В детстве Стелла мечтала, что однажды отец приедет верхом на коне, поднимется к окну по лестнице и украдет ее у Селии. Это было очень давно, но сейчас мечта вернулась и прошлась по ее сну в белом поварском колпаке. Она проснулась недовольная собой: поздновато уже верить в сказки. Кем бы ни оказался ее отец, ясно, что он одновременно разочарует ее и сам будет разочарован. Лучше и спокойнее не знать.

Оглядывая заставленную книгами кабинку, в которой провела ночь, Стелла твердо решила, что сегодня все будет по-другому: она не позволит Джорджу отвлекать себя поручениями. Она найдет номер в гостинице и приступит к поискам Викторины. Спустившись из своего «гнезда», она пошла в тесную ванную, почистила зубы и провела пальцами по волосам в безуспешной попытке их расчесать. Умывшись, Стелла вышла в магазин в поисках кофе.

В Музыкальной комнате она обнаружила Дэниела.

– Вот, специально для тебя приготовил. – Он протянул ей кружку теплого кофе с молоком. – Подумал, что ты можешь захотеть кофе. Вчера вечером тебе туговато пришлось, Джордж понятия не имеет о границах.

Стелла взяла кружку с благодарностью.

– Ты что-нибудь знаешь о Ричарде Олни? – спросила она.

– Никогда о нем не слышал, – пожал плечами Дэниел. – Спроси Рейчел. Она, похоже, знает все на свете.

Рейчел наводила порядок на полках с поэзией.

– Он пишет книги по кулинарии, – сообщила она Стелле. – Приехал в Париж в пятидесятых, чтобы стать художником, а закончил как Джулия Чайлд. Хотя, – поспешно добавила она, – он и живописью явно занимается. – Подойдя к секции кулинарных книг, Рейчел выудила томик под названием «Простая французская еда». – Он пурист. Это все в основном о качестве продуктов.

Взяв книгу, Стелла полистала ее и вернула на полку. Не все сразу. Сначала нужно разгадать другой секрет. Вот найду работы Викторины, пообещала она себе, тогда и решу, хочу ли взглянуть на таинственного повара, который может оказаться моим отцом. У нее есть план, и она будет его придерживаться.

– Кстати, это тебе. – Порывшись в кармане, Рейчел вынула конверт.

– Мне? – Стелла была озадачена.

– Его принес шофер Жюля – Поль, кажется? Он заглянул в твою гостиницу, а когда ему сказали, что ты выехала, решил занести это сюда.

В конверте оказались два листа бумаги. На одном была нацарапана записка от Жюля. «В Отдел эстампов Национальной библиотеки допускают только научных сотрудников. Чтобы пройти, вам потребуется рекомендательное письмо. Это должно помочь». Она развернула второй лист – деловое письмо на плотном бланке, где ее представляли как иностранную студентку, выполняющую для Жюля исследование. Убрав конверт, она расспросила Дэниела, как добраться до библиотеки.

– А теперь иди, – подтолкнул он ее к двери, – пока тебя не поймал Джордж и не надавал новых срочных заданий.

Выйдя из магазина, Стелла пошла вдоль реки, миновала Новый мост и пересекла мощеный двор Лувра. Ночью прошел дождь, и воздух был чистым и прозрачным, а небо покрывали редкие облака. Неторопливо идя по улице Ришелье и чудесному саду Пале-Рояль, она думала, насколько это приятнее ее ежедневной пробежки по замусоренным улицам Нью-Йорка. Она послушала, как плещется вода в красивом фонтане на площади Луве, а увидев, наконец, пункт назначения, ахнула от неожиданности. Отдел эстампов располагался в историческом здании – построенное в семнадцатом веке, оно было больше похоже на дворец, чем на библиотеку.

Войдя, она подошла к охраннику и, заикаясь от неуверенности, на ломаном французском объяснила цель своего прихода. Он молча показал на конторку в другом конце холла.

– Vos papiers[46]. – Сидящий за столом мужчина в очках протянул руку.

Стелла передала письмо и затаила дыхание, когда библиотекарь начал его читать.

– Ах. – Он испустил долгий, почти благоговейный вздох. – Vous travaillez avec M. Delatour. Très bien[47]. – Вручив ей пропуск, он указал на вход в Зал Лабруста.

Слегка ошеломленная – все получилось так легко, – Стелла подошла к двери и замерла, глядя по сторонам. Она никогда не видела такой красоты. Огромное, просторное помещение с высоким куполообразным потолком и заставленными книгами стенами. По всему залу в несколько рядов стояли длинные столы со старомодными лампами, вокруг царила удивительная, какая-то музыкальная тишина. Стелла подумала, что не отказалась бы переехать из магазина сюда.

Она подошла к справочному столу и была направлена к высокой, худощавой женщине с короткими седыми волосами, которые торчали так, будто их покромсали садовыми ножницами.

«Мадемуазель Дюзень» было написано на пристегнутой к ее рубашке бирке. Слушая сбивчивый рассказ Стеллы (отрепетированный с Дэниелом), она недовольно хмурилась, не скрывая неприязни к американцам. С ледяным презрением она указала Стелле на то, что поданная ею заявка заполнена не по форме. Пришлось заполнять заявку еще три раза, и только тогда она соизволила выдать Стелле старинную биографию Тулуз-Лотрека.

Однако дело того стоило. У Стеллы вырвался вздох облегчения, когда она нашла упоминание о Викторине. По уверениям биографа, Лотрек всегда представлял ее как «моя Олимпия».

Она листала пожелтевшие страницы в надежде выудить крупицы информации о картинах самой Викторины. К своему большому огорчению, Стелла нашла лишь рассказ о том, как в 1898 году Лотрек, увязавшись за подругой, поднялся на чердак ветхого дома в парижском квартале с дурной репутацией. Там они обнаружили Викторину, мертвецки пьяную, валявшуюся на голом матрасе. Она была описана как одряхлевшая и совершенно разбитая потаскушка, впустую растратившая жизнь.

Может, она что-то неверно поняла? Стелла уткнулась в французско-английский словарь, тщательно перепроверила каждое слово. Да, потаскуха, шлюха или проститутка – перевод правильный. Тогда она произвела подсчет. «Олимпию» выставляли в 1865 году, и Викторина, позировавшая для картины, явно была почти подростком. Значит, в 1898 году ей было…

– Ну нет! – рассерженная настолько, что забыла, где находится, она выкрикнула это вслух и, захлопнув книгу, со стуком опустила ее на стол.

По комнате словно волна пробежала: все подняли головы. Стелла этого почти не заметила. Викторине не было и пятидесяти, когда Лотрек рассказывал о ней такое, – невозможно, чтобы к тому времени она превратилась в древнюю каргу. Неужели он все это просто выдумал?

– S’il vous plaît! – выскочив из-за стола, прошипела мадемуазель Дюзень, прижимая палец к губам. – Un peu de tenue![48] В библиотеке соблюдают тишину.

Сконфуженная Стелла схватила свой свитер и поспешно удалилась. Пропуск у нее теперь есть, и завтра она полистает Альфреда Стивенса. Может, бельгийский художник проявит к модели больше сочувствия. А пока нужно незамедлительно найти гостиницу.

Она снова вышла к реке и, неспешно прогуливаясь, побрела по правому берегу, любуясь нежной зеленью листвы. Перейдя реку у моста Менял, она прошла через причудливые стеклянные павильоны Цветочного рынка, вдыхая ароматный, насыщенный кислородом воздух. Как и очень многое в Париже, рынок существовал здесь, на этом самом месте, на протяжении чуть ли не двух столетий. Есть ли в мире еще город с цветочным рынком в самом центре? Стелла не заметила, как задумалась о своей жизни в Нью-Йорке. У такого очаровательного романтического рынка, как этот, рассуждала она, там нет шансов.

Наконец она пересекла мост и оказалась на самой узкой улице Парижа, улице Кота-Рыболова, а по ней направилась в самое сердце Латинского квартала. С железной решимостью она продвигалась сначала вперед по одной стороне улицы, потом назад по другой, методично обходя маленькие гостиницы в поисках номера.

Мест не было.

В отеле «Нотр-Дам» (ее восьмая попытка) администратор внимательно изучила журнал бронирования.

– У меня есть отличный номер, его освободят через неделю. Это подойдет?

Стелла вздохнула. Она вымоталась.

– Да, я беру. – Неделя сейчас казалась не таким уж долгим сроком. Не умрет же она, если проведет в книжном магазине еще несколько ночей. Но ей отчаянно нужна ванна.

– Сходи в хаммам, – предложила вечером Рейчел, когда Стелла пожаловалась, что ей очень не хватает горячей воды. – Там очень живописно. Все перекати-поле ходят в турецкие бани.

Стелла даже вздрогнула.

– Раздеваться при незнакомых людях? Не могу. Просто не могу.

Рейчел пожала плечами.

– Смотри сама. Но тогда тебе, наверное, лучше подстричь волосы, чтобы мыть голову под краном в раковине. Да и вообще, – она присмотрелась к лицу Стеллы, – тебе пошла бы короткая стрижка.

– Я пробуду здесь не так долго, – возразила Стелла.

– Не стригись. – Патрик оторвался от книг, которые расставлял по полкам. – Мне нравятся длинные волосы у женщин. А вот в хаммам сходи обязательно, рекомендую. Восхитительное место. Там я написал некоторые из своих лучших стихов.

– Даже не сомневаюсь, – хмыкнула Рейчел.

– Общественные бани, – поежилась Стелла, – это не для меня.

– Ой, да брось. – Патрик одарил ее обаятельной улыбкой. – Это Париж. Отведи душу.

– Оставь девушку в покое. – Джордж появился неожиданно, как он умел. – Никогда не понимал эту американскую одержимость мытьем и чистотой. – Он улыбнулся Стелле. – Накопала что-нибудь интересное о своей художнице? Как, говоришь, ее звали?

– Викторина-Луиза Мëран. – И Стелла рассказала о своем открытии. – Биограф Тулуз-Лотрека пишет, что она превратилась в раздавленную жизнью старую пьяницу, но я в это не верю. Думаю, Лотрек увидел то, что хотел увидеть. Завтра поищу воспоминания других художников, которым она позировала. Потом просмотрю архив Мане – интересно, что он говорил. Надеюсь, меня пустят в библиотеку.

– А что стряслось?

– Я не понравилась одной сотруднице.

– Это государственное учреждение, они не имеют права тебя не пускать. – Джордж смотрел на нее с любопытством. – Что же такого особенного в этой Викторине, чем она тебя так зацепила?

– Она старалась изо всех сил. Хотела стать художницей и преодолела невероятные трудности, чтобы добиться своего. А потом у нее это отобрали – только потому, что она была бедной, да еще и женщиной. Втоптали в грязь ее достижения, переписали историю ее жизни. В конечном итоге от нее ничего не осталось, кроме изображений, сделанных мужчинами. Это крайняя степень унижения. Я хочу вернуть ей ее историю. – И, вспомнив все способы, которыми Селия перекраивала на свой лад историю дочери, Стелла подняла глаза на Джорджа. – Звучит очень нелепо, да?

– Только не для меня. Одна потерянная душа ищет другую. Это ведь про всех нас, разве нет?