Свет мартовского солнца, бодро струясь сквозь окно, все еще влажное от прошедшего два дня назад снегопада, ярким пятном ложился на кровать Питера. Там под стеганым одеялом из жатой ткани спал в объятиях чистых бело-голубых простыней доктор. Мне было достаточно сесть и вытянуть руку, чтобы дотронуться до его плеча, но я не хотела. Совсем.
Питер сказал:
– Не оплакивай меня долго.
Я оплакивала тебя, дорогой мой Питер, в прямом смысле слова лишь семь часов, но не исключено, что в переносном оплакивать предстоит всю жизнь. Доктор – очень деятельная натура, но мне он не особенно нравится. В его стремительных переходах из профессионального состояния во влюбленное есть что-то механическое. Будто кто-то открывает краны – то с горячей водой, то с холодной. По-видимому, лет шесть назад он вполне себе донжуанствовал среди женского персонала какой-то больницы. На одну ночь и моя проблема решилась с его помощью. Мне показалось, что я хочу этого.
(Интересно, Питер проснется сегодня один или нет? Питер… Часами, днями, неделями я бы кричала, стуча кулаками об пол и рыдая, если бы могла вернуть тебя таким образом. Вернуть наш 1922 год. Но на самом деле я только разбудила бы доктора. Он тут же велел бы мне принять таблетку бромида. Наверняка у него в смокинге припасена коробочка бромида на экстренный случай.
Ему придется вызвать по телефону такси, чтобы добраться до дома в таком сугубо вечернем виде. Интересно, потом он весь день проспит?)
Сама я на удивление хорошо выспалась. Вроде в такой ситуации, когда меня бросил муж, это решительно не полагается. Я должна была, по идее, ночь напролет провести без сна, беспокойно ворочаясь на простынях, терзающих тело, или что-то в этом роде. Но я так устала.
Странно оказаться брошенной женой, когда тебе только двадцать четыре года. Я несколько по-другому планировала свою жизнь. Хотелось, к примеру, стать медсестрой в Красном кресте, не опоздав с этим к новой войне. Предыдущая-то меня застала шестнадцатилетней, и я была сильно разочарована невозможностью по причине молодости выйти замуж за кого-нибудь, кто уходил под государственным флагом сражаться во имя родины.
Питер тоже был слишком юн. А он превосходно бы выглядел в военной форме… В зеленом мундире морской авиации… Мало, правда, осталось в живых тех, кто его носил. Я представила себе Питера, марширующего под солнцем, лучи которого ярко играют в светлых его волосах.
Боже! Только бы не заплакать. Если начну, то уже не остановлюсь. Посмотрю, что отыщется доктору к завтраку. И себя надо поскорее привести в порядок, пока он не проснулся.
Левая нога из кровати на пол. Правая. Пеньюар. Тапочки. В голове ясно, как никогда. Пили мы вчера мало. Доктор, кажется, предпочитает поддерживать форму. (Спрошу у него об этом. Почти уверена, он ввернет что-то вроде: «Mens sana in corpore sano»[3].)
Убеждена: поддерживать форму нужно. Займусь сейчас же гимнастикой. Только не здесь, а в гостиной. Не хочу, чтобы он за мной наблюдал. Гимнастика каждое утро. И каждый вечер тоже желательно, если не занята чем-нибудь более важным. (По десять минут как дань светлой памяти моим спортивным занятиям в подростковом возрасте.)
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Пальцы рук касаются пальцев ног. Гимнастика помогает мне ощутить себя теплым, живым существом, кувыркающимся на лугу. Спиртное тоже помогает развеяться, но тогда я, скорее, ощущаю себя сознанием, которое свободно парит в пространстве.
Пора, пожалуй, заглянуть к доктору. Он по-прежнему спит. «Прошел горячечный припадок жизни»[4]. Нет, это вроде о чем-то другом. В противоположном смысле. Пойду сейчас приму душ. Если бы кто-то придумал, как под душем использовать соль для ванны, было бы идеально. Я голодна не на шутку. Кто, интересно, выдумал, что людям с разбитым сердцем не до еды? У меня внутри ощущение, как в будильнике, у которого чересчур сильно завели пружину. Главное, ни о чем не думать. Отвлекаться от этого любым способом. Хоть счетом овец. Нет, овцы придуманы для другого. Они полезны, только когда не спится.
Надену синее платье из джерси с белыми воротником и манжетами. Оно выглядит так целомудренно. Господи, до чего же во мне больше мудрености, чем целомудрия! Срочно взять себя в руки. Он там вот-вот проснется. Кстати, имени я его до сих пор не знаю. Забыла спросить. Мне только известна его фамилия. Ладно, имя найду в телефонном справочнике.
Что там Нора сегодня к завтраку купила? Служанка она отличная. И удачно, что не приходит по воскресеньям. Теперь будет вынуждена искать другое место работы. Эта квартира одной мне не по карману. И служанка тоже. Гретхен немедленно Нору себе заграбастает. А я дальше как? Вообразила себя побирающейся на Шестой авеню. Касаюсь плеча куда-то спешащего Питера, выпрашивая у него шесть центов. Скверный итог. Ад кромешный.
Эта кухня такая солнечная. Предложу, разумеется, доктору апельсиновый сок. В нем полно витаминов.
А-а, утиные яйца. Нора их принесла с «Джефферсон-Маркет» Питу к воскресному завтраку. Знает, что он до безумия их любит. Я уже готова расплакаться, но это длится только минуту… Утиные яйца вполне сгодятся для доктора. Других все равно нет. Вкуснее всего они в виде омлета со сливками и сухариками либо в виде яиц пашот.
– Доброе утро, Патрисия. Ты выглядишь очень свежо.
– Гимнастику сделала.
– То есть «Mens sana»?..
(Держись, пока он целует тебя! Считай овец! Только бы поцелуй не слишком затягивался!)
Он оказался куда проницательнее, чем я думала.
– У тебя посттрамватическое расстройство. Мне жаль, дорогая.
– Да все нормально. Просто немного, как говорил мой муж… дерганая.
– Вполне объяснимо. А не найдется ли у тебя, случайно, Патрисия, такого мужского аксессуара, как бритва?
– Золотая и ничтожно маленькая. На моем туалетном столике. Сейчас принесу. Подойдет тебе?
(Пит брился длинным опасным лезвием. Тем самым, которым я собиралась порезать себе запястья. Оно уехало вместе с другими его вещами… Ванная неожиданно стала совсем женской.)
За завтраком доктор не выходил за рамки медицинских тем. Витамины, железы внутренней секреции и так далее. Удивительно проницательный человек.
Даже утиные яйца ему понравились.
Вызов по телефону такси из «Бревурта», а затем:
– Я хочу быть тактичным. Подожду, когда ты позвонишь мне сама, Патрисия. Иначе боюсь показаться тебе навязчивым.
Я ответила ему улыбкой. Надеюсь, что дружелюбной.
– Я все же несколько старше… и хотел бы дать тебе маленький совет, позволишь?.. Ну или, точнее, предостеречь тебя.
– Конечно, доктор. Мне жаль, что сегодня утром я веду себя так по-детски.
– Совсем нет. Возможно, ты не осознаешь, что, расставшись с мужем, ты оказалась, при такой своей молодости и потрясающей привлекательности, в глазах мужчин самой прекрасной добычей. Потом ты привыкнешь к этому и приспособишься, однако на первых порах тебе будет трудно…
(Ну и сколько времени он собирается мне читать лекцию о психологии полов? Я не тороплю его. Он был ведь так добр ко мне. Но где же совет? Звонок в дверь. Наверное, его таксист.)
– Постарайся не забывать, что время лечит, – пусть это банальность, зато совершенная правда.
(Единственное, значит, средство, которое медицина может мне предложить. Вот только сколько времени потребуется, хотелось бы знать.)
– Пожалуйста, подождите минутку снаружи. – И мне: – Главное, не принимай слишком близко к сердцу, Патрисия. – Он улыбнулся, затем очень проникновенно сказал: – Это была одна из самых приятных ночей в моей жизни.
Он взял шляпу. Воздержавшись от поцелуя, протянул мне руку. Я в ответ испытала настолько пылкую благодарность, что у меня получилось по-настоящему весело улыбнуться ему и сказать абсолютную на тот момент правду:
– Рада, что ты у меня остался вчера.
– Буду надеяться, ты позвонишь, Патрисия.
Дверь захлопнулась. Какой же он милый и понимающий человек.
Я знала, что никогда больше не позвоню. Никогда не стану встречаться с ним. И он это прекрасно понял.
Телефонный звонок от Люсии. Очень красивой Люсии. Бывшей жены человека по имени Арчибальд. Арчи я видела лишь однажды, а Люсию знала по клубу рекламщиков. Похоже, последнее время ее интерес ко мне возрос. Насколько я понимала, из-за моих проблем, которые у персонала универмагов именуются «семейными».
– Я слышала от друга Рики, что Рики и твой муж праздновали прошлым вечером в Йельском клубе возвращение твоего мужа к холостой жизни.
– Не удивляюсь, Люсия. Он ушел от меня вчера перед ужином.
Короткая пауза.
– Как ты себя чувствуешь?
– Да вроде нормально.
(Дикость, что каждый теперь меня спрашивает, как я себя чувствую. Будто бы выздоравливаю после тифа.)
– Давай выпьем вместе чая?
– С удовольствием.
– И, Пет, бывшая жена – это совсем не плохо, когда привыкнешь. Мне моя жизнь вполне нравится.
– Расскажи мне про это за чаем.
– Идет.
Бывшая жена… Бывшая жена Питера надевает бобровую шубу, свежие белые перчатки… Ощущать себя бывшей женой Питера невыносимо.
В последних лучах вечернего воскресного солнца бывшая жена Питера быстро идет из центра города сквозь толпы людей, которые рассчитывают прийти в себя после слишком обильного ужина, одолев пешком несколько кварталов Пятой авеню. (Лица мужчин, провожающих меня взглядами, убеждают, что выгляжу я хорошо – скорее всего, не хуже, чем выглядела на прошлой неделе и буду выглядеть на следующей, и в течение следующих пяти лет, а возможно, и дольше, если продолжу занятия спортом. Интересно, через пять или десять лет оставит ли меня мечта встретить за каким-нибудь поворотом какой-нибудь улицы Питера?)
Парк-авеню.
Люсия – рыжеволосая мадонна с овальным лицом. Платье из черного бархата. Фигура гораздо стройнее, чем у Мадонны Тициана. Нечто среднее между женщинами Тициана и Бёрн-Джонса[5].
– Пет, я тебе закажу вместо чая виски со льдом.
– Люсия… только не деликатничай, а на самом деле скажи… После такого возможно ли прийти в себя?
Она потягивала виски со льдом, зажав между пальцами сигарету. Взгляд на меня. Сначала сочувственный, а затем оценивающий. Улыбка девчонки-сорванца, такая странная на этом прекрасном лице. Словно я показалась ей очень смешной. И никакого ответа.
– Значит, справиться невозможно, да?
Она резким жестом швырнула в камин сигарету.
– Осмелюсь сделать предсказание: через три года ты не вспомнишь цвет его глаз.
– Это утешает.
– Ты так думаешь? – сказала Люсия.