известно, когда и где она родилась?

– Предположительно в середине 1840-х годов, скорее всего, в Париже.

Женщина посмотрела на нее насмешливо.

– Вы должны приложить больше усилий! Во Франции записи о рождении граждан ведутся с 1792 года, но, чтобы найти нужную запись, требуется гораздо больше информации. Можно подавать запросы, но это будет долго. Если вы действительно считаете, что она родилась в Париже, советую начать с поиска записей о крещении в приходских церквях. Вы хотя бы знаете, в каком округе она жила?

Стелла сокрушенно покачала головой.

– А чем занимался ее отец? – настаивала мадемуазель Дюзень.

– По всей вероятности, он был ремесленником.

– Ну вот, уже что-то! В те времена ремесленники жили в третьем округе. Я дам вам список церквей того прихода. Для начала вам следует их обойти.

Стелла пошла обратно долгим путем, через квартал Маре. Обходя Рыночную площадь, она пожалела о том, что старый рынок, который Золя назвал «чревом Парижа», превратился в новый, с иголочки торговый центр. Она утешилась, заглянув в окно «Au Pied de Cochon», старинного пивного ресторана, который славился своими свиными ножками. Какие они на вкус? В следующий раз, когда она пойдет к «Роберу и Луизе», нужно будет расспросить. Может, они даже приготовят ей такие же.

Позже, когда она рассказала Джорджу, что намерена искать документы о рождении Викторины, он предложил:

– Возьми с собой Люси. Пусть скажет, что вы пытаетесь найти ее прабабушку. Вот увидишь: против нее никто не сможет устоять. Но это терпит до завтра, а сейчас мне нужно, чтобы ты снова испекла коврижку. Все о ней спрашивают. Один тип сказал, что это лучшее, что он пробовал в жизни.

– Серьезно? – Стелла разрумянилась от гордости. До этого она никогда ни для кого не готовила, но неожиданно ей понравилось возиться на кухне Джорджа. Приятно было сжимать в руке кухонный нож и принюхиваться к наполнявшим воздух ароматам. – Сегодня вечером кто-то придет читать?

– Джон Эшбери. А этот парень знает толк в еде.

Стелла вспомнила, как в лавке специй Тайеба ей пришли в голову слова этого поэта.

– Он так тонко чувствует, – заметила она, – и пишет, как художник красками, который во всем чувствует цвет. Надо приготовить для него что-нибудь пикантное и интересное. – В памяти возникло благоухание шафрана, и она представила, как добавляет в тесто имбирь, возможно, немного карри… – Я попробую испечь совершенно новую коврижку, – заявила Стелла, вспомнив, как аккуратно и самозабвенно готовил Болдуин, наслаждаясь свиданием с кухней. Она с нетерпением ждала вечера.

– А, отлично. – Как водится, Патрик чудесным образом возник рядом, стоило заговорить о еде. – Хорошо бы горячая коврижка уже ждала, когда я вернусь из хаммама. – Он ослепительно улыбнулся Рейчел. – Не хочешь присоединиться?

Довольная Рейчел порозовела. Потом повернулась к Люси.

– Не хочешь помочь Стелле печь? – с надеждой спросила она.

Они отошли от базового рецепта простой имбирной коврижки, добавляя новые ингредиенты, и тщательно обсуждали каждый из них, прежде чем подмешать в тесто.

После долгих раздумий они добавили яблоки и апельсиновую цедру, но решили отказаться от шафрана – он слишком нежен, имбирь его перебьет. Однако Стелла не могла выбросить шафран из головы, и в конце концов они приготовили глазурь из сахара с шафраном и ванилью, чтобы полить ею пирог, достав его из духовки. А ведь готовить, думала Стелла, даже веселее и интереснее, чем есть.

– Эшбери это понравится! – воскликнул Дэниел. Он был так взбудоражен предстоящей встречей с поэтом, что начал цитировать его стихи, пока расставлял стулья. – Ты знала, – спросил он Стеллу, – что он единственный из поэтов получил Пулитцеровскую премию, Национальную книжную премию и Премию книжного критика в одном и том же году?

– Да, я знаю, – ответила Стелла.

– Конечно, еще бы ты не знала! Он сродни тебе – тоже интересуется искусством. Читала «Автопортрет в выпуклом зеркале»?

– Да, – отозвалась она. – На самом деле, один раз я смотрела на Олимпию, пытаясь найти какие-то подсказки, и вдруг вспомнила строки из этого стихотворения:

– …что на портрет невозможно долго смотреть»[51], – закончил строчку Дэниел.

Помещение быстро заполнилось людьми: Эшбери был популярен, к тому же в пятидесятые он жил в Париже. Когда он вошел размашистым шагом – точно в назначенное время, – многие приветствовали его, вскакивая с мест. Стелла стояла и смотрела: перед ней был худощавый красивый мужчина с точеным лицом, непослушными волосами и большими, аккуратно подстриженными усами. Повернувшись, он оглядел собравшихся взглядом настолько проницательным, что было понятно: от него не ускользает ни одна деталь. А кроме того, подумала Стелла, он прекрасно осознает, насколько привлекателен.

Стоило Эшбери заговорить, как в комнате наступила полная тишина. Настолько он был хорош. Слушая, Стелла думала: хоть он и пишет о живописи, его слова подобны музыке; каждое из них преображает слово, идущее следом, а иногда даже предыдущее. Она кожей чувствовала, как перекликаются и меняются слова.

Закончив, Эшбери присел рядом со Стеллой, в то время как Патрик, вскочив на ноги, начал декламировать свои стихи.

– Очередной ирландец, – прошептал Эшбери, – воображающий себя пророком. – Стоило Патрику сделать паузу, как он начал громко хлопать. – Почему бы нам не послушать еще кого-нибудь? – Он уставился на Дэниела. – Я бы послушал, над чем вы работаете.

– Это недостойно вас, – смущенно возразил Дэниел.

– Ну пожалуйста, – настаивал Эшбери, – мне интересно. Прочтите нам что-нибудь.

Уговаривать пришлось долго, но, наконец, Дэниел очень неохотно отошел в угол, где лежал его рюкзак, и вернулся с блокнотом. Когда он начал, у него дрогнул голос, но Дэниел продолжал читать и вскоре, казалось, забыл о присутствующих.

– Это начало биографии, которую мы все должны написать по настоянию мистера Уитмена. Я назвал ее «Возвращение домой». – Слова были простыми, без прикрас, но настолько искренними, настоящими, что все с раскрытыми ртами слушали рассказ об одиноком парнишке, испуганном и бездомном, прибившемся к этому магазину. Дэниел читал о детстве, наполненном страхом, голодом и нищетой.

– Но здесь, среди книг, – закончил он, – я нашел все, и больше не буду испытывать нужду.

Когда он смолк, долго стояла тишина. Затем Джон Эшбери встал и начал аплодировать. Когда захлопали все, Дэниел залился краской.

– Это еще не окончено, – пробормотал он, опустив глаза.

– И не будет окончено, – сказал Эшбери, – пока ваше время здесь не подойдет к концу. Но когда это случится, я очень надеюсь, что вы пришлете мне экземпляр. Вы поэт.

– Мне было так стыдно, когда голос сорвался, – признался Дэниел Стелле, когда все разошлись, а они складывали стулья и убирали бокалы. – Не знал куда деваться.

– Это пустяки, – возразила она. – То, что ты написал… это прекрасно. Я никогда не умела выразить очень похожие вещи, а ты… как будто мои мысли прочитал.

«Это правда», – думала Стелла, вытряхивая пепельницы. Могла ли она представить, что ей придется по душе такая жизнь? Ведь все это совершенно не в ее характере. Ей вспомнились сетования Селии, постоянно сравнивавшей дочь с монахиней. Стелла считала, что мать права, и только теперь увидела, что та понятия не имела, как обстоит дело. Жизнь перекати-поля, пусть и поневоле, помогла Стелле понять, что значит потерять себя, чтобы стать частью общности.

– Сначала, – рассказывала она Дэниелу, – мне было страшно, но теперь эта жизнь буквально опьяняет. Я отдаюсь этому ощущению, забывая о страхах. Но опасаюсь: что станет со мной, когда эйфория пройдет?

– У меня не прошла, – ответил он. – По крайней мере, пока. Дома, в своей семье я всегда чувствовал себя чужаком, будто не родным. И только попав сюда, я словно нашел ту самую семью, которая должна была быть у меня.

– Что ты имеешь в виду? – Стелла имела о семье очень смутное представление.

– Джордж в некотором смысле идеален: странный, требовательный, непредсказуемый, но бесконечно щедрый и такой оптимист. Патрик эгоцентричный, но зато забавный, а Рейчел все схватывает на лету, так что рядом с ней ничего не страшно. Есть уверенность, что под ее присмотром ничего ужасного не случится. А потом появилась ты и… – Он запнулся.

– Ну? – подбодрила Стелла.

– Ты как будто оказалась недостающим звеном.

Стелла почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Правда?

– О да. Люси это сразу увидела. По-моему, ты старше меня, но я воспринимаю тебя как младшую сестренку, которую всегда хотел. Я чувствую себя защитником, желаю тебе добра. Хочу, чтобы ты нашла картины Викторины. И… – Он снова замолчал, поколебался, но затем продолжил: – Может, тебе стоит поговорить с Ричардом Олни о мужике, с которым у твоей матери был роман? Я знаю, что ты не можешь решиться, но когда-нибудь, возможно, пожалеешь, что не воспользовалась таким шансом.

Он поднял на нее глаза, увеличенные стеклами очков.

– Ничего, что я тебе это говорю?

– Неделю назад я бы возмутилась. Но сейчас… – Стелла помедлила мгновение, а потом сама себя удивила, поцеловав его в щеку. – Я это обдумаю.