Ко времени нашего разговора с Люсией о бывших женах прошло уже больше года с той ночи, когда Питер оставил меня сидящей в кресле его тети Джанет.
Я просидела в нем четыре с половиной часа. Точно знаю, потому что при звуке отъезжающего такси взгляд мой упал на часы в форме банджо, подаренные моим дедушкой. Они показывали десять минут седьмого. Возле меня лежала нераспечатанная пачка сигарет. Несколько сигарет сломалось, пока мне удалось справиться с упаковкой. Закурив наконец, я попыталась осознать, что никакого Питера больше нет, но вместо этого передо мной начали проноситься картинки из нашего прошлого. Прямо как фильм. Может быть, кадры мелькали слишком быстро, но зато они были цветные, а не черно-белые, да к тому же полные звуков и запахов.
Лондонская зима. (За четыре месяца в Англии и в Париже мы потратили все до последних пенни из тех чеков, что нам подарили на свадьбу. После этого Питеру пришлось долгое время усердно трудиться. Он рассчитывал стать блестящим репортером или театральным критиком; последнего мне бы хотелось гораздо больше, потому что я очень любила театр.)
После второго завтрака мы мчались обычно на Пэлл-Мэлл обналичить чек в банке «Браун Шипли», а затем торопливо шли по Стрэнду к американскому бару «Романо», чтобы успеть туда до двух тридцати – времени, когда там прекращали обслуживать. Мы, как правило, успевали. Пыхтя, оказывались у входа в два двадцать пять.
Скотча и содовой Питер заказывал сразу столько, чтобы хватило на оставшуюся часть дня. Внутрь просачивалось немного тумана. Помню его запах, который мешался с дымным привкусом виски. Огни, бликовавшие в бутылочках «Швепса» на столе. Тихий бас Питера, говорящего, до чего я хорошенькая, какая веселая предстоит нам жизнь и сколько прекрасных есть мест на свете, куда мы в ближайшее время отправимся, едва у нас снова появятся деньги. Москва и Буэнос-Айрес, Будапешт и Китай…
После третьей порции виски со льдом и содовой тема менялась.
– Я научу тебя правильно пить, моя милая Петти. Жены у большинства мужей пьют так неумело. Хороший скотч… Он в дни больших горестей поддержит тебя, но я никогда не позволю большим горестям тебя коснуться. Нет горестям и нет младенцам. По крайней мере, в ближайшие годы. Ты для этого чересчур молода и красива. Не хочу, чтобы тебе было больно.
Ребенок все же у нас родился, после того как мы возвратились домой, а Питер стал зарабатывать сорок пять долларов в неделю. Он очень по этому поводу тревожился. То беспокоился, сможем ли мы вообще его содержать, то волновался, не будет ли мне слишком больно и стану ли я потом снова хорошенькой. Ему было тогда двадцать два года, мне – двадцать один. Наши семьи решили, что нам следует вести самостоятельную борьбу за существование. Предполагалось, что таким образом молодые люди скорее прочувствуют, что такое реальная жизнь. Вот только они заблуждались, с нашей подачи, насчет реальных заработков Питера. Мы им сказали, что он получает семьдесят пять долларов в неделю.
Мысль о ребенке, когда я с ней свыклась, начала меня радовать. «У меня будет сын, похожий на Питера», – думала я, и это было приятно.
Питер сказал:
– Куда, черт возьми, мы денем его в квартире, которая состоит из гостиной, спальни и ванной? Нам никогда уже больше не остаться с тобой наедине. Он отнимет все твое время. Этих младенцев ведь беспрерывно требуется мыть, качать и кормить.
Я сказала:
– Кухонный альков, наверное, для него подойдет. И пусть он подолгу гостит у моих родителей, чтобы ты не уставал от него.
– О боже! – воскликнул Пит. – Они ведь еще, кажется, постоянно плачут.
– Не знаю, Пит. Скажи, я очень скверно выгляжу?
– Нет, конечно. Уверен, ты с этим справишься.
Рожать я отправилась домой в Бостон. Чувствовала, что, как бы все не прошло, легче перенести это будет без Пита, который с несчастным видом станет мне помогать.
Ребенок и впрямь оказался мальчиком. С огромными синими глазами и пушком светлых, как у Пита, волос. Весил он восемь с половиной фунтов.
В светлые промежутки, когда проходило ощущение, что у меня больше нет ни энергии, ни интереса к чему-либо в мире и ни то ни другое уже никогда не вернется, я была от него без ума.
Пит приехал, естественно, на него поглядеть. Но гораздо сильнее, чем ребенку, радовался тому, что я опять похудела, и говорил в основном об этом, а насчет сына только сказал:
– Ты Патрисия, поэтому назовем его Патриком. К тому времени, как он вырастет, имя наверняка станет редким и будет звучать солидно.
Я не возражала. Мне показалось забавным, что моего ребенка зовут Патрик. Проведя с ним вместе три месяца, я отправилась без него на две недели в Нью-Йорк навестить Пита и подыскать более подходящую квартиру. С появлением сына на свет идея поселить его в кухонном алькове решительно перестала казаться мне здравой.
Ребенок умер на второй день моего пребывания в Нью-Йорке.
Когда я возвратилась к мужу, выяснилось: с финансами у нас полный крах. Мы скрыли от наших семей, что не в состоянии оплатить мои больничные расходы, и Питер занял на это деньги, а его расчет на десятидолларовую прибавку к недельному заработку не оправдался. Ему прибавили только пять.
Не слишком счастливый период. Питера раздражало, особенно если он уставал, что я так много плачу из-за потери ребенка. Сам он, казалось, совершенно не горевал о нем, и это уже обижало меня.
Какое-то время спустя ситуация немного улучшилась. Наши семьи, начав догадываться, до чего мы бедны, стали посылать нам ко дню рождения чеки и оплачивать наши долги. Мы переехали в другую квартиру ближе к западной границе Гринвич-Виллидж. Наш новый дом был с плоской крышей. Жаркими августовскими вечерами мы сидели на ней, вновь строя планы по поводу стран, в которые скоро отправимся (правда, не настолько скоро, как представлялось нам год назад), и что будем там делать.
Сосед, живший через дорогу от нас, великолепно играл Шопена. Я с упоением слушала, положа голову на плечо Пита и ощущая себя совершенно умиротворенной.
И вот однажды:
– Нам, Петти, придется бюджет скорректировать, чтобы потратиться для меня на новые туфли. Мои по бокам уже лопнули, и подошвы протерлись.
– Пит, это просто трагедия. Мне и так уже в течение месяца не удается умасливать продавца льда и хозяина прачечной. Сколько стоят мужские туфли?
– Ну раньше-то я покупал их за цену, которую вряд ли смогу заплатить теперь. Огромная разница.
А на другой день:
– Я видел пару за шесть долларов. Выглядят не слишком безобразно. Сможем ли мы сэкономить на этой неделе три доллара и еще три на следующей, детка? – И, полный оптимизма по этому поводу, он принялся вырезать из картона стельки для прохудившихся туфель.
Мне сделалось совсем грустно. Бедняга Питер! Раньше он всегда был одет хорошо, хоть и несколько небрежно.
Новые туфли стали главным событием этих двух недель. Накануне второй выплаты он, возвратившись домой, весело сообщил:
– Мне в офис пришла телеграмма от дяди Харрисона. Он назначил нам встречу в отеле «Бревурт». Ждет нас к семи часам, чтобы отвести на грандиозный ужин. Скорее, Пет, одевайся, а то опоздаем. Жаль, что сегодня уже не завтра и я не могу надеть красивые новые туфли.
За две недели ожидания они из «не слишком безобразных» превратились в «красивые»!
Мне удалось вполне сносно принарядиться. От моего приданого еще уцелели кое-какие вещи, выглядевшие презентабельно. Только одна проблема…
– Пит, как, по-твоему, лучше? Чулки, на одном из которых пошла стрелка, но с внутренней стороны ноги, или другие, где есть небольшая дырочка, но посередине?
– Ох, дорогая, у тебя что, все чулки рваные?
– Боюсь, что да…
Мы остановили свой выбор на паре со стрелкой, и превосходнейший ужин, устроенный дядей, прошел самым великолепным образом.
На следующий день Питер явился домой каким-то смущенным. Я поискала взглядом «красивые новые туфли», но на нем их не обнаружила. В руке он нес небольшой пакет.
– Это, Петти, тебе. Подарок.
Он купил мне три пары чулок.
На следующей неделе ему повысили зарплату еще на десять долларов, а через месяц я, ответив на объявление в «Таймс» о вакансии копирайтера и солгав, что имею соответственный опыт работы, получила место, а с ним недельный оклад в сорок долларов. Рекламные тексты, которые мне теперь требовалось сдавать по утрам, сперва сочинял вечерами за меня Пит, потом я освоила это дело сама, но главное, что у нас неожиданно появились деньги и на служанку, и на то, чтобы Пит мог по дороге из конторы зайти куда-нибудь выпить, и на то, чтобы ежедневно ужинать не дома, и на джин для вечеринок.
После этого мы продержались только год.
Пить я и Питер умели. Он не шумел, а я не начинала по-идиотски хихикать. Ни он, ни я не падали под конец вечера с бледными лицами и кружащимися головами на первую подвернувшуюся кровать. При этом, однако, Питер после восьми выпитых порций начинал прижимать к себе любую партнершу в танце гораздо сильнее, чем после трех, а у меня, по мере увеличения количества выпитого, значительно возрастали благосклонность и интерес к сладкоречивым ухаживаниям мужчин.
Мы все еще были влюблены и остро ревновали друг друга, в то же время отвергая ревность как вопиюще старомодное чувство.
Питер поощрял мои ужины и танцы с изредка появлявшимися богатыми друзьями из пригородов, когда они приглашали меня в такие фешенебельные места, которые сам он позволить себе не мог. Ему хотелось, чтобы я там весело проводила время. Он, в свою очередь, завел знакомство с несколькими хорошенькими чужими женами, которые звали его то на партию в бридж, то на чаепитие, лелея, кажется, куда более далеко идущие планы. Питер над этим посмеивался, но встречи с ними доставляли ему удовольствие.
Тем не менее мы ревновали. Я – когда во время одной вечеринки наткнулась на него, целующего пару очаровательных плеч; я промолчала, но возмутилась. Он – когда я после вечеринки в Нью-Джерси и пустяшной автомобильной аварии, случившейся после нее, вернулась домой вся встрепанная, лишь к пяти часам утра. Питер встретил меня с веселой невозмутимостью современного мужа, но в глазах его пылала ярость.
Стоит только начать, и уже трудно остановиться.
Пока я проводила выходные на берегу моря, Питер провел ночь с одной из питавших необоснованные надежды чужих жен. Он рассказал мне об этом. Мы с ним придерживались политики честности.
Я обошлась без сцен на сей счет, только вот прежних чувств к Питеру с той поры уже не испытывала.
Самой изменить ему мне казалось совершенно немыслимым, но я изменила через несколько месяцев после этого эпизода.
Питер проводил выходные в Филадельфии, а мне позвонил Рики с вопросом, нельзя ли ему выпить с нами в субботу, как у нас заведено. Я объяснила, что Питера нет. Тогда он предложил мне посетить с ним вместе разные веселые места и развлечься.
Ничего нового для меня. Я десятки раз принимала подобные приглашения, и часто моим компаньоном оказывался именно Рики.
Он был самым давним другом Пита. С подготовительного класса школы и так далее. Очаровательнейший Рики. Я ему нравилась. Мы замечательно танцевали вместе. Обычно он пару раз за вечер меня целовал, и Пит знал об этом. Не думаю, что в тот день Рики имел на мой счет какие-то далеко идущие планы.
Нам захотелось чего-то рискового. Мы поехали в Гарлем. Вечер выдался теплый. Гарлем был чересчур многолюден и липок. Поэтому Рики сказал:
– Давай-ка лучше ко мне. Выпьем чего-нибудь прохладительного. Послушаем симфонию на фонографе. Гораздо приятнее и спокойнее.
У меня не нашлось никаких возражений. Было довольно рано, и спать мне еще не хотелось.
Рики смешивал джин с тоником. Какое-то время мы сидели на широком низком подоконнике, любуясь Вашингтон-сквер. Рики ставил пластинки, продолжал смешивать джин с тоником. Мы говорили о Голсуорси, Уэллсе и Беннетте, насколько я помню. Мне очень нравился Рики.
А потом – то ли дело было в летней ночи, то ли в физическом влечении, то ли в коктейлях – в Рики проснулся пещерный человек. Сперва меня его поведение ошарашило. Затем я, разозлившись, сказала:
– Сию же секунду прекрати, Рики.
Это было, когда он, оторвавшись от моих губ, начал целовать шею.
Он замер на минуту, обхватив меня за плечи. Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Он был выше меня примерно на фут. Приятный молодой человек с каштановыми волосами.
– Извини, – сказал он.
– Не напускай на себя такой трагический вид, Рики. Твоя несчастная физиономия вовсе не тешит мою гордость.
Он рассмеялся и снова поцеловал меня. А через мгновение повторилась пройденная уже сцена. С той только разницей, что на сей раз у меня пропала охота противиться. Любопытство? Желание? Чувство, что я имею право на авантюру, раз Питер уже позволил себе похожий эксперимент? Не могу теперь вспомнить. Так много всего было потом.
Проснулась я в шесть утра. Рики мирно спал. Под каким углом я ни смотрела на его привлекательную голову, она вовсе не казалась головой злодея.
Я вспомнила о Питере и подумала, что меня сейчас стошнит. Поэтому, встав тихонько, приняла душ и оделась. Рики по-прежнему спал. Я оставила ему записку. Помню ее наизусть.
«Рики, я не бьюсь в истерике, но чувствую, что не смогу придумать, о чем говорить за завтраком. Звякни нам как-нибудь».
Истерика не замедлила накатить, едва я вернулась домой. Поколения моих добродетельных прародительниц сидели вокруг, проклиная меня. Затем мысли о проблеме с Питером вызвали новый приступ истерики.
Ощутив себя страшно голодной, я пошла в кофейню к Элис Маккалистер и плотно позавтракала.
Питер должен был прибыть в шесть вечера, но я уже к четырем поняла, что не смогу ему признаться. Поставить своего теоретически современного молодого мужа перед фактом измены жены было выше моих сил.
Поэтому я решила проблему с Питером по-другому. Снова помылась (на сей раз не под душем, а приняв ванну), тщательно накрасилась и встретила его вместо признания чаем с булочками.
Ужинать мы пошли в ресторан, и там нам случайно встретился Рики. Они с Питером устроили вечер воспоминаний – «когда мы играли в одной команде». Я слушала, про себя отмечая, что жизнь не так уж проста. Кажется, именно тогда я задумалась об этом в первый раз.
И еще поняла: даже рассказав Питу об измене, я нипочем не призналась бы, что это был Рик. Жена и лучший друг… Шаблонная до вульгарности ситуация. А если Питер к тому же еще посчитает, согласно шаблону, что человеку, сбившему с пути истинного его жену, необходимо как следует врезать? Но Рик ведь сильнее и больше Пита. Ему с ним не справиться. Он только испытает еще большее унижение.
Знаю, выглядит это абсурдно. Можно подумать, что я воспринимала ситуацию как фарс. Но это далеко не так. Были и мучения, и сожаление, и растерянность. Все это прошло. Я только помню свое удивление от того, что все теории о естественности сексуальных экспериментов с целью приобретения разнообразного опыта, теории, которые воспринимались как абсолютная норма в связи с приключениями друзей и знакомых, полностью потеряли свою привлекательность, стоило делу коснуться нас с Питером.
Сюрпризом стало для меня и то, что после двух лет замужества я ни в малейшей мере не представляла себе, как может он воспринять возникшую ситуацию. Застрелит меня (не очень возможно), расстанется со мной навсегда (гораздо более вероятно) или придет к выводу, что все сложилось очень удачно (современные отношения).
Прошла неделя. Я купила Питеру шляпу, которая ему нравилась. Днями писала тексты. По вечерам танцевала. Пыталась быть с Питом «хорошей». Подавала ему на завтрак то, что он больше всего любил. Выбор ресторанов для ужина предоставляла ему.
И всякий раз, когда он меня целовал, едва удерживалась от слез.
Поэтому в конце недели я ему сказала. Я не дожидалась подходящего момента, который, конечно же, никогда бы не наступил. Рассказала ему, когда мы заканчивали приятно неторопливый воскресный завтрак. В тот момент мне казалось: что бы ни случись, все будет лучше, чем прикидываться по-прежнему, будто ничего не произошло; я даже была сравнительно весела.
Я доела вафлю (сделала вафли, потому что Пит их любил). «Уверена, больше ни одной вафли никогда в жизни не съем», – пронеслось в голове. (И правда – я их больше не ем.)
Наливая Питеру вторую чашку кофе, подумала: «Руки у меня холодные, но не дрожат». А прикуривая сигарету, отметила: «Хорошо, когда есть комната для завтрака».
Настенное зеркало отражало нас с Питом. Пит светловолосый, поджарый, был очень хорош в потертом шелковом халате лилового цвета. Я маленькая, темноволосая, белокожая и, можно сказать, нарядная в пеньюаре из бирюзового атласа. Оба мы, на мой взгляд, выглядели превосходно.
Я и сейчас могу представить себе, как мы там сидим, только совсем по-другому – словно разглядывая двух незнакомцев с другой стороны широкой улицы, сквозь пыльное оконное стекло и дверной проем.
Мне удалось изобразить легкомыслие:
– Питер, перехожу к сцене «Полное признание жены».
Он выглядел невозмутимо:
– О, дорогая, ты никак прикупила шубу и мне придется оплачивать счет?
– Гораздо хуже.
– Потеряла работу и нам предстоит возвращение к честной бедности?
– Не издевайся, Пит.
– Извини, Петти, – сказал он серьезным тоном. – В чем дело? Не смотри так встревоженно. Ведь я тебя бить не стану.
Я глубоко вздохнула.
– Я была тебе неверна.
(«Неверна»… Как странно звучало само это слово.)
Я не могла посмотреть на Пита. Затем все же пришлось. Его самообладание меня восхищало. Он сидел теперь с совершенно бесстрастным видом, разве только до ужаса неподвижно.
– Петти… Это шутка?
– Нет. – (Что я наделала?.. О чем он думает?)
– Как это случилось? – Голос его стал очень тихим.
Я не могла рассказать ему о Рики. И так как заранее не обдумала, что именно буду говорить, то растерялась.
– Ну… Я напилась, Питер.
Так себе объяснение. Ему было прекрасно известно, что я до такой степени не напиваюсь.
Он переключился на другое:
– И кто этот мужчина, Петти?
(Потянуть время? Вдруг телефон зазвонит или еще что-нибудь и у меня будет несколько минут подумать.)
– Я же тебя не спрашивала, кто та женщина, у которой ты оставался.
(Нужно мне было спрашивать… Сама знала.)
– Это же совершенно другое.
И правда другое, раз он так считает.
(Нельзя отвечать ему: «Рики!» Пусть это лучше будет кто-нибудь из тех, кто исчез навсегда… Нет, вообще никаких имен!)
– Кто это, Петти? Скажи мне.
Они с Рики знали друг друга пятнадцать лет… Он был его самым лучшим другом, после меня. По мне, так пусть Рики бы тоже куда-то исчез или вообще умер. Без разницы. Он меня не волновал. Но я не могла так унизить Пита.
Он взял меня за руку:
– Не смотри так испуганно. Я постараюсь понять, дорогая. – (Какой старый голос!) – Но скажи мне, кто этот мужчина? Ты должна. У меня будет к нему разговор.
(Нужно время… Время подумать.)
– Ты ведешь себя так старомодно, Пит.
(Не слишком уместное замечание.)
– Похоже, что да. Пожалуйста, можешь не уходить от ответа?
Я потеряла голову. Как типичный убийца из таблоидов, мне даже померещились звуки выстрелов.
Я услышала, как говорю:
– В этом нет смысла. Видишь ли, это было не один раз.
Он сбил со стола свою кофейную чашку.
– Извини, – сказал. – Неуклюже с моей стороны. Продолжай. Что ты там говорила?
– Ты, Питер, не в курсе, но я на этих вечеринках, когда слишком много выпью… Все становится для меня как в тумане, и мне порой не особенно удается себя контролировать. Это происходит уже некоторое время. Собиралась раньше тебе рассказать, но никак не могла решиться… И конечно, уеду теперь или дам тебе развод… Как захочешь.
(О, пусть же он мне поверит. Нет, пусть не поверит.)
Пит скривил рот, словно от острой физической боли.
– Не тараторь так, Петти.
Я перестала говорить вовсе. Он всерьез мне собрался поверить. Как обычно. Раньше-то я никогда ему не лгала.
Встав, он сказал отстраненным тоном:
– Я всегда считал тебя самым чистым созданием на свете.
Я начала плакать – не потому, что это могло бы помочь, а просто не было сил сдержаться.
– Брось, Петти, – сказал он с внезапной нежностью. – Ты не могла бы кое-что для меня сделать?
Я ответила:
– Да.
– Можешь сесть, как примерный ребенок, с книжкой и почитать?.. Все в порядке… Мне просто надо побыть сейчас одному.
Я села. Он пошел в спальню и закрыл дверь. Я лила слезы на ротогравюры в книжке, понимая, как это глупо.
Внезапно подумалось: а не решил ли он там убить себя? Срочно пойду и ему помешаю. Я тихонько открыла дверь в спальню. Он не слышал меня, потому что всхлипывал, лежа вниз лицом поперек кровати.
Это был единственный раз, когда я видела Питера плачущим. Я не осмелилась войти, вернулась в гостиную и уставилась там на стену цвета сливок. Кажется, пора было ее перекрасить, но это могло подождать. Чуть погодя я услышала, что Питер принимает душ. Выглядел он, войдя в гостиную, совершенно нормально. Ну или почти нормально.
– Слушай, Пет. Буду краток, и не перебивай меня, дорогая. Ты молода и невероятно желанна, а я никогда не следил за тобой. Позволял тебе пить и другое… В том, что случилось, моя вина. Говорить мы об этом больше не станем, но… Ты ведь больше такого не сделаешь, правда?
– Нет-нет-нет! – воскликнула я. – Никогда! И ты не виноват. Ты доверял мне.
– Было бы лучше, если бы я хоть немного приглядывал за тобой. Ладно, милая. Прими душ. Оденься, а я пока смешаю коктейли. Выпьем парочку и пойдем наносить визиты. Интересно, что там Рики поделывает?
Я оделась. Мы выпили по два «манхэттена» и пошли к Рики. Он принялся смешивать в высоких стаканах виски со льдом и содовой. Я выпила порцию, и Питер забрал у меня стакан:
– Рик, это дитя умерилось с выпивкой. Она плохо влияет на ее нервы.
Рики удивился, но ничего не сказал. Они с Питером сильно напились и разговаривали о футболе.
Две недели спустя я сказала Питеру:
– Слушай, если ты хочешь, чтобы я из-за всего этого уехала домой или еще что, решение за тобой.
Он ответил:
– Забудь об этом, мой ангел. Я забыл.
Он не забыл, но тема была с тех пор закрыта.
Последовали три очень спокойных месяца. Изменились лишь кое-какие мелочи. Питер следил внимательно, что и сколько я пью. А когда Билл Мартин, бостонский мой ухажер, приехав в Нью-Йорк, пригласил меня потанцевать на крыше, Питер сказал, что он против.
Меня это не задевало. Я любила Питера до того, что случилось, и полюбила вдвое сильнее после. Он, на мой взгляд, замечательно себя повел. До сих пор так считаю.
Мне хотелось загладить вину перед ним, всегда оставаясь уравновешенной, стараясь выглядеть как можно лучше, внимательно выслушивая все его истории и больше не выкидывая ничего экстравагантного. Я чувствовала себя очень взрослой.
Однажды Питер сказал:
– Знаешь, ты становишься самой прекрасной женщиной, на которой можно быть женатым. Просто идеальной женой.
И тогда я вновь стала по-настоящему счастлива.
Через неделю после этого в Нью-Йорк приехала Хильда Джарвис. Любое определение, которое я попытаюсь дать ее характеру, наверняка окажется не совсем точным. Однажды она была так любезна, что принялась мне объяснять, почему я не пара для Питера. У меня, по ее словам, отсутствовали моральные устои, и по этой причине мне никогда не понять людей, у которых они есть.
А я ей ответила, что, возможно, и так, зато большой палец на моей левой ноге понимает мужчин куда лучше, чем все ее стосорокапятифунтовое тело.
Все наши прочие разговоры оказывались столь же необязательными и злыми, как этот. Наши взгляды на вещи решительно не сходились. Прежде, в Бостоне, когда жили мы по соседству, несходство взглядов особенного значения не имело, поскольку говорили мы только о книгах, одежде и ее мучениях с тетей Женевьевой. К своей тете Женевьеве она относилась чудесно.
Попробую еще раз… Хильда была несколько скована как в суставах, так и в душе. Хорошо сложена, руки ловкие, ноги проворные. У нее были длинные и прямые каштановые волосы. Голубые глаза, которые казались бы ярче, чуть подрумянь она щеки, чего она никогда не делала. Девушка исключительно строгих нравов. Выйти бы ей замуж за какого-нибудь простого человека… Он приобрел бы себе хорошую жену. Правда, родив парочку детей, она стала бы очень толстой.
Да, она мне действительно не нравится. И на ее примере я убедилась, что добродетель – понятие относительное. Иными словами, если женщину позвали в двадцать постелей и в девятнадцати случаях она устояла, то добродетели в процентном соотношении у нее куда больше, чем у женщины, которую позвали только в одну постель, куда она сразу отправилась.
Хильда не была замужем, потому что болезненная тетушка не отпускала ее от себя, и возможности встречаться с мужчинами у Хильды отсутствовали. Она была бесплатной сиделкой, компаньонкой, секретаршей и вела дом этой тети. При такой скучной жизни мое приглашение пожить у нас три месяца в Нью-Йорке ее страшно обрадовало. (Тетю пригласили на это время во Флориду, а Хильду – нет.)
Заработки наши с Питером увеличились и достигли такого уровня, что мы смогли позволить себе квартиру с дополнительной спальней. Тогда я и пригласила Хильду, ставшую первой и последней гостьей в этом доме.
Вначале мы оба вызывали у нее некоторое неодобрение. Наши коктейли, сигареты. Темы разговоров. Питеру, помню, ее общество быстро наскучило. Стоило нам, однако, сводить ее в пару симпатичных итальянских ресторанов, как ей показалось, что она приобщается к жизни. После двух бокалов красного вина она на глазах расцветала. «Мило и трогательно, – думала я, – сразу видно, как мало у нее было развлечений».
Однажды вечером Пит неожиданно обнаружил, что она превосходно читает вслух французские стихи. Это очень его обрадовало. Французская поэзия была его страстью. Я тоже могла читать по-французски, но, по вине скверных учителей, произношение у меня было ужасное. Поэтому они прекрасно проводили время, начав с Франсуа Вийона и двигаясь дальше, по два-три вечера в неделю, пока я работала. (Взяла на стороне несколько рекламных статей, чтобы скопить на бобровую шубу, так что по вечерам временно была занята.)
За декламацией французских поэтов Хильда влюбилась в Пита. Мне показалось это вполне понятным, и я не встревожилась. Она никогда не проводила столько времени ни с одним мужчиной, а Пит был очарователен. К этому моменту она начала ему даже нравиться. Такая спокойная, приятная, с хорошими манерами.
Я собиралась сделать хитрый ход: прикинула, кто среди наших знакомых вероятнее всего сочтет ее привлекательной и не слишком скучной; решила почаще его приглашать, а там, глядишь, и получится безболезненно перенести на него те чувства, которые она испытывала к Питу.
Вполне могло получиться, если бы не моя вечная занятость и усталость, из-за которых осуществление плана откладывалось, и ситуация оказалась отпущенной на самотек. А Хильда тем временем все сильнее влюблялась в Пита, о чем я могла судить по тому, как она вела себя со мной. Все чаще имела наглость высказывать недовольство количеством помады на моих губах, или глубиной декольте, или длиной моих юбок. Меня это раздражало, но я была слишком занята, чтобы обращать на это внимание.
Однажды дождливым пятничным вечером передо мной возникла дилемма: участвовать в очередных чтениях французской поэзии или поужинать в обществе Рика – единственного теперь мужчины, с которым Питер разрешал мне развлекаться без него. Самый старый и близкий друг, которому он доверял абсолютно.
Мы с Рики преодолели период возникшей между нами неловкости. Улучив первый же подходящий момент, он за какие-то десять минут четко обозначил мне свою позицию. Ему, мол, неизвестно, что я рассказала мужу и рассказала ли что-то вообще, но лично он предлагает, во имя их дружбы и доверительных отношений, считать случившееся досадным эпизодом, который отныне и навсегда забыт. И нам снова стало легко общаться.
Мой выбор между ролью слушательницы на поэтическом вечере и ужином в компании Рика склонился к последнему. Я позвонила Питеру и сказала, что буду около одиннадцати. Питер повел Хильду ужинать.
К одиннадцати часам вечера она ухитрилась натянуть мою жизнь мне на уши, абсолютно уверенная, что следует своему христианскому долгу. Хотя я убеждена, что она просто беззастенчиво воспользовалась оружием, которое оказалось у нее в руках во время ужина, чтобы добиться желаемого.
Питер напился. Он принялся говорить обо мне. Хильда свысока осудила мою импульсивность и неуравновешенность. Ища сочувствия столь спокойной и добропорядочной девушки, Питер открыл ей незаживающую глубокую рану, которую я нанесла ему, и, ясное дело, начал впадать во все большую откровенность.
Он сказал Хильде, что я действительно неуравновешенная и импульсивная, раз изменила ему с четырьмя или пятью разными мужчинами.
Что ж, Питер ведь никогда не видел тетю Женевьеву.
Он не знал, что Хильда из-за своего воспитания полагает, что есть только очень плохие или очень хорошие женщины, черное или белое, правильное или неправильное, порок или добродетель, и у нее отсутствует жизненный опыт, который мог бы поколебать ее веру в этот абсолют.
Хильда сказала ему:
– Бедный Питер! Она совершенно никчемная и распущенная. Уверена, у нее еще в Бостоне, до знакомства с тобой, было не меньше пяти интрижек. Она, возможно, просто не в силах себя контролировать. Но ты… ты понимаешь, что такое честь и верность. Тебе следует вырвать ее из своего сердца, прежде чем она нанесет тебе новые раны.
(Комментирую с целью установления истины: откровения Питера обо мне действительно убедили Хильду, что я беспросветно плоха, и окрашивала она меня в густо-черный цвет перед ним совершенно искренне. Вот только о том, что Хильда обо мне наговорила, Питер рассказал лишь два года спустя за одним из наших редких совместных ужинов.)
Она сказала ему неправду. До встречи с ним у меня не было ни одной интрижки.
Я вернулась домой тем осенним вечером 1925 года в настроении великолепном и безмятежном, а Питер уже решил разорвать со мной отношения. Причина была мне решительно неясна, хотя покопаться в ее истоках оказалось бы, вероятно, полезно.
Я открыла дверь и вошла. В квартире было темно. Питер ворочался на кровати.
– Мы с Рики видели очень забавное представление, – раздеваясь, начала я.
– Мне наплевать, что вы видели, – сказал Питер.
Я поняла: он рассержен. Видно, ему окончательно надоели вечера с Хильдой. Вопрос этот срочно надо решать.
Затем я заснула, а когда на другой день вернулась после работы, Питер потребовал у меня развод.
Вот так просто, без какого-либо предисловия.
Я сказала:
– Не чересчур ли внезапно? В чем дело?
Он мне ответил:
– В том, что я хочу жениться на Хильде.
(Сама она ушла куда-то тем вечером.)
Предположив, что кто-то из нас рехнулся, я поинтересовалась:
– С чего ты решил так внезапно жениться на ней?
Питер ответил мне:
– Потому что она чистое создание, а у тебя о чести нет ни малейшего представления.
Я в тот момент еще не успела снять ни пальто, ни шляпу. И не стала снимать, а ушла на дальнюю прогулку вдоль доков, пытаясь все обдумать.
Мне стало понятно, что Пит рассказал Хильде о моей неверности и она каким-то образом сумела этим воспользоваться. Несколько месяцев назад я сама предлагала ему развестись и, если бы он тогда захотел, ушла бы. Но расстаться сейчас из-за какой-то бостонской девчонки, которая накормила его сентенциями о пороке и добродетели, сама ничего толком в этом не смысля, – нет уж!
И я решила побороться за Питера, хотя мне, по сути, было не совсем ясно, с чем именно мне предстоит бороться.
В небольшой кофейне, куда я отправилась пообедать, двое рабочих из доков пытались завести со мной разговор. Но то, что они там были и со мной разговаривали, дошло до моего сознания лишь два часа спустя, когда я об этом вспомнила.
Хильда вернулась домой еще до меня. Выглядела она невинно и в то же время как кошка, объевшаяся сливок. Полюбопытствовала, хорошо ли я прогулялась.
Питер явно чувствовал себя неловко.
Как же я плохо справилась с ситуацией!
Стараясь быть краткой, сказала:
– Хильда, завтра же ты уезжаешь домой. Неудобно тебе дальше здесь оставаться. Питер получил три недели твоей жизни и около трех лет моей. У вас с ним случилась большая любовь. Ладно. Не собираюсь навечно вас разлучать. Но ближайшие полгода тебе придется провести у себя, а Питеру здесь. Если в течение этого срока я не смогу убедить его, что он совершенно сошел с ума, а пыл ваших чувств не угаснет, я без дальнейших возражений с ним разведусь. Можете отказаться, конечно, от моего условия, но тогда развода Питеру я никогда не дам. Сколько бы ни было у меня недостатков, я не позволю, Хильда, тебе воспользоваться ими в своих интересах. Питер потворствовал им, а значит, как аргумент для развода они не сработают. Словом, выбор за вами. И доброго вечера.
Я отправилась в кровать, а Питер провел ночь в комнате Хильды.
Лежа в кровати, я сказала себе: «Буду сражаться. Когда сама предлагала ему понести наказание и развестись, он ответил мне „нет“. Поставил точку в той истории. Значит, она и поставлена. И уж этой Хильде я точно его не отдам. Знаю ее лучше, чем он… Первый же раз, как он, напившись, придет к ней и скажет: „Все кружится, дорогая, кружится и начнет кружиться совсем приятно, если позволишь мне положить голову тебе на плечо“ – и положит, будто усталый ребенок, голову ей на плечо, она примется говорить ему на полном серьезе о вреде пьянства.
Хильда понятия не имеет, каков он и каков вообще любой живой человек. Питер мне нужен. Не собираюсь его уступать такой дуре».
На другой день она отбыла домой, прочитав мне целую лекцию об отсутствии у меня моральных устоев.
Пит сказал мне:
– Ты получишь свои шесть месяцев. Но ничего от этого не выиграешь. Рискну предположить, что ты в кои-то веки говоришь правду о том, что разведешься со мной в конце этого срока. Быстрее не получается, значит хоть так от тебя избавлюсь. Зато окончательно.
Я сказала себе: «Не теряй голову и не злись. Он ведь все же считает меня желанной, привык ко мне; у меня есть козыри. И целых шесть месяцев».
Я работала. Покупала красивую одежду. Вела себя сдержанно. Вскоре обнаружилось, что Питер перестал меня целовать, когда был трезв.
Я сказала себе: «Это тоже может пройти». И по-прежнему не теряла голову.
Он никогда не ужинал со мной. Никогда не сообщал мне, куда уходит. Если я сама спрашивала, лишь смеялся в ответ. Целыми днями порой не удостаивал меня ни словом. Завтракал, уткнувшись в газету. Приходил поздно, когда я уже ложилась спать. Несколько моих попыток изменить положение, приглашая гостей, ни к чему не привели. Обычно он не приходил домой, даже зная, что у нас гости. А если приходил, то был вежлив с ними, а со мной не разговаривал на протяжении всего вечера.
Хильда велела ему пообещать, что у нас с ним больше ничего не будет.
Но, приходя домой пьяным, он забывал об этом. Тут же садился на край постели возле меня и говорил:
– Петти, ты совершенная потаскушка, и такая хорошенькая. Жаль, конечно, что ты потаскушка, но ты прекрасная потаскушка.
Я думала: «Сейчас закричу. Сойду с ума. Такого нет сил выносить». А он сидел свеженький, только что после душа, улыбающийся и чужой. И я обвивала руками его шею.
Я притворялась, будто все так же, как было раньше, но наутро он снова переставал со мной разговаривать.
Прежде он был ангелом в том, что касалось денег, а теперь вообще мне их не давал. Я оказалась вынуждена платить за аренду квартиры, служанке, продавцу льда, оплачивать счета за телефон, электричество, за химчистку и от портного Питера – и все из моих пятидесяти пяти долларов в неделю.
У нас начали вспыхивать из-за денег омерзительные и глупые ссоры. Однажды утром пришел продавец льда. Мы должны были заплатить ему два доллара. У себя в кошельке я обнаружила только двадцатидолларовую купюру. Служанки не было. Питер брился в ванной. У него в кошельке два доллара отыскались. Я отдала их продавцу.
Тут появился из ванной Питер. Был он с похмелья.
– Я научу тебя, сука, таскать из чужих карманов деньги, – сказал он и врезал мне по губам.
До крови.
Я подумала: «Как в кошмарном сне. Такое просто не может происходить с людьми вроде меня и Питера. Он невменяем. Если я сейчас взорвусь, он способен меня убить. Прочь, пока он не придет в себя».
После двухмесячного отсутствия Хильды Питер пригласил ее в Нью-Йорк провести выходные. Остановилась она в отеле для женщин на Грамерси-парк. Вместе с Питером они отправились на какую-то вечеринку.
Я догадалась, что она прибыла, по его поведению. В эти два дня он обставлял свои уходы из дома и возвращения с такой таинственностью. А после сделался мрачнее обычного. Деталей я не знала до вторника, когда мне позвонил Рик.
Он сказал:
– Пет, я надеюсь, ты никому не станешь передавать наш разговор, но я, при всей моей любви к Питу, считаю, что Хильда ужасна. Это может быть тебе на руку. В субботу на вечеринке у Хиллсов она устроила небольшую сцену из-за того, что Питер три раза потанцевал с другой девушкой, да к тому же был сильно под мухой. Рановато устраивать ему выволочки-для-его-же-блага, но у нее не хватает мозгов, чтобы это понять. Словом, держись покрепче в седле. Может, прорвешься. Удачи.
Так у меня забрезжила кое-какая надежда. А еще через месяц, после двух дней с головной болью и головокружениями, я пришла к выводу, что беременна.
Следующие несколько недель я отказывалась в это верить и думала: «С таким, учитывая все остальное, мне точно не справиться. Не стану об этом думать, вдруг все не так, как мне кажется».
Спустя еще месяц, полный долго тянувшихся дней, когда я писала текст за текстом, и жутких вечеров, когда ссорилась с Питом, участившихся приступов головной боли и головокружений, замечаний друзей и Пита о том, как плохо я выгляжу («Ты последнее время чертовски плохо выглядишь, – говорил Пит. – Красоту свою растеряла?»), беременность для меня стала неоспоримым фактом.
Я вспомнила, как при первой беременности стеснялась сообщить о ней Питеру, и хотя, узнав о ней, он посчитал, что она очень некстати, был все равно добр ко мне: приносил в ярких коробках конфеты с ликером, которые я не могла есть, и цветы, и всякую всячину… Так у нас было два года назад.
Сейчас я спросила:
– Не возражаешь ненадолго отвлечься от чтения? Мне надо тебе кое-что сказать.
Он, подняв на меня глаза, ответил:
– Ура! У тебя появился новый возлюбленный.
– Я беременна. Десять или одиннадцать недель.
– И от кого же на этот раз? Или точно не знаешь?
Вскочив, я стала кричать на него, словно прачка на извозчика. Омерзительным голосом. Даже самой было слышать противно.
– От тебя, дорогой, будь ты проклят! Мог бы сам догадаться!
– Прекрати орать. Пойди в зеркало посмотрись. Лучший способ заставить тебя поскорее заткнуться.
Я глянула на себя. Безобразное зрелище. Лицо красное и кривится от злобы. Будто враз состарилась до тридцати пяти лет. Никогда и ни к кому я не испытывала такой ненависти, как тогда к Питеру.
Могла ли я предположить, что мы с ним докатимся до такого! Что Питер начнет спокойным и ровным тоном говорить мне ужасные вещи. Что его усилиями я превращусь в уродливую старую каргу. И что настанет день, когда у меня к нему иссякнут все чувства, кроме ненависти, ненависти и ненависти.
– Ну, разве ты не симпатичная дамочка, которую хочется всегда иметь при себе? – сказал он, встав позади меня.
Я обернулась. Голос мой снова обрел твердость.
– Прекрасно. Опустим твое «от кого же на этот раз», – сказала я. – Но тебе наверняка интересно, как я намереваюсь поступить дальше?
– Ну разумеется. Всегда очень увлекательно следить за работой твоей мысли.
Он раскуривал трубку, не сводя с меня глаз. Я продолжала стоять. В горле саднило. Слова из-за этого выговаривались тихо и медленно.
– Сегодня же напишу твоим отцу и матери, что у нас будет ребенок и по этой причине я, конечно же, откажусь от работы. Хильде напишу то же самое. Она ведь необычайно добродетельная. Дам ей возможность проявить свои лучшие качества. Затем я рожу ребенка. Ты станешь заботиться обо мне и о нем. А с Хильдой – все.
Он бесшумно опустил на стол свою трубку и уставился на меня таким взглядом, что я испугалась.
– Мой совет тебе: выйди из комнаты, – сказал он. – Иначе доведешь меня до убийства. Если мне еще хоть десять секунд придется смотреть на тебя, задушу.
Внезапно он подошел ближе. Рука его сомкнулась на моем горле.
Я ненавидела его в тот момент сильнее, чем боялась.
– Ты не убьешь меня, – сказала я. – Просто с этой минуты начнешь поступать по-моему.
Он не убил меня, а всего лишь, подняв, швырнул сквозь застекленную дверь в комнату для завтраков и ушел.
Я лежала на полу, оглушенная, и единственная мысль время от времени начинала пульсировать в затуманенной голове: «Этого не может быть». Похоже, я довольно долго лежала, теряя сознание и приходя в себя, вновь и вновь размышляя об этом.
Потом, заметив, что из руки течет кровь, встала и пошла в ванную. Весь левый рукав моего платья оказался разодран осколками стекла. Видимо, перед полетом сквозь дверь я инстинктивно прикрыла рукой лицо. Ни одного пореза на нем. Я чувствовала легкую дурноту.
Сняла платье. Семь порезов на левой руке. Один сильный, глубокий, остальные скорее напоминали царапины. Из глубокого текла кровь, которую мне никак не удавалось остановить. Я тщательно вымыла и как можно туже забинтовала руку, надела платье с короткими рукавами, затем выбрала туфли, которые подходили к нему.
Пит держал в комоде фляжку со скотчем. Зная об этом, я нашла ее и налила себе выпить, отстраненно гадая, примется ли он снова меня душить, когда выяснит, что я выпила его скотч.
Ни ненависти, ни любви – вообще никаких чувств к нему у меня больше не было. Одна лишь усталость. И сознание, что нет ни малейшего шанса его удержать с помощью беременности. Это не сработает. И в любом случае слишком хлопотно.
Рука продолжала кровить. Вспомнила, что завтра «Сандей таймс» ждет от меня рекламу парижских товаров. Так что лучше сходить к врачу и зашить порез.
Знакомый врач жил возле Эверли-Плейс. Я лечила у него прежде насморки, тонзиллиты и прочие мелкие недомогания.
Пока я ловила такси на улице, холодный воздух на удивление приятно меня освежил. Было девять часов. Рабочий день доктора почти закончился, и ждать в приемной долго не пришлось.
Доктор, светловолосый, вежливый, молодой, производил впечатление очень надежного человека. В ответ на его вопрос, как со мной такое случилось, я спокойно ему сообщила, что муж швырнул меня сквозь стеклянную дверь. Даже на ум не пришло придумать иную причину. Он ахнул, но от выяснения подробностей воздержался.
Глубокий порез ему пришлось зашивать. Потом он сказал, чтобы я посидела спокойно. Разрешил выкурить сигарету. Дал мне выпить стакан воды с несколькими каплями нашатыря. Спросил о работе – он помнил, что я занимаюсь рекламой.
Я перебила его.
– Кстати, – сказала я, – мне нужно сделать аборт. Возьметесь? Во сколько мне это обойдется?
Он не особенно удивился и ответил:
– Допейте-ка нашатырь. Не объясните ли, что вас побуждает сделать аборт, если вы на самом деле беременны?
Это было легко:
– Мой муж со дня на день уйдет. Денег у меня нет, и сохранить работу мне просто необходимо.
– Далек от того, чтобы вмешиваться в ваши личные обстоятельства, но ребенок порой… знаете ли… снова сводит мужей и жен.
Я начала смеяться, смеяться. Просто вот так, сидеть и смеяться.
– Пит был очень доволен, когда наш первый ребенок умер, доктор.
– Спокойно, – сказал он мне.
Пауза. Я едва удержалась от того, чтобы рассказать ему как о необычайно значительном факте, что у младенца Патрика, умершего больше года назад, были самые длинные ресницы, которые мне когда-либо приходилось видеть.
Доктор сказал:
– Сочувствую вам, но операцию подобного рода провести не могу. Ни разу не шел на такое за все шесть лет своей практики… Профессиональная этика…
Я прервала его. Меня, дочку врача, не было никакой нужды просвещать по поводу их профессиональной этики.
– Ладно. Сами не можете, тогда хоть посоветуйте, кто сможет. У меня есть знакомые, которые мне дадут телефоны таких врачей, но вопрос – хороших ли? Умереть от «операции подобного рода», как вы это назвали, довольно мерзко.
Он снова сказал:
– Спокойно.
Я сказала:
– А вы славный человек.
Он мне ответил:
– Не факт, что умрете, однако опасность инфекции вероятна. Или попадется врач, хоть и опытный, но в данный момент не в форме. Выпил, к примеру, накануне, руки оказались нетверды… Ладно, не буду вас пугать. Сколько вам лет?
– Почти двадцать четыре.
– Выглядите на девятнадцать.
Он помолчал немного в раздумье.
– Иногда специалисты по таким операциям говорят, что это необходимо. так ли в действительности или нет… Если хотите, могу осмотреть вас…
И потом:
– Особенно не тяните с этим. Похоже, вы уже на третьем месяце. Есть человек, которого я мог бы вам порекомендовать. Мой однокурсник по медицинской школе. Слышал, он проводит такие операции на высочайшем уровне. Однако, часто имея дело с женщинами истеричными, немного… как бы вам это сказать… грубоват. Я бы поехал с вами, если вам так будет легче.
– Получится, доктор, меня записать на утро субботы? Тогда я возьму выходной.
– Муж с вами поедет?
– Думаю, нет.
– Тогда можете рассчитывать на меня. Позвоните мне завтра, я запишу вас к нему сам.
Такой чуткий молодой человек. Я была безмерно ему благодарна.
До субботы мы с Питом больше не разговаривали. Нагородив не помню уже какую, но ловкую ложь своему рекламному директору, я смогла получить аванс в счет ближайшей выплаты.
Суббота.
Я оделась с особой тщательностью, вполне допуская при этом, что, может, еще до заката превращусь в труп. В таком случае я предпочитала выглядеть элегантным трупом.
Приятная соль для ванны. Прекрасное белье из искусственного шелка ласкало кожу. Жизнь прежде была полна таких восхитительных ощущений. Почему же не порадоваться тому, что от этого осталось? Доктор должен был зайти за мной в десять. Питер ушел на работу.
Я сказала ему:
– Сегодня утром сделаю аборт.
Он сказал:
– Твое дело. Надеюсь, тебе будет не слишком плохо.
Я подумала: «Неужели такими останутся последние слова Питера в моей жизни?»
Хотелось по мере сил порадовать своим внешним видом необычайно доброго доктора. Тоник для кожи, кольдкрем, румяна, пудра, губная помада. Глаза у меня огромные, серые в обрамлении густых черных ресниц. Кожа на удивление белая, учитывая черноту моих прямых волос.
Интересно, действительно ли мой прапрадед закрутил роман с индианкой? Хотелось бы знать, хорошо ли он к ней относился.
Черные волосы, черные брови, прекрасные, очень белые плечи. Но много ли мне было от этого толку? Однако же больше, чем от всего остального.
«Женщина. Рост пять футов и один дюйм. Вес сто десять фунтов…» Не появятся ли обо мне вскорости эти слова в газетах среди сообщений о ежедневных смертях в результате несчастных случаев?.. Вероятно, нет.
Но пока я еще могу стать предметом гордости для молодого доктора, который так обо мне печется. Для этого я надела оригинальный костюм от Джейн Реньи. Купила его у самой Джейн за сущую ерунду в благодарность за пару рекламных текстов в журнале «Что носят женщины». Мягкий серый твид, воротник из серого волчьего меха, отороченные им же широкие манжеты. Кремовая блузка с красным кантом в тон плотно сидящей шляпке. Блестящая плоская сумочка. Ярко-алый с синим шейный платок. Перчатки цвета серый мокко, совпадающие с цветом моих чулок. И черные спортивные туфли из черной змеиной кожи. Маленькое, стройное, изысканное и очень стильное молодое создание.
«Возможно, я нечиста, – пронеслось в голове, – но, слава небесам, выгляжу безупречно».
Без пяти десять. Найти синий носовой платок, который совпадет цветом с шейным. Так ли уж это важно? А что важно? Малютка Патрик, крохотный, сладкий, с розовыми губками, умер, стоило матери от него уехать. Все это сантименты! Этот не доживет даже до того, чтобы умереть.
Немного духов на носовой платок и на волосы. Эссенция гардении. Дневной ненавязчивый аромат.
Питер, Питер…
Звонок в дверь. Служанка открыла.
– Доктор, мэм.
– Передай ему, Нора: выйду через минуту.
Сумочка, деньги, перчатки.
– Доброе утро, доктор.
– Вы прекрасно выглядите. Надеюсь, не очень волнуетесь?
(Черт! Да я просто чувствую себя мертвой!)
– Совсем нет, доктор. Ну, в путь?
В такси.
– Вы с этим справитесь. Вы относитесь к тому здоровому типу людей, с нормальной эндокринной системой, которые многое могут перенести без всяких осложнений. Мне интересно было бы понаблюдать потом за вашим состоянием. Прозвучит, может, несколько неэтично, но, если вы расстанетесь с мужем, я бы хотел, чтобы вы мне время от времени о себе сообщали. Вы так молоды. Целая жизнь впереди. И она много чего вам готовит.
(Не склонен ли он читать нотации?)
Он продолжил:
– Когда вы чуть-чуть придете в себя после этой прискорбной истории, счел бы очень лестной для себя привилегией иногда с вами ужинать. Не стесняйтесь. Звоните в любое время. Мне это доставит огромное удовольствие.
(Какой милый молодой человек. И достаточно привлекательный. Питер, Питер, ты хоть немного обо мне думаешь? Хоть на пять минут вспомнил посреди писанины для «Сити ньюз»?)
– Доктор, не возражаете, если я вас спрошу: это очень долго продлится?
– Максимум двадцать минут. И настоятельный вам совет: не соглашайтесь на газ, если в силах и без него сохранить спокойствие. Сердце…
– Как скажете, доктор. – (Хотела бы я ребенка? Вот уж нет смысла теперь об этом размышлять.) – Вы, доктор, необычайно добры. Я это очень ценю. С нетерпением буду ждать, когда однажды, очень скоро, смогу поужинать с вами, если у вас найдется для меня время.
Он просиял. Мой твидовый костюм превосходен, а кожа достаточно бела для того, чтобы алая шляпка хорошо смотрелась, – как удачно.
Мы приехали.
– Теперь помните: я буду рядом, а для вас через полчаса все закончится.
(К тому времени стану трупом? Возможно. Патрисия, не теряй самообладания. Говорят, в одном только Чикаго таких операций делают по тысяче в день.)
Унылая приемная. Диван и кресла обиты зеленым плюшем. И ни одного журнала. Полагаю, здесь пациенткам предоставляли возможность как следует поразмыслить. Дверь кабинета скрыта задернутой занавеской. Кадка с засохшей пальмой.
Мой доктор держит меня за руку. В этом жесте нет ничего личного, но меня он очень поддерживает. Входят мужчина и девушка. На ней дешевая одежда, купленная на Бауэри[2], но она все равно прекрасна. Светловолосый ребенок с испуганным лицом. Совсем юная. Не больше семнадцати.
На провожатого своего смотрит как на посланца небес. Он тоже довольно мил и тоже очень молод. От силы двадцать один. Синеглазый еврей в приталенном пиджачке.
Доктор мне (очень тихо):
– Эта девушка совсем дитя. Такие места меня несколько угнетают. А… Доктор Коэн… Моя пациентка…
Прекрасный твид производит на доктора Коэна впечатление. Какое суровое у него лицо! Руки, однако, очень чистые и внушают доверие.
– Проходите сюда.
(Сомнительная приемная определенно для камуфляжа. В операционной стерильная чистота. Именно так, ручаюсь. Пять кроватей в глубине комнаты. Медсестра, очень хорошенькая. Стопка чего-то вроде лавандовых кимоно. Интересно, лавандовый цвет выбран с каким-то значением или просто такие попались по наиболее выгодной цене на распродаже? Сестра мне вручает одно. Даю ей десять долларов. Она довольна.)
– Не бойтесь, мадам. Слышала, ваш доктор посоветовал вам отказаться от газа. На самом деле, это разумно.
– Можно, сестра, я буду держать вас за руку?
– Конечно, милая.
Я стиснула зубы. Началось.
Кровать очень удобная. Вот и мой доктор. Думаю, какие слова уместны в этой ситуации. Может, что-то вроде: «Я жива, и мне это безразлично».
– Не утруждайте себя разговором. Вы очень храбры при такой-то молодости. – (Из-за того, что не стала плакать, когда отвратительный этот доктор отпустил шуточку насчет «расплаты за удовольствие».) – Я сейчас сделаю вам укол. Постарайтесь заснуть. Вернусь через два часа и отвезу вас домой.
Он ушел.
Просто отдыхать и ни о чем не думать. Вот юное дитя со светлыми волосами очень медленно раздевается, готовясь надеть лавандовое кимоно. Сейчас что-то спросит.
– Скажите, это очень больно?
(Помоги этой девчушке!)
– Не особенно, моя дорогая, и быстро закончится.
Какая у нее ярко-желтая сорочка! Потрясающая. И фигура красивая, хотя и недоразвившаяся. Она страшно напугана. Так медленно раздевается. Хочет еще поговорить. Нет, я не засну.
– Боже, мне так страшно. Но моему парню еще страшнее. У него там, в приемной, лоб весь в поту.
– Я его видела. По-моему, он очень красивый.
– Да. Великолепный. Эту сорочку мне он подарил. Надела ее сегодня для храбрости.
Бедняжка!
– Помни, что это быстро закончится.
– Мы бы с ним поженились, и мне не пришлось бы. Но мама у него ортодоксальная еврейка. Сказала ему, что умрет, если он женится на некошерной девушке. А он очень хороший сын.
Ярко-желтая сорочка снята. Нечто, напоминающее кимоно, надето. Дитя берет меня за руку:
– Это ведь правда не очень жутко?
Медсестра позвала ее.
– Да. Правда. Задержи дыхание и повторяй: «Я могу еще пять минут потерпеть». Удачи тебе.
Она улыбается. Отважно.
Дверь в приемную осталась открыта. Суровый вопрос оттуда:
– Девушка, газ оплачивать будете?
– Что-что? – Юный голос ее от страха сделался хриплым. – Да, наверное, буду. Мой парень велел мне брать все дополнения.
Спать, спать теперь. Патрик… Питер… А это могла быть дочка… Нет, лучше поспать…
– Все в порядке?
– Спасибо, доктор. Вполне пришла в себя. Сейчас оденусь.
Светловолосое дитя спит. Больше я ее не увижу. Хочется что-нибудь ей подарить. Достаю пудреницу с перегородчатой эмалью, вкладываю в ее руку. Она хватается за подарок. В точности как младенец.
– Скажете ей, сестра, что это от меня?
– Конечно, мадам. До свидания. Завтра вы почувствуете себя лучше.
Тем вечером Питер сказал:
– Мне не нравится, что ты так плохо себя чувствуешь. Может, сделать тебе суп или еще что-нибудь?
– Спасибо, не надо.
– Слушай, Пет, жаль, что у нас так вышло. Но тебе стало бы легче, если бы ты смогла отпустить… Перестала бы так сильно цепляться.
Когда он такой добрый, еще хуже. Буду сражаться до конца. Вдруг повезет?
– Тебе осталось всего лишь девять недель рабства, Питер…
Он, ничего не ответив, ушел.
Все безумно. Все нелепо. Все ужасно. Но сражайся до конца. Такова теперь моя участь. Думать больше нет сил. И чувствовать тоже. Время – вот мой союзник. Хильда глупа. Обязательно выкинет какую-нибудь глупость. Только поторопилась бы с этим, пока не поздно, и я спасена.
Еще одна неделя. И еще одна. И еще… Питер держал ее письма в верхнем ящике своего письменного стола, незапертом. Странно, что он так полагался на мое хорошее воспитание. Он мог бы, но… А вдруг я, узнав, о чем она пишет ему, что они замышляют, пойму, как мне действовать дальше?
В то время я оказалась особенно благодарна своей рекламной работе. Рождественский ажиотаж… Еще пара недель пролетела.
Питер однажды вечером выкрутил мне запястье за то, что я принялась для разрядки (я сильно устала в тот день) изображать Хильду, которая объясняет, почему она так чиста душою. Мне показалось, запястье у меня сломано. Я рыдала, бесновалась и умоляла, но Питер ушел. Это уже повторялось с завидным постоянством. Как только я начинала протестовать, не важно по какому поводу, он немедленно уходил. На весь вечер, а иногда и на целую ночь.
У меня возникало сильное подозрение, что уходит он повидаться с Джудит – разведенной женой одного благонамеренного зануды. Джудит и прежде алчно поглядывала на Питера, но почему он сейчас повадился с ней встречаться? Не странно ли? Впрочем, слишком сложно для меня, чтобы пытаться дать этому оценку, да еще при наличии Хильды. Эти письма… Запястье мое пульсировало острой болью. Что она пишет ему в этих письмах?..
Я прочитала лишь несколько слов в самом верхнем: «Если продолжишь стойко сопротивляться любым попыткам Пет вернуть тебя, она скоро отыщет другого любовника, и мы, дорогой мой Питер, будем от нее навсегда избавлены».
Я аккуратно вернула письмо в конверт. Эта девчонка… эта девчонка не знает, что делает. Да она и месяца с Питером не продержится, после того как к нему вернется разум. Но возможно, этого вполне хватит, чтобы мы с Питером окончательно порвали.
Когда он тем вечером все же пришел домой:
– Питер, советую тебе все-таки запереть письма твоей дорогой и любимой Хильды. Если я прочитаю еще хоть несколько из ее советов, как ты должен со мной обращаться, то, боюсь, пойду с ними к юристу. А еще… И наплевать мне на свои прежние обещания… Я не дам тебе развода, чтобы ты женился на этой женщине. Никогда, никогда, никогда.
Я думала, он ударит меня, но для меня это давно уже не имело значения. Что-то случилось с моей душой или что там у меня на ее месте, после того как он врезал мне по губам. На все вопросы по поводу синяка я отделывалась тогда шутливыми репликами: дескать, на стол в темноте налетела. Никто, конечно, не верил, но мне было все равно.
Нет, он меня не ударил. Просто взял письма и, положив их в карман, сказал:
– Через неделю, считая с ближайшей субботы, я, Пет, уйду.
Так и случилось через неделю после ближайшей субботы. Я очень долго сидела в кресле, вспоминая разную неуместную ерунду. Сигарет больше рядом не было. Я выкурила всю пачку.
Тишина квартиры невыносимо давила. Мне подумалось, что теперь придется, наверное, к этому привыкать. Питер больше сюда не войдет, кидая на один стул пальто, на другой шляпу, а на третий перчатки и радостно восклицая: «Петти, дорогая! Самая желанная из всех женщин! Твой муж вернулся домой и счастлив до самого утра тебя уже не покидать!»
Да, вероятно, теперь здесь будет всегда отчаянно тихо без Питера. И тут внезапно до меня дошел еще один поразительный факт. Мне ведь только двадцать четыре. Значит, могу прожить еще сорок, а то и все пятьдесят лет без Питера. Сколько же это ночей? Ужасающее количество тысяч…
Без сигареты было невыносимо. Я встала. Пачка нашлась на каминной полке. Питер ее там оставил. Всего две или три сигареты внутри. Дура, живущая этажом выше, слушала сентиментальные баллады. В данный момент до меня доносилась идиотская песня «Как же мне быть?». «Тот поцелу-у-уй, что губы нам скрепи-и-ил, принес несча-а-астье мне и расстава-а-анье. Как же мне бы-ы-ыть? Остались сердца стук да горькие воспомина-а-анья». Если я позвоню ей, выключит ли она свой фонограф? Да ладно. Пускай.
Позвоню доктору. Занимательно выйдет. Интересно, он удивится? И впрямь позвоню. Номер его у меня записан.
Я глянула на часы в форме банджо. Без двадцати одиннадцать.
– Вы сказали, вам интересно будет узнать, как все потом сложится. Ну, меня наконец оставили.
(Он все-таки меня помнит. Голос очень веселый. И тон совершенно определенно непрофессиональный.)
– Весомый повод, чтобы устроить маленький праздник. Разрешите зайти к вам с поздравлением, а потом пригласить вас на ужин и потанцевать? Через полчаса?.. Отлично.
Золотое парчовое платье и розовые туфельки. Ожерелье из горного хрусталя и вышитая стразами сумочка. Очень яркая губная помада. Накидка из розового бархата. Почти не помню, как выглядит этот доктор.
Если не перестану страдать, то на людях расплачусь и опозорю его. Надеюсь, он с собой виски захватит? «Скотч в дни больших горестей поддержит тебя». Некая женщина была двумя годами моложе, когда кое-кто ей такое сказал.
Готова. И еще пять минут в запасе.
Большое старое зеркало между двумя окнами. Оглядела себя. Неплохо. Совсем неплохо. Прямые черные коротко стриженные блестящие волосы. Серые глаза. Прямой нос. Красные-красные губы. Линия их мягка и маняща. Заостренный подбородок. Плечи красивы. Талия тонкая. Прямые ноги. Маленькие ступни. И от всего этого никакого толка без Питера. Он заставлял это все оживать. А теперь лишь это у меня и осталось на следующие лет сорок.
Мог быть ребенок, похожий на Питера и на меня тоже. Теперь уже никогда. И как дальше? Как просуществовать еще сорок лет? Звонок в дверь.
Этот вечер, во всяком случае, будет заполнен.
– Так приятно видеть вас, доктор. Знаете, вы из тех мужчин, которые в смокинге на пять лет молодеют. – (Робости перед ним я уж точно теперь не испытывала.) – Угощайтесь, доктор, последней моей сигаретой.