Стелла проснулась, не понимая, где находится. Но, открыв глаза, увидела занавески вокруг кровати, и на нее тут же нахлынули воспоминания о прошедшей ночи.

Она добралась до ванной. Из зеркала на нее взглянуло бледное и какое-то смазанное лицо – по нему как будто прошлись ластиком. Мылась она долго, в надежде, что это поможет собраться с мыслями и попытаться распланировать день. Но Стелла не знала, что ее ждет, и это наполняло душу привычным страхом.

Она сидела на кровати и покусывала ногти. Вот что бывает, когда срываешься с места и отправляешься неведомо куда с незнакомцами. Надо бы вернуться в Париж, но она даже не знает, как найти входную дверь. Да чтобы она еще хоть раз! Пытаясь успокоиться, Стелла представила свой гостиничный номер и мысленно повесила на стену календарь. Каждое утро к десяти она будет приходить в Национальную библиотеку. Найдет ближайшее кафе, где можно перекусить днем. К пяти будет возвращаться в гостиницу, чтобы отдохнуть перед ужином. Ну а ужинать она будет в ресторане «У Робера и Луизы». Вот и готов прекрасный и понятный план. Теперь дело за малым, ей нужно только вернуться в Париж.

Стелла оделась, и тут до нее дошло, что блузка выстирана, а джинсы тщательно отглажены. Она заправила постель, снова и снова разглаживая простыни, пока не добилась идеальной ровности – чтобы от ее пребывания не осталось и следа. Потом подошла к двери.

И выглянула в коридор. Там кто-то был! Приоткрыв дверь чуть шире, Стелла снова боязливо выглянула – и снова увидела молодую женщину в белом фартуке, которая стояла, вытянувшись в струнку. Светлые волосы, заплетенные в две косы и уложенные по бокам лица, придавали ей мирный вид, будто она сошла со старой голландской картины. Давно она тут стоит? И сколько сейчас времени?

– Идемте, пожалуйста. – И женщина пошла по коридору.

Стелла послушно устремилась следом, и каблуки их туфель зацокали по деревянному полу. Они шли долго, один коридор сменялся другим. Наконец они добрались до лестницы, намного более величественной и парадной, чем та, по которой Стелла спускалась ночью. Внизу они еще долго шли через захламленные комнаты, тесно уставленные мебелью. Парча, набивной ситец, турецкие ковры – перед Стеллой развернулся целый калейдоскоп фактур и красок. Ее проводница спешила, двигаясь с такой скоростью, что Стелла успевала лишь мельком взглянуть на темные старые портреты и плохо различимые пейзажи на стенах.

Остановившись перед большой деревянной дверью, женщина толкнула ее и жестом пригласила Стеллу войти. Стелла сделала два шага, подняла взгляд и резко остановилась.

* * *

Столовая, казалось, принадлежала какому-то другому дому. Строгая, как в монастыре, она была вся – чистые линии и твердые поверхности. Белые, совершенно голые стены, а посередине – стол, вырубленный из цельной доски громадного дерева. Одна стена была снизу доверху стеклянной. Огромная желтая ветвь форзиции в углу, казалось, собрала на себя весь свет в комнате и отбрасывала его на парящие изгибы белого мрамора стоящей перед ней скульптуры. Стелла подошла и не задумываясь провела рукой по гладкому камню.

– Я тоже никогда не могу удержаться, чтобы этого не сделать.

Очарованная комнатой и скульптурой, Стелла не заметила его и только теперь увидела, что старик сидит в дальнем конце стола.

Жюль продолжил:

– Вскоре после войны – пожалуй, это было году в 1923-м – я зашел в студию Бранкузи, и там было это. Мне казалось, что я никогда не видел ничего более прекрасного.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. В Музее Гуггенхайма, куда я ходила в детстве, есть Бранкузи. Мне всегда хотелось унести его домой.

– «Печать»?

– Да! Мне по душе простота Бранкузи. Он словно умел слушать мрамор и знал, каким тот хочет стать. Его скульптуры кажутся настолько естественными, словно они созданы не руками человека.

Улыбка Жюля согрела Стеллу: ее слова ему понравились.

– Эта называется «Птица в полете». Он делал ее снова и снова, как будто никак не мог достичь того, к чему стремился. Сам Бранкузи предпочитал версии, отлитые из бронзы: ему нравилось, как при определенном освещении металл почти исчезает.

– Как собор.

– Точно! Но мне всегда нравился этот мраморный вариант. Стоило мне его увидеть, как я понял, что должен его приобрести. Продал машину и купил скульптуру маме на день рождения. – Это было сказано небрежно, как о самом обычном деле, будто любой человек может вот так запросто купить великое произведение искусства, столкнувшись с ним.

– Мама, наверное, была в восторге!

Жюль состроил гримасу, словно ему в рот попало что-то горькое, и махнул в сторону комнат, через которые только что проходила Стелла.

– Вы же видели этот дом! Мать не желала признавать, что время идет. И отправила этот шедевр в одну из маленьких гостиных, куда никто никогда не заходил.

– Ох, бедная птица! – Стелла погладила скульптуру, как бы беря ее под защиту.

– Но она пришла в восторг, когда американская галерея привезла на выставку версию в бронзе, а таможенники – это известная история – обложили ее налогом, как кухонную утварь. «Даже они понимают, что это не искусство! – торжествовала она. – Прошу, убери это из моего дома».

– И вы убрали?

– Конечно! Тогда я жил в маленькой квартире, и мы с птицей были там очень счастливы. Потом ее увидела моя будущая жена… Когда я сделал ей предложение, она сказала, что выйдет замуж за птицу, а меня, так и быть, возьмет в придачу.

Стелла рассмеялась.

– У нее был хороший вкус и чувство юмора.

– Да, – просто ответил он. – Таких, как она, больше нет. Она… – Жюль хотел что-то добавить, но прервал себя. – Кофе? – спросил он.

Она кивнула. Ей было интересно узнать о его жене, но совсем не хотелось бестактно вмешиваться. Жюль явно тосковал по ней, и, несмотря на вчерашние счастливые воспоминания, Стелла догадывалась, что иногда эта тема может причинять боль. Она попросила Жюля подробнее рассказать о цели поездки в Везле.

– Мой друг Кристиан Зервос и его супруга были замечательными коллекционерами и завещали все свое собрание этому городу. Везле планирует открыть музей современного искусства, и они обратились ко мне за советом и помощью. Я вспомнил, что у писателя Ромена Роллана был красивый дом рядом с собором, и подумал, что это идеальное место для галереи. Я приехал показать его членам городского совета. Но… – он выглядел сконфуженным, – боюсь, Марк слишком радушно нас принял. Мне придется вернуться на следующей неделе.

Он перелил дымящуюся жидкость из серебряного кофейника в синюю фарфоровую кружку, поднял кувшин с горячим молоком и вопросительно взглянул на нее. Стелла снова кивнула.

– Так вы арт-консультант?

– По чистой случайности. Меня воспитали в убеждении, что джентльмены не работают и даже разговоры о деньгах вульгарны. Мой отец и его друзья относились к своим финансовым вложениям как к хобби. – Он иронично улыбнулся. – Что не мешало им радоваться, когда они приносили прибыль. Когда отец увидел, что купленные мной произведения искусства становятся все более ценными, он стал просить, чтобы я познакомил его со своими друзьями. Художникам всегда нужны деньги, так что я был рад помочь. Вскоре мой отец приобрел репутацию знатока. Удивительно, но он и сам в это поверил.

– А он им не был? – Кофе оказался крепким, горячим и слегка сладким. Стелла вдохнула ароматный пар.

– Разумеется, нет. Искусство не доставляло ему удовольствия. Для него это была очередная инвестиция, ничем не отличающаяся от акций, драгоценностей или недвижимости.

– А для вас?

– Я покупаю то, что мне нравится. Я поддерживаю художников, в которых верю. Деньги никогда не имели для меня первостепенного значения.

Легко сказать, подумала Стелла, оглядываясь.

– Чтобы создать эту прекрасную комнату для вашей птицы, потребовались немалые деньги.

– Эту комнату обустроила моя жена. – Стелла возразила, что это не имеет значения, и он поднял руки, показывая, что капитулирует. – Но я понимаю, о чем вы.

Он кивнул на окружающие их красивые вещи: яйцо на изящной фарфоровой подставке, серебряную ложечку, хрустальный кувшин, наполненный апельсиновым соком. Даже одежда, которая была на нем сегодня, – лимонно-желтая рубашка и неяркий красновато-коричневый свитер, – отличалась какой-то непринужденной красотой.

– Ирония судьбы в том, как все обернулось в конечном итоге: все, что мой отец считал серьезными инвестициями, и выеденного яйца не стоило, а самое ценное имущество, которым владеет наша семья, оказалось результатом наших с ним страстных увлечений: моего искусством, а его – вином.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался сын Жюля. Жан-Мари был бы очень красив, подумала Стелла, если бы удосужился улыбнуться, но теперь его сердитое лицо казалось помятым, как после бессонной ночи. Остановившись, он долго и пристально смотрел на отца, а Стелла размышляла о том, каким поразительным красавцем, наверное, был Жюль в расцвете сил.

– Она тебе годится во внучки!

Жюль вздохнул и стал возиться с кофейником; он выглядел страшно смущенным.

– В правнучки вообще-то, – ответил он и, покосившись на Стеллу, перешел на французский: – À mon âge, vous savez, il faut profiter de toutes les chances de bonheur qui se présentent à vous. On n’en trouve pas souvent[36].

Его сын начал возмущаться, плеваться, пока не побагровел так, что не мог говорить.

Это было ужасно, Стелла не могла поднять на него глаза, но затем Жюль бросил на нее озорной взгляд. Он дразнит сына?

– Тебе хотелось бы, чтобы я был унылым старцем? – Жюль перешел на английский. – Но мне-то это зачем?

Да, он дразнил сына!

На миг Жан-Мари потерял дар речи и компенсировал это, громко топнув.

– Ты выставляешь себя в нелепом свете! Смотреть больно. – Взглянув на Стеллу, он снова перешел на французский: – Vous me donnerez un frère qui pourrait être mon fils[37].

* * *

Жюль посмотрел на сына и сказал по-французски что-то, чего Стелла не поняла. Но подтекст разговора был совершенно ясен: Жан-Мари, похоже, решил, что Жюль ищет себе молодую жену. Неужели он настолько не знает собственного отца? Даже Стелла, несмотря на их очень недолгое знакомство, понимала, что Жюль до сих пор любит покойную жену.

Жюль наблюдал за сыном с неописуемым выражением лица: на нем в равной степени читались и боль, и веселье. Наконец он перебил сына:

– Хватит! Не очень лестную картину ты нарисовал, но, по крайней мере, ты честен.

– Mais non, papa[38]. – Стелла видела, что Жан-Мари пытается смягчить сказанное. – Конечно, я тоже хочу, чтобы ты наслаждался оставшимся тебе временем. – Но в итоге он не сумел совладать с собой и выпалил: – Но я обеспокоен. И дело тут не только в женщине. По-моему, ты теряешь чутье. Эти чудовищные картины и скульптуры, которые ты покупаешь! – Он помахал рукой, отметая возражения. – Умоляю, избавь меня от лекции. Я знаю, в свое время у тебя хорошо получалось. Пикассо, Брак и Бранкузи были отличными вложениями.

– Не говоря уже о…

– Но это было давно! – продолжал возмущаться Жан-Мари. – Ты уже стар, а современные художники – ну, это же совсем другое дело. Ты портишь свою репутацию, покупая картины американцев, о которых ты такого высокого мнения. Я почти уверен, что ни Джаспера Джонса, ни Энди Уорхола вскоре не вспомнят.

– Иногда, – пробормотал Жюль, – ты очень напоминаешь своего дедушку.

Жан-Мари снова топнул.

– А теперь ты являешься с девицей, о которой мы ничего не знаем! Как ты думаешь, что сказала бы maman?

– А по-твоему, что бы она сказала?

– Она бы назвала тебя старым дураком.

– Но ты же знаешь, твоя мать относилась к дуракам с величайшим уважением.

Этого Жан-Мари вынести не мог. Резко развернувшись на каблуках, он вылетел из комнаты. Стелла проследила за ним взглядом, это получилось само собой. Стройный молодой человек с лицом Модильяни был невероятно хорош собой.

Жюль подлил Стелле кофе.

– Примите мои извинения. Он слишком беспокоится. Все время ждет подвоха. – У Жюля искривилось лицо, и внезапно стало видно, что он очень стар. – В детстве он был чудесным мальчиком, с восхитительным чувством юмора и невероятно любознательным. Но смерть матери стала для него сильным ударом – они были очень близки, – к тому же все случилось в очень неудачное время! Жан-Мари как раз встретил ужасную женщину, которая сейчас стала его невестой. Тогда она воспользовалась моментом, и теперь я его едва узнаю. У меня такое чувство, будто Эжени украла моего сына. Я уверен, что настоящий Жан-Мари не исчез, но я не могу до него достучаться.

– Мне жаль, – только и смогла выдавить Стелла.

– Я должен верить, что Жан-Мари образумится. Остается только надеяться, что, когда это случится, будет не слишком поздно. – Жюль со вздохом взглянул на часы. – Мы можем продолжить этот разговор позже, но сейчас мне пора в собор. Служба начинается в восемь.

– Вы ходите в церковь каждое утро?

Он не производил впечатление набожного человека.

– Я не пропускаю службы, когда приезжаю сюда, – торжественно сказал Жюль.

Влившись в череду верующих, они прошли через массивные двери в собор. Из окон падал мерцающий свет, воздух вибрировал от возвышенной музыки. Монахини и монахи в белых одеяниях торжественной процессией с пением шли по храму. Звук растекался по пространству собора, как вода, мелодичные голоса лились между колонн, к круглым окнам-розеткам и вверх, к небу.

– Боже мой, – шептала Стелла, отдаваясь радостным звукам. – Боже мой.

Музыка смолкла, монахи и монахини, уже молча, торжественно двинулись по проходу и вышли за дверь.

– Я как на небесах побывала, – призналась Стелла. – В воздухе витало что-то такое, что мне не хотелось возвращаться.

Жюль взял ее под руку.

– Есть еще кое-что, что я хочу вам показать. – Они медленно шли по длинному нефу, вслед за скрывшимся хором, а музыка все еще вибрировала в теле.

Жюль показал на камни под ногами.

– Ровно в полдень в день летнего солнцестояния свет проникает через окна фонаря и отбрасывает по всему нефу идеальные круги.

– В самом деле? – Теперь Стелла разглядывала пол. – Это случайно получилось?

Он помотал головой:

– Разумеется, нет.

– То есть вы хотите сказать, что в двенадцатом веке могли настолько точно рассчитать движение Солнца, что создали здание, которое, по сути, является гигантскими солнечными часами?

– Поразительно, правда?

– Но вы уверены? Я ни в одной книге об этом соборе ничего подобного не читала.

– Приезжайте сюда в день летнего солнцестояния, и увидите все своими глазами.

– Но почему об этом не сказано в книгах? – Стелла припоминала свои исследования.

– Хороший вопрос. Я не знаю на него ответа. Но подозреваю, что это как-то связано с нашими представлениями о Средневековье. Признать, что тогда могли вычислить орбиту Солнца? Это же бросить вызов всему, что, как нам кажется, мы знаем.

– Именно. Вчера вы сами рассказывали, что они были неграмотными болванами, не имеющими никакого представления о мире.

– И то и другое правда. Было правдой. – Жюль обвел рукой собор. – Здесь можно столько узнать! Нужно только время, чтобы смотреть. Но идемте, мы же не позавтракали. А у меня от музыки всегда разыгрывается аппетит.

Все так же держа Стеллу под руку, Жюль вывел ее на улицу. У дверей она обернулась, чтобы бросить на собор последний взгляд. «Я вернусь», – шепнула она.

Он вел ее по гулкому городу, мимо каменных домов с черепичными крышами и контрфорсами, соединявшими узкие улочки. Стелле очень хотелось расспросить Жюля о сцене, которую устроил в столовой его сын, но она никак не могла придумать, как поделикатнее задать вопрос. Так ничего и не придумав, она решила зайти с другой стороны.

– Скажите, а вашему отцу нравилась «Надежда»? – спросила она.

Жюль бросил на нее острый взгляд.

– Почему вы спрашиваете?

– Вспоминала вчерашний вечер. Вы казались счастливее, чем в «Дружке Луи».

– Вы очень проницательны. Мой отец действительно не был поклонником «L’Espérance».

– Почему же?

– В основном из-за снобизма. Мать Марка Мено держала скромную бакалейную лавку в Сен-Пер, а он научился готовить, когда ухаживал за своей женой. Он думал, что, если превратит лавку в ресторан, его возлюбленная согласится выйти за него замуж, – потому и назвал свое заведение «Надеждой».

– Как трогательно!

– Мой отец так не считал. Он полагал, что люди должны знать свое место. Даже после того, как «Надежда» получила звезду Мишлен, он отказывался поддерживать этот ресторан. Его взбесило бы, узнай он, что у Марка теперь три звезды…

– Вы думаете, сейчас ваш отец сходил бы туда?

Жюль улыбнулся.

– О, несомненно. Три звезды в Везле! И все же я так и слышу, как он заявляет, – Жюль понизил голос: – «Il faut respecter le foie gras![39] Это же глупость – использовать фуа-гра для ароматизации чечевицы!»

– А вашей жене нравилась «Надежда»?

– О, очень. Ведь она ценила красоту и воображение. И была напрочь лишена снобизма.

– Утром вы сказали что-то о том, что она ценила дураков…

Жюль посмотрел на нее с уважением, словно ждал, как она подведет разговор к Жану-Мари, и был удивлен тем, насколько ловко она справилась с этой задачей. Над ними негромко защебетала какая-то птица. Они проходили мимо бистро, столики которого были выставлены на тротуар, и Жюль перешел на другую сторону узкой улочки, как будто не хотел быть услышанным.

– Я говорил вам, что Жан-Мари и его мать были очень близки. Оглядываясь назад, я думаю, что мы были не похожи на другие семьи. Он появился у нас довольно поздно, и мы были благодарны за это судьбе. Нам обоим было так хорошо с Жаном-Мари, что мы не нанимали нянек, а просто таскали его везде с собой.

– Как ему повезло, – задумчиво произнесла Стелла, понимая, что в ее голосе слышится зависть.

– Не уверен. Возможно, это было эгоизмом с нашей стороны. Когда моя жена заболела – рак, очень агрессивный, он быстро ее унес, – я погрузился в горе, а когда вышел из этого состояния, Жан-Мари превратился в незнакомого мне человека.

– Как такое возможно?

– Я сам тому виной. И его невеста. Эжени холодная, красивая и довольно ловкий манипулятор. Подозреваю, что Жан-Мари нужен ей только из-за денег. Уверен, будь его мать жива, эти отношения не просуществовали бы долго. Но… в трудную минуту именно Эжени оказалась рядом. – Он грустно пожал плечами. – А меня рядом не было.

– Это очень грустно. – Стелла не смогла придумать, что еще сказать.

Петляя по узким улочкам города, они миновали пекарню, лавки рыбного торговца и мясника, и только тогда Жюль снова заговорил:

– Нам с женой страшно не нравилась эта женщина. Между собой мы называли ее Императрицей, но не беспокоились: мы были уверены, что, несмотря на яркую внешность и красоту, Жан-Мари быстро ее раскусит. Но теперь, увы, он полностью в ее власти. И с каждым днем все больше превращается в надутого ханжу.

Стелла не понаслышке знала, каково это – оказаться во власти манипулятора; она всем сердцем сочувствовала Жану-Мари. Вспомнив разговор в столовой, она собралась с духом и сказала:

– Сегодня утром мне показалось, что вы его поддразниваете…

Жюлю хватило такта принять сокрушенный вид.

– Ничего не могу с собой поделать. Когда он начинает выдвигать абсурдные теории о том, что я собираюсь найти молодую жену и завести новую семью… ощущение нелепости происходящего берет верх. Тот, былой Жан-Мари посмеялся бы вместе со мной, но новый всегда попадается на крючок. Не сомневаюсь, это Императрица забила ему голову подобной чепухой. Она же отправила его сюда, защищать меня от юной американской красотки, охотницы за сокровищами.

– От меня?

Стелла от души расхохоталась, и он присоединился к ней. Все еще продолжая смеяться, Жюль толкнул толстую деревянную дверь какого-то здания на углу. Он провел ее в темную комнату, обставленную по-деревенски.

– Pas maintenant[40], – пророкотал грубый женский голос из другой комнаты, – мы закрыты.

– Даже для меня, Матильда? Никто не готовит омлет так, как ты.

– Monsieur Jules, c’est vous? Toutes mes excuses. Pour vous, nous sommes toujours ouverts. Для вас-то мы всегда открыты! – К ним, торопливо вытирая руки о синий хлопчатобумажный фартук, выскочила миниатюрная женщина с открытым веселым лицом и коротко стриженными седыми волосами. – О, вы не один. À la bonne heure![41]

Проведя гостей через пустой ресторан, она распахнула дверь и указала на увитую виноградной лозой беседку, расположенную на краю деревенского вида дворика. Они сели за маленький столик, накрытый скатертью с узором в виде синих птичек. В беседку пробивался солнечный свет, а ниже простирались виноградники, окружившие несколько побеленных домов с красными черепичными крышами.

Принесли корзинки с круассанами и целым багетом, еще теплым, из духовки. Холодные куски золотистого масла, горшочки с густым фруктовым джемом. Матильда поставила перед каждым по большой кружке кофе с молоком и принялась заставлять стол маленькими тарелками. Маленькие шарики острого козьего сыра. Дикая клубника. Густой сливочный йогурт. Мед в сотах.

– Servez-vous![42] – крикнула хозяйка из кухни, где готовила омлет.

Стелла мазала холодное масло и смотрела, как оно тает на горячем хлебе. Потом добавила абрикосового джема, а когда он капнул ей на рубашку, просто стерла и облизала палец.

– Я готова проглотить все, что есть на столе.

– Так и надо, ни в чем себе не отказывайте.

– Та музыка… – Нелегко было подобрать нужные слова. – Она наполнила меня благоговением. Такая простая. Но она заставила меня потянуться к миру. – Стелла покраснела. – Я понимаю, что болтаю чушь. Но у меня вдруг возникло чувство, что мир наполнен музыкой, которую я никогда не слышала. Даже интересно, что еще я пропустила?