Тот телефонный наш разговор с Ноэлем произошел в сентябре 1927 года. А в ноябре 1928-го мы, сидя вместе перед его камином, пили чай с булочками. Республиканцы выставили Гувера против Ала Смита, и старомодная часть Америки, опасавшаяся, что Ал способен пригласить в Белый дом на воскресный завтрак папу, снова спала по ночам спокойно.
Мы допили чай. Ноэль надел пальто и сказал:
– Я вернусь часа через два, ну или чуть позже. Мне нужно по-быстрому нескольким людям сказать «до свидания», а после пойдем с тобой ужинать, куда захочешь.
– Ты уже собрал вещи? – спросила я.
– Да. Когда понесешь в мою ячейку бумаги из письменного стола, обязательно захвати с книжного шкафа вон ту жестяную коробку. Там все твои письма. Они непременно должны сохраниться, чтобы стать мне на исходе дней большим утешением.
Мы улыбнулись друг другу.
– Не возражаешь, милый, если я положу туда же и твои письма мне? – спросила я. – Это почти то же самое, что лежать в одной могиле.
– Не надо, Патрисия, – сказал он, имея в виду не письма.
– Прости, Ноэль. Все в порядке. У нас с тобой и без этого есть куда больше, чем многие люди отваживаются мечтать.
– Посиди у огня до моего возвращения и почитай свои письма. Уверен: они тебя не расстроят.
(Дорогой Ноэль. Он знал, что письма эти напомнят мне о веселых вечерах, которые мы проводили вместе. Это лучшее, что он для меня мог тогда сделать.)
Перед уходом он, засомневавшись, сказал:
– А в общем, не знаю. Может, лучше тебе почитать «Меркури»?[29]
– Нет, – ответила я. – Мне надо проверить, писала ли я хоть раз тебе, что ты самый лучший человек в мире.
Он ушел прощаться с людьми, а я заварила крепкий чай и, прежде чем приниматься за чтение своих писем ему, поднялась наверх (мы с Ноэлем уже почти год занимали квартиры в одном доме) и достала из ящика своего туалетного столика его письма ко мне. Тут же пришло ощущение: предложение отнести его письма вместе с моими в ячейку на самом деле весьма разумно. Я не хотела уничтожать письма Ноэля, но и не хотела, чтобы они были под рукой. Ведь иначе примусь вновь и вновь перечитывать их, как только мне станет без него одиноко, обнаруживая, возможно, при каждом новом прочтении, что из них испарилась еще одна частичка тепла.
Мне было двадцать семь. Тысяча с лишним дней отделяли меня от той более молодой женщины, считавшей немыслимой свою жизнь без Питера. Теперь, когда изредка он по какому-то поводу всплывал в моей памяти, я вполне по-доброму вспоминала этого человека, с которым разделила болезненный постподростковый период. Его столь же сильно, как и меня, очень многое в жизни сбивало с толку. Мы поженились, родили ребенка и расстались, прежде чем успели повзрослеть.
И вот я дожила до открытия, что после Первой Любви можно полюбить снова. Так же сильно. И даже еще сильнее. Опыта у меня было теперь побольше. Поэтому, веря, что любовь у нас с Ноэлем, вероятно, навсегда, я в то же время знала, что сумею жить и без Ноэля. И так как время меня изменило, я не стану скучать по нему слишком часто и чересчур сильно.
Я открыла коробку со своими письмами. Их собралось там довольно много. Я писала ему каждый день, когда он отправлялся освещать события, происходившие где-нибудь далеко. Он аккуратно сложил все письма в хронологической последовательности. Мне показалось это немыслимо трогательным для мужчины, который обычно был вынужден перерыть четыре ящика, прежде чем обнаружить запонки для манжет и воротника рубашки, носовые платки или авторучку.
Первое письмо было отправлено на его нью-йоркский адрес.
Ноэль, дорогой!
Я вспомнила, как однажды несколько недель назад сказала тебе, что ни разу после жизни с Питером не провела с мужчиной больше одной ночи, поскольку наутро все они совершенно переставали мне нравиться. Сейчас с убежденностью объявляю: ты мне сегодня утром за завтраком понравился в двадцать раз больше, чем вчера вечером за ужином!
Написано через два месяца после того сентябрьского вечера, когда Ноэль впервые мне позвонил. С тех пор я успела определить, что волосы у него цвета полированной бронзы. (Стриженные, к моему сожалению, чересчур коротко и так ни разу не отпущенные, несмотря на все мои просьбы, до последнего дня, когда мы с ним виделись.) Полюбила его голос, улыбку, форму бровей (цвета точно такого же, как волосы), его разговоры, смех и его убежденность, что физическими упражнениями заниматься необходимо.
Я знала: его считают очень талантливым. Дошла до меня история, как несколько редакторов газет, собравшись однажды за ужином, начали обсуждать лучших журналистов Нью-Йорка. Каждый составил свой список, и имя Ноэля единственное фигурировало во всех. Талантливых мужчин я, впрочем, знала достаточно, но ни один из них не отличался таким ярко выраженным, как у Ноэля, здравомыслием, надежностью и уравновешенностью. Когда он был рядом, я чувствовала, что обрела опору.
С ним я могла разговаривать (многие годы я лишь поддерживала беседы).
Мы виделись почти каждый день, и я больше не назначала встреч ни с кем из других мужчин, кроме Натаниэля и Билла. Оба мне были друзьями достаточно близкими, чтобы просто сказать им: «Хорошо, поужинаем, но без пятнадцати десять я отправлюсь домой. Подходит?»
Ноэль работал в утренней газете, освобождался к десяти-одиннадцати вечера, и мы отправлялись гулять, танцевать, ужинать. Обсуждали разоружение, войну (Ноэль имел боевую награду, я узнала об этом от кого-то другого), газеты, рекламу, книги, оперы. Говорили о его детстве и о моем детстве. О людях, которых он знал, и о людях, которых я знала. Посвящали друг друга в то, как живем.
Я сперва беспокоилась, как бы он от кого-нибудь не услышал о прошлой моей неразборчивости в отношениях. Боялась перестать ему после этого нравиться. Увидев его третий раз, я поняла, что люблю его, но не находила повода для его ответной любви ко мне – женщине, которую муж посчитал невыносимой. Ни разу я не испытывала такой робости. С другими мужчинами мне было наплевать, полюбят они меня или нет.
Я решила рассказать Ноэлю все сама. Если моя неразборчивость заставит его от меня отдалиться, пусть лучше сразу, чем после. Переживу быстрее, и будет не так больно. По сей причине однажды октябрьским вечером, когда мы шли по Пятой авеню, я вдруг неожиданно резким голосом произнесла:
– Пусть у тебя не останется иллюзий на мой счет. Мужчин, с которыми я спала, было больше, чем могу вспомнить.
Явное преувеличение, но мне показалось, что лучше преувеличить, чем преуменьшить. Лицо его оставалось спокойным. Ни малейшего отвращения, потрясения или растерянности. Он сказал:
– Похоже, ты надеялась этим воспользоваться как анестезией, но от боли такое обычно не помогает.
– Нет необходимости быть вежливым. Если считаешь меня ужасной, прямо и говори.
– Ты милая глупышка. Я считаю тебя самым чудесным человеком из всех, кого знаю. Через какие бы передряги тебе ни пришлось пройти, ты из них вышла полной достоинства, терпимой и чуткой. Любой, кто по-настоящему знает тебя, должен благодарить твои жизненные обстоятельства за такой результат.
Я облегченно выдохнула и спросила:
– Ты действительно думаешь именно это, а не просто жалеешь меня?
– Да, я именно это и думаю.
И что-то во мне, уже долгое время отзывавшееся острой болью, навсегда перестало болеть.
Я взяла Ноэля под руку:
– Рада, что ты не придаешь этому значения. Тем более в любом случае все уже в прошлом.
Он рассмеялся так дружелюбно, что я рассмеялась тоже.
– Должно быть, Пет, в Нью-Йорке тысячи мужчин окажутся горько разочарованными. Не возражаешь, что я над этим подшучиваю?.. Со своей стороны обещаю никогда не просить тебя оставаться со мной, если, конечно, у меня хватит сдержанности. – Тон его изменился. – Есть причина, не позволяющая мне жить с женщинами, к которым могу привязаться. Считаю это нечестным.
До сих пор он ни разу не упоминал о своей женитьбе.
– Я знаю, Ноэль. Кеннет мне рассказал про твой брак. Давай заглянем в «Чайлдс». Выпьем кофе с кексами. Я жутко голодная.
Впоследствии мы обсудили, среди прочего, и наши браки. Ноэль еще месяц не целовал меня. Затем однажды обнял за плечи. В это время мы пересекали Мэдисон-сквер, и я сказала, что, если бы мне пришлось выбирать между Джином Тани и Джеком Демпси[30], радостно бы выбрала последнего.
Тем же вечером, допоздна засидевшись у Ноэля за долгими разговорами перед камином, я наконец неохотно сказала:
– Кажется, уже пять утра или около того, поэтому принеси мне пальто.
Подав немедленно мне пальто, он вдруг крепко меня обнял. Я развернулась и, обвив его шею, подняла лицо для поцелуя.
Я сразу поняла, что останусь до утра, и была этому очень рада.
Вскоре Ноэля отправили в Бостон, где потерпела катастрофу подводная лодка. Когда он уехал, я почувствовала себя едва живой, но использовала передышку, чтобы разобраться с первой проблемой в наших отношениях, а именно: как сделать так, чтобы у меня оставалось время для сна. Я работала с девяти утра до пяти вечера. Ноэль – с двух пополудни и до одиннадцати или около того, а потом мы бродили по городу до четырех, а то и до пяти утра.
Поэтому я нашла себе новую работу – менеджером по рекламе в специализированном магазине, где никто не возражал, если я до двенадцати не появлялась на месте, чтобы задержаться потом до семи-восьми.
На той неделе, когда я, уже подав заявление об уходе, еще дорабатывала на старом месте, ко мне пришла девушка с большими глазами, которая некогда была амбициозным копирайтером, пока не решила выйти замуж. Выглядела она потрепанной и загнанной. Объяснила, что мужу, вопреки их уверенным ожиданиям, так ни разу и не повысили оклад и ей удалось добиться от него разрешения вернуться на работу. Она пришла поинтересоваться, не знаю ли я о каких-то вакансиях, безразлично где, и в результате ей досталась в наследство моя работа, как я задолго до этого и предполагала.
Заработка новое место мне приносило гораздо меньше прежнего, но я могла дополнить его сторонней рекламой. И главное, у меня теперь было достаточно времени для завтраков с Ноэлем.
Он написал мне из Бостона. Первое из всех мной от него полученных писем. (Отыскала его среди остальных. Написано карандашом на бланке «Вестерн Юнион» – из тех, что предназначались этой компанией специально для представителей прессы.)
Вот начало его:
Адмирал военного флота сидит очень прямо по центру противоположной от меня стороны длинного стола. Лицо у него продолговатое, потемневшее от усталости и задумчивое. Он слушает, как контр-адмирал читает одно сообщение за другим, беря их из огромной стопки рапортов военно-морской спасательной службы, скопившихся с момента, когда утонула подводная лодка.
Похоже, для ее спасения были задействованы только специально оборудованные суда и их экипажи, но не интеллект. Несколько человек создают механизмы, а множество потом ими пользуются, и все прекрасно, пока не произойдет катастрофа. Потому что большинство тех, для кого предназначены эти механизмы, разбираются в них не больше, чем банкир в своих швейцарских часах, которые, уронив, испортил.
Контр-адмирал продолжает зачитывать рапорты, а я думаю, как был бы счастлив, если бы Патрисии удалось вырваться на выходные в Бостон.
И мне, конечно же, удалось.
Ноэль до самой весны больше не покидал Нью-Йорк, исключая поездок дважды в месяц к своей жене. Он мне признался, когда я имела глупость завести длительный разговор о взаимной верности, что, нанося визиты жене, спит с ней.
Он сказал тогда:
– Не знаю, Патрисия, ненавидит она меня (не вправе ее винить, если так) или ко мне привязана, как привязываются к тюремщику осужденные на пожизненное заключение. В любом случае я для нее единственная связь с жизнью. Увечье лишило ее других контактов. Она никуда не ходит. Все ее общество ограничивается сестрой да горничной. Если эта сестра каким-нибудь образом узнает, что меня видели вдвоем с какой-нибудь женщиной, жена устраивает мне сцены.
Я ответила:
– Все это непросто, Ноэль, но я могу понять, и хорошо, что ты мне рассказал.
Понять мне и впрямь удавалось, но это не особенно утешало. Разумеется, мои годы и опыт смиряли с мыслью, что Ноэль мог быть сильно привязан к кому-то и до меня. Допускала я также, что у него будет женщина и после меня (надеялась, это случится нескоро). Но я жаждала хоть на какой-то период получить его целиком.
Жена Ноэля мне иногда представлялась какой-то фантастической и одновременно трагической фигурой, маячившей на задворках его жизни. Пребывая в приподнятом настроении, чувствуя, до чего я красива, и вспоминая, как Кен говорил, что она была тоже когда-то очень хорошенькой, я жалела ее. Реже, охваченная стремлением выйти замуж за Ноэля, родить ребенка с рыжими волосами и забыть обо всем, что было у меня в жизни до нашей встречи, терпеть эту жену не могла.
Ночи, когда мне было известно, что Ноэль с ней, проходили в хождениях по квартире и длинных монологах о том, что нужно вести себя цивилизованно, понимать, что он несет ответственность за прошлое и что этот великолепный мужчина – пусть даже не полностью верный – намного лучше, чем абсолютно верный мужчина второго сорта. Все это было правильно, однако ночами, которые он проводил у нее, я заснуть не могла. В конце концов я начала покупать себе на каждые подобные выходные по толстой книге, и субботу, когда он проводил с ней, читала, а затем целое воскресенье спала.
Другой вариант: иногда я навещала Люсию. Она уже вернулась из Европы, и я наслаждалась роскошью загородной жизни. (Роскошью не на Лонг-Айленде, а в Уэстчестере.) Вновь увидевшись с Ноэлем, она лишь сказала: «Не очень разумно с твоей стороны, дорогуша. Но если тебе это приносит счастье, кто против. Давно ты не выглядела так молодо».
В доме, где жил Ноэль, наверху пустовала квартира. И вот однажды вечером, когда я оказалась вынуждена вернуться к себе, потому что не могла появиться утром на работе в вечернем платье, он сказал, что было бы хорошо, если бы я жила наверху. Я ответила, что перееду. С этого начались наши с ним долгие споры об условностях. Ноэль считал, что женщину и доныне ставит в неловкое положение связь с мужчиной, который не может на ней жениться.
Мне было все равно, до какой степени я «скомпрометирована» наличием Ноэля в своей жизни. Конечно, хотелось выйти за него замуж. Хотелось стабильности, хотелось родить ребенка. Но каждодневное счастье у меня было, и еще много того, чего я раньше даже в мечтах не надеялась получить. Весомый повод для философского отношения к отсутствию статуса жены.
Через несколько дней после того, как Ноэль высказал пожелание, чтобы я поселилась с ним в одном доме, я обедала с девушкой-копирайтером, той самой энергичной девушкой, теперь занимавшей мою прежнюю должность помощника менеджера по рекламе.
Вид у нее был унылый. Она сказала:
– Я собираюсь оставить своего мужа. У нас каждый день с ним ссоры из-за того, что я больше, чем он, зарабатываю. Он говорит, что это доказывает материализм Америки. И еще что я не понимаю его натуру.
Она пролила украдкой несколько слезинок.
– Пять вечеров в неделю теперь он проводит с девушкой, которая, по его мнению, гораздо лучше его понимает. Вот я и думаю: если оставить его на какое-то время, может, ему захочется, чтобы я вернулась?
– Возможно, – отвечала я. – А где ты жить собираешься?
– Не знаю. А у тебя нет, случайно, знакомой девушки, с которой я бы смогла делить квартиру? Мебель моя хранится на складе. Мы жили в отелях с тех пор, как я снова стала работать.
Мне оставалось лишь познакомить это дитя с Хеленой. Ту растрогали и ее манеры беспомощного котенка, и ситуация, в которой она оказалась. Неделю спустя я, уступив ей свою часть квартиры, переехала в дом, где жил Ноэль.
Хелена сказала:
– Мне хорошо было жить с тобой, Пет. Пожалуйста, заходи почаще. Если что-то случится с твоей Большой Любовью, то возвращайся. А я пока научу голубоглазого ребенка, тобой презентованного, как надо вести себя в городе.
Переезд я назначила на субботу, когда Ноэля не было. Вернувшись, он отругал меня за безрассудство, но так обрадовался, что, даже ругая, не в силах был сдержать улыбку.
Весной он отправился в Олбани, на судебный процесс. Женщину-политика обвиняли в нецелевой растрате общественных средств. На выходные он приезжал в Нью-Йорк, а с его отъездом я ежедневно совершенствовалась в эпистолярном жанре.
Вытащив из коробки свои послания в Олбани, пролистала их.
Мой родной!
Когда вернешься, буду так рада, что, наверное, даже говорить не смогу. Совсем не получится у меня болтать. Первые пять минут уж точно.
Судя по тому, что читаю в дневных газетах, твоя леди-политик должна завтра предстать перед судом присяжных. Присяжные, уверена, обдумывая девяносто восемь часов решение, затем разойдутся во мнениях: все за обвинительный приговор, кроме одного. Этот единственный примется стойко выступать за оправдание, так как обвиняемая внешне очень похожа на его маму – добрую старомодную женщину, которая не умела читать и писать, а также распоряжаться общественными средствами. Дело будет рассмотрено повторно. Это протянется до выборов. Обвиняемую осудят к Рождеству. Тебя к этому времени уже станут воспринимать как старейшего жителя Олбани. Обвиняемая подаст апелляцию. Начнутся долгие споры. Дело решат еще раз пересмотреть. Ты к этому времени поседеешь, а я остепенюсь. Еще пятнадцать лет спустя обвиняемая умрет. Феминистки сотворят над ее могилой чудеса апелляции задним числом, оперируя новыми фактами и доказывая невиновность леди-политика. О тебе, преданно освещавшем процесс сорок лет, сложат легенду. Я, так и не дождавшись телеграммы о твоем возвращении, умру.
После выходных.
Самый любимый!
Я так была счастлива наутро после двух дней с тобой, что, услышав, как на улице один шофер грузовика сказал другому: «Глянь, Джес, вон девушка до чего сияет!», не удосужилась для приличия засмущаться.
Если ты сможешь выбраться из Олбани к выходным, просто сойду с ума от радости и меня придется удерживать от пения в барах и других недостойных поступков.
Ноэль, может быть, я лишена чувства собственного достоинства? Милый, как ты считаешь, я такая всегда или только иногда? О, пожалуйста, милый! Ты научишь меня достойному поведению? Всю свою жизнь мечтала об этом, но еще пять минут назад ни о чем таком не задумывалась.
Июнь. Командировка Ноэля в Висконсин. Он будет освещать пребывание президента Кулиджа в летнем Белом доме[31]. Провожаю его на Пенсильванский вокзал, держась при этом вполне прилично, но потом так рыдая в такси, что таксист, когда я расплачивалась с ним, сказал: «Уж не знаю, как и чего там с вами, девушка, но к сердцу-то не принимайте так близко».
Три недели потом мы преодолевали расстояние между Нью-Йорком и Сьюпириором в Висконсине с помощью телеграфа и телефона, пока наконец нам это не показалось невыносимым. Тогда, организовав себе отпуск, я поехала провести месяц с Ноэлем. Жила в Дулуте, городе, отстоявшем на двадцать миль от резиденции президента, и с удовольствием бродила по нему весь день, пока Ноэль был занят.
Кажется, именно той ночью, когда я уехала из Висконсина в Нью-Йорк, Ноэль отправил своей жене письмо с вопросом, не окажется ли она столь же счастлива, как и он, если они разведутся. Жене его предложение решительно не понравилось, и она отправила сестру в Нью-Йорк выведать среди ее и Ноэля общих знакомых, по какой именно причине он просит развод.
Сестре трудиться особенно не пришлось, и в том, что факты касательно Ноэля и меня ей оказались настолько легкодоступны, было больше моей вины, чем его. Жена, впрочем, ни словом не обмолвилась о своей осведомленности, просто ответила отказом, сославшись на то, что положение разведенной для нее неприемлемо. По возвращении из Дулута я написала Ноэлю:
Пожалуйста, не забывай, как я, крепко тебя обнимая двумя руками за шею и положив на твое плечо голову, говорила, что огни озера Сьюпириор будут отныне сиять в моем сердце всю жизнь.
Порой, преодолевая тоску по нему, я сочиняла письма веселые:
Подумала тут о КАРЬЕРЕ. План мой таков: открыть несколько нелегальных баров для успешных деловых женщин. Пусть ужинают там спокойно со спиртными напитками, не опасаясь осуждающих взглядов. На женщин ведь вечно таращатся, стоит им прийти куда-нибудь выпить одним. Войдешь в долю со мной, любимый?
Однажды я целых три дня подряд не получала от него никаких вестей. Разволновавшись, отправила телеграмму: «Как ты?» Он позже объяснил мне, что в тот день не мог найти слов, чтобы выразить, насколько ему не по себе.
Я промучилась от неизвестности до вечера. Решила, что он меня больше не любит. День к тому же был очень жаркий, а работать пришлось очень усердно, и между делами уже мелькали у меня мысли о самоубийстве.
Я написала ему:
Я полна любви к тебе, Ноэль, но боюсь, письмо выйдет очень ругательным, и ничего не могу с этим поделать. Не знаю, в какой именно момент к отвратительному ощущению распаренного жарой Нью-Йорка прибавилось у меня чувство, что ты недоволен мной. Наверное, когда ты не ответил на мою телеграмму. Правда, я не знаю, что ты должен был ответить. Ну хотя бы написать, что у вас прохладно и ты вовсю работаешь.
Это, конечно, само собой разумеется, и я могла бы догадаться без твоего ответа, однако чувство мое продолжало расти и доросло до мысли: «Он думает, я здесь кучу, мотаясь по городу с Натом, Биллом и любым, кто под руку подвернется, и очень собой довольна». А потом мне представилась девица из Висконсина. Надеюсь, она утонет в озере Сьюпириор, откуда проложена ей дорога к аду, но успеет перед этим все-таки оценить, насколько ты замечателен. Неужели это говорит во мне материнский инстинкт?
Я пыталась набраться по сему поводу философской невозмутимости. Философский мой вывод, возможно, развеселит тебя. Он таков: дружбе, связи или как там еще можно определить происходящее у нас с тобой, присуща куда большая степень доверия, чем браку и прочим договоренностям, которые позволяют человеку опереться на официальный статус.
Любовь-Вне-Брака, которая стала так распространена при новой свободе и сохранившихся старых трудностях при разводах, не обнесешь оградами и не обложишь смягчающими удары подушками. Что ж, все в порядке. Я не жалуюсь. Мы это с тобой уже обсуждали.
На смену оградам и подушкам приходит искренность. Поэтому если ты мной недоволен и чувства твои ко мне изменились, верю, не станешь юлить, а сообщишь мне немедленно и определенно.
Общее рассуждение: женщина «понимающая» не старается обнести своего мужчину оградой, но женщина «любящая» способна смириться, если мужчина намерен ее саму обнести оградой. Если ты скажешь мне: «Признаюсь, мне неприятно себе представлять, как кто-нибудь тебя держит за руку или что-то подобное. Согласна больше никуда не ходить с другими мужчинами?», я без колебаний останусь дома.
Только ведь ты такого не скажешь.
Тебе больше меня нужна эта свобода. По-моему, она только мужчинам и требуется. Тем не менее я не отказываюсь от приглашений на ужины. Правда, совсем по-другому, чем прежде. Не пытаясь привлекать к себе новых мужчин. На этой неделе ходила с тремя. (Двое из них мне признались в любви. С третьим мы просто два раза поели.)
Моя бабушка по поводу твоего отсутствия сокрушалась бы – точнее, по поводу отсутствия твоего дедушки. Допускаю, что даже пролила бы слезы на свое вышивание от горя. Но я готова поспорить, что тоска моя по тебе гораздо неистовее. Она не оставляет меня ни в такси, ни в баре, где пью не с тобой. За ужинами я пытаюсь быть компанейской… (Песня в обмен на ужин? Почему бы и нет.) За многословными разговорами думаю: «Как бы хотелось, придя домой, получить с коммутатора телефонное сообщение». Вслух говорю, чтобы не показаться заскучавшей и сонной: «Да, спасибо, пожалуй, выпью еще одну порцию». Домой-то все равно торопиться бессмысленно. Никакого послания от тебя на коммутаторе нет.
Насчет остального, по существу. Повышенного внимания я не ищу. Если кто-то меня случайно один раз за вечер все-таки ухитряется поцеловать, игнорирую и, естественно, не отвечаю взаимностью. Да и как, черт возьми, я могла бы поступать иначе, если единственный человек, которого мне хочется целовать, бродит по Великому Северо-Западу, и я мечтаю только о том, чтобы Кулиджем поскорее овладела ностальгия по куполу Белого дома?
Примечание к вышесказанному. Ты однажды сказал, что считаешь случайные объятия ужасно скучными. Я тоже. Такой взгляд, как и многое прочее, выгодно отличает тебя от большинства мужчин, которым кажется чуть ли не доблестью хоть пару раз за вечер коснуться губами подбородка какой-нибудь женщины. Очень похоже, по-моему, на поездку в переполненном вагоне метро. Малоприятно, но и сцены устраивать повода нет. Просто еще одно проявление этой самой новой свободы.
И наконец, насчет вероятности возникновения у тебя в Висконсине девицы. Надеюсь, что ее нет. И мне, в общем-то, все равно, вот только с некоторыми инстинктами не могу совладать. От вопросов воздерживаюсь.
Ты волен всегда поступать, как сам хочешь. Но любой девице из Висконсина придется приобрести много чудесных свойств, чтобы затмить мое ангельское к тебе отношение. Вернешься домой и сразу его почувствуешь.
Тем же вечером, час спустя после того, как я отправила это послание, Ноэль мне позвонил из Висконсина, и мы с ним провели десять расточительных минут, неся веселую чепуху. Среди прочего я предупредила его о феноменально дурацком письме, которое по получении ему лучше порвать не читая.
Он, однако, прочел и ответил:
Мне постоянно тебя не хватает. И я не искал приключений, а разговаривал с пожилыми мужчинами о политике и слушал россказни молодых мужчин (фотокорреспондентов) об их отношениях, возможно вымышленных, с местными девами. В остальном не реже, а чаще прежнего вспоминаю о тебе и, согретый этими мыслями, засыпаю. Один.
Нынешнее лето пройдет, дорогая. (Слышу, как наяву, виолончельный твой голос.) Верь, что и за две тысячи миль ты гораздо ближе ко мне, чем любая другая женщина, если бы она оказалась в моих объятиях.
Я написала ему потом:
Когда вернешься, упакуй меня в чемодан и увези в Вену, Буэнос-Айрес или в Ленинград. Тогда, если тебе захочется поговорить со мной, тут же вытащишь из чемодана, и мы очень весело поболтаем. Как только захочешь побыть один, я моментально без малейших жалоб сама уберу себя в чемодан хоть на много дней. Вот так мы с тобой, не скучая, не торопясь, не поддаваясь давлению, просто станем до конца жизни весело портить себе репутацию. Ты, конечно, будешь знаменитым, и женщины начнут совершать паломничества, чтобы тебя увидеть. Особенно после того, как распространится слух о твоей красоте. Но я не стану их допускать. За исключением самых прекрасных. Этих пущу, чтобы ты восхитился моим безупречным вкусом.
Шлю с огромного расстояния тебе поцелуй.
Он написал извиняющимся тоном, что вынужден затруднить меня посылкой ему более теплого пальто и некоторых других вещей. Я ответила:
Ты, вероятно, мог бы уже запомнить, что любые твои поручения мне не затруднительны. Я выполняю их с удовольствием. И что это не поза с моей стороны, черт возьми, и не вежливость, хотя из-за такого своего утверждения могу показаться тебе очень несовременной…
Он передал мне из Канады скотч через вернувшегося в Нью-Йорк фотокорреспондента.
Ноэль-Ангел!
Я сохраню этот скотч, чтобы им возродить себя к жизни, после того как увижу газетный заголовок «Президент возвращается в Вашингтон» и меня обнаружат вцепившейся в газету и бормочущей разное про нашего вождя. Ты три дня подряд держал публику в напряжении своими статьями про пакт Бриана – Келлога[32]. Знай это, умный талантливый молодой человек!
Он возвращался через две недели. Я писала ему:
Ноэль! Когда вернешься, я позвоню тебе и позову вместе поплавать. Позвоню тебе и попрошу, чтобы ты повел меня ужинать. Позвоню тебе и потребую, чтобы мы пошли погулять. Буду изобретать любые предлоги, чтобы тебе позвонить. Буду звонить тебе ежедневно, ежечасно и беспрестанно. Не возражаешь?
Мне кажется, что едва ты вернешься домой, начнет происходить масса всего прекрасного и мы доживем до счастливой старости, которую будем с удовольствием проводить (за напитками), устроившись перед тем же камином и глядя на длинный ряд книг, которые ты написал. Подобная старость приятна и прекрасна, да к тому же так еще далека.
Мой загар, перестав быть красным, превратился в коричневый, и, по-моему, это мне идет. Надеюсь, тебе понравится. Отчетливо помню твое лицо в разных настроениях. Моя голова хранит целую коллекцию твоих снимков. Самый любимый мой тот, на котором Он спит, и лицо у него такое довольное, и выглядит Он не старше десяти лет.
Два дня назад ты, не получив от меня очередного письма, осведомился телеграммой, не спуталась ли я случайно с каким-нибудь блондином. Естественно, нет. Блондины – это подростковые пристрастия.
У меня возникло ужасное подозрение, что, возможно, тебе придется сидеть в Вашингтоне, освещая жизнь президента до самых выборов. Если так, Ноэль, то это вынудит милую старомодную женщину (имею в виду себя) осовремениться. Всякие там милые-старомодные ведь никогда не преследуют мужчин. Они блюдут свою репутацию вечно и преисполнены терпения, которого у меня на такой срок не хватит. Если застрянешь в Вашингтоне, поеду туда, поступлю на работу официанткой, стану обслуживать твой столик, и единственное, что тогда сможет разлучить нас, – это твое желание оставаться одному.
Хочу знать: если мы встретимся в Вашингтоне (как ты предполагаешь), отведешь ли меня посмотреть памятник Вашингтону, станешь ли угощать виски со льдом и часами вести разговоры со мной о политике и пакте Келлога? Мне все равно, о чем ты будешь вести со мной разговоры. Главное – слышать твой голос. Подхватишь ли ты меня на руки и поносишь по комнате? Только прическу мне не испорти! И возьми потом прогуляться по Вашингтону – хоть чуть-чуть. И… если буду хорошо себя вести, поцелуешь разок или два?
Он ответил на это телеграммой:
НЕ ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ ЗВОНКОВ КАЖДЫЕ ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТЧК ПАМЯТНИК ПОСМОТРЕТЬ ОТВЕДУ ТЧК СОХРАННОСТЬ ПРИЧЕСКИ НЕ ГАРАНТИРУЮ ТЧК ДА ДА ДА
Я еще раз написала ему в Вашингтон:
После кучи своих бесстыдных писем я впаду, вероятно, при встрече в такую застенчивость, что не решусь подойти к тебе ближе чем на восемь футов, по-дурацки таращась восторженно с этой дистанции. Давай отправимся на побережье, где я смогу засыпать на песке под солнцем, положив голову на твое плечо. Где меня охватит ощущение, что мне открылась абсолютная истина – как русскому после семидесятидвухчасовой беседы.
Он телеграфировал:
ДОГОВОРИЛСЯ ПРИЕХАТЬ ПРЯМО НЬЮ-ЙОРК ТЧК СОБИРАЮСЬ БЕЗОСТАНОВОЧНО КРИЧАТЬ ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ ТЧК ПРИБУДУ ПЕНН-СТЕЙШЕН СРЕДУ СЕМЬ НОЛЬ ПЯТЬ ВЕЧЕРА ТЧК БУДЕШЬ ЛИ ВСТРЕЧАТЬ
Я его встретила.
Для нас наступили дни и недели сверхблаженства. Воспоминания о временах, когда я себя ощущала несчастной, теперь лишь изредка посещали меня на улице как что-то далекое и нереальное, словно рассказанная очень давно моим другом история, произошедшая с его другом.
Ноэлю сделали весьма редкостное и заманчивое предложение возглавить в Иокогаме корреспондентский пункт по Дальнему Востоку. Ему очень хотелось поехать. Иностранным корреспондентом в Европе он уже побывал, но добираться до Азии ни разу не приходилось. А Ноэль к тому же еще знал русский язык – несомненный плюс для журналиста, работающего на Дальнем Востоке.
Препятствием оставалась его жена, которая как одно из условий их брачного союза потребовала, чтобы он не поступал на работу нигде, кроме Нью-Йорка, ибо из-за ее увечья ей стыдно куда-либо переезжать и показываться на людях. Он все-таки рассказал ей про дальневосточный проект. Она ответила, что не желает и слушать.
Он говорил о том же со мной. Я была готова уехать, отправив за борт свою карьеру в рекламе. Мы мечтали о множестве мест, где нам удастся побывать. Я планировала заняться японским языком, пока он освещает китайские войны или индийские пограничные восстания. Правда, все это не слишком всерьез. Жена вряд ли согласилась бы его отпустить. За разговором, когда он пытался ей объяснить, насколько редкостная и желанная удача ему выпала, она вдруг объявила, что знает обо мне. Однако, к его удивлению, развивать эту тему не стала. Ноэль ее попросил еще раз подумать. (Ему дали три месяца на размышление, пока прежний глава корпункта дорабатывает до своего ухода.) Жена ответила отказом, добавив, что, если ему очень хочется, они через несколько недель могут снова вернуться к этому вопросу.
Ноэлю наскучила работа на нью-йоркский «Таймс». Ему казалось, что здесь он достиг потолка карьеры, выше не прыгнет. Перспектива писать еще двадцать лет похожие статьи его не прельщала.
Впрочем, бо́льшая часть проведенного вместе времени для нас была так прекрасна, что, ощущая совершеннейшую гармонию с миром, подобных проблем мы касались лишь изредка. Однажды под властью острого порыва хочу-стать-добропорядочной-женщиной я написала ему (он тогда находился в восточной части штата, освещая предвыборный тур губернатора):
Ноэль, самый мне дорогой!
Сперва предисловие к главному, что собираюсь потом сказать тебе. Я впервые за этот год сейчас очень пьяна. Мы с Натом сорвались и напились вдрызг. И все из-за этого твоего знакомого Тони, который так долго питал ко мне чувства, совершенно с моей стороны безответные.
Нат, позвонив, пригласил меня в семь поужинать. (Ты же знаешь: он, бедное дитя, уже многие месяцы угнетен состоянием пропади-все-пропадом.) Без десяти семь раздается звонок в мою дверь. Но это пришел, оказалось, не Нат, а придурок Тони. Желтые его волосы, как всегда, были зачесаны на четыре стороны, а он сам, как всегда, был пьян. При себе у него оказалась фляжка. Я выпила. Затем пришел Нат. Тоже пьяный, что для него необычно. Как поняла, он помогал отцу справиться с очередным приступом. Так что мы все вместе еще выпили.
А потом отправились в бар «Делано», где стали пить коктейли «манхэттен». На улице разбушевалась дикая гроза. Такси было не найти. Поэтому мы еще выпили, и бармен нам приготовил яйца с чем-то.
Я чувствовала себя неважно. Во-первых, устала, а во-вторых, Тони с Натом – кошмарное сочетание, хотя, похоже, они часто ходят куда-нибудь вместе. При этом Нат обычно впадает в уныние, а Тони – в любвеобильность, и происходит такое с ними синхронно.
Они делались все пьянее и пьянее.
Тони сказал вдруг Нату: «Ты тот самый парень, за которого Пет в конце концов выйдет замуж. Глянет однажды на себя в зеркало, поймет, что не вечно ей оставаться этакой умудренной опытом двадцатидвухлетней, и выйдет за тебя замуж, и станет тебе прекрасной женой, вот что самое смешное. А я пришлю вам свадебный подарок».
Я возразила: «Не хочу ни за кого замуж».
Тони сказал: «Ну, когда-нибудь ты должна поумнеть».
Мы выпили еще по два «манхэттена», и я начала рассуждать про Парамаунт-билдинг[33].
Затем Тони сказал: «А я все-таки однажды добьюсь Пет. Но не в ближайшие года-два, а когда она подустанет».
Нат сказал: «Черта лысого у тебя получится. Это я женюсь на ней однажды, когда она подустанет. Ты прав… Она должна быть замужем… Женщине нужна стабильность… И мне все равно, чем она сейчас занимается».
Я сказала: «Прекратите говорить обо мне, как о машине, которую необходимо припарковать. Чтобы вы знали, в данный момент я совершенно счастлива».
Они хором ответили: «Да, конечно. Только он на тебе никогда не женится».
Я сказала: «Поговорите о чем-нибудь другом, пожалуйста».
Нет, Ноэль, все в порядке. Я вообще бы не стала тебе об этом писать, если бы не была пьяной. Вечер, конечно, вышел противный, но не чересчур. Мы поколение с плохими манерами. Даже самые цивилизованные из нас могут начать вдруг громко распространяться в баре о своих сексуальных желаниях, и это как бы ничего не значит.
Но кое-что значит другое. Проклятая правда о зеркале, в которое глянув однажды, пойму: никогда уже больше не выглядеть мне на двадцать два. Ни в алом платье, что надела сегодня, ни в любом другом… Я захочу стабильности, а точнее, мужа, который станет оплачивать мне массаж лица, когда я сделаюсь женщиной среднего возраста. Но не будет у меня мужа. Иначе я потеряю все, что было у нас с тобой, наши мечты, любовь.
А тебя я вот о чем хочу попросить. Трезвой, возможно, не попросила бы, но сейчас мысль остаться когда-нибудь в одиночестве очень меня пугает. Можешь прислать мне такие слова: «Я на тебе женился бы, если бы мог». Знаю, ты никогда не сможешь. Но если у меня будет такая вот твоя фраза – что ты бы женился на мне, сложись жизнь иначе, – это послужило бы большим для меня утешением.
Твое чувство ко мне – самое прекрасное из всего, что я знаю в мире, где большей частью решается все второсортными способами. Предпочту зыбкий и крохотный шанс на постоянство с тобой девятнадцати окантованным в золотые рамки свидетельствам о браке с кем-то другим. Однако, пожалуйста, пойми, как утешат меня эти слова, особенно после противного вечера.
Он прислал мне длинное письмо. Я отыскала его среди других писем Ноэля. Прочтя, отложила. Оно будет единственным, которое я сохраню при себе. Строки эти дышали таким теплом, которое, как мне показалось, никогда из него испарится. Вплоть до заключительной фразы: «Все, чего ищут мужчины, я обрел с тобой».
Я избавилась от настроения жажду-быть-женой. Мы с Ноэлем вступили в череду октябрьских вечеров, ощущая себя счастливее, чем когда бы то ни было. Потому что вместе нам все делалось проще и понимали мы друг друга все лучше. Он говорил: «мы становимся как два древних философа, которые сидят и с удовольствием вслушиваются в мысли друг друга».
Однажды я собиралась уйти из конторы чуть раньше, чтобы перед заходом домой, где мне нужно было переодеться к ужину с Ноэлем, успеть в гимнастический зал, когда моя юная ассистентка-секретарь вошла и сказала:
– Вас хочет видеть какая-то леди.
– Кто это, Дорис?
– Она не представилась. Говорит, по личному вопросу. Я подумала, может, вы ее знаете. У нее большой черный пластырь на всей левой стороне лица.
– О, – ответила я. – Пригласи ее, Дорис, а сама можешь идти домой. Ты больше сегодня мне не понадобишься.
Был миг, когда я подумала: «Зря согласилась увидеться с ней. Пусть бы лучше она по-прежнему оставалась для меня невидимой, а значит, как бы не настоящей». Но в следующую секунду мне стало ясно, что я не могу отказать ей во встрече. Не могу поступить так с Ноэлем.
Я сказала:
– Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Она ответила:
– Я жена Ноэля и уже какое-то время собиралась с вами поговорить.
Затем села в кресло возле моего стола.
На нее падал сбоку свет зажженного бра. Она оказалась довольно высокой, с фигурой, которая могла бы выглядеть эффектно при более вдумчивом выборе одежды вместо так называемого деревенского твида, который женщины ценят за практичность и удобство, пренебрегая нюансами стиля. Золотистые ее волосы неаккуратно выбивались из-под бежевой спортивной шляпы. Видимо, в прежние времена это выглядело как очаровательная небрежность. Левую часть лица от полей шляпы до самого подбородка скрывал черный пластырь. Правая же впечатляла большим фиолетово-синим глазом, изящно изогнутой коричневой бровью, гладкой белой кожей и половиной рта, который знавшие ее прежде мужчины определенно именовали «бутоном розы».
Что ж, я должна была предполагать, что вкус Ноэлю не изменял никогда. Даже «брак перед боем» он заключил с девушкой, состоявшей из крема и роз.
Она сказала:
– Я понимаю, мне следует извиниться за свое вторжение. Видите ли, произошло кое-что, сделавшее нашу встречу необходимой.
Прозвучало вполне вежливо, но произнесла она эти слова до странности неуверенным голосом, словно совсем юная девушка.
– Все в порядке. Я так восхищаюсь Ноэлем, что рада даже встретиться с его женой.
(Цивилизованность в иных случаях предполагает умение говорить противоположное своим мыслям и чувствам.)
Она сказала:
– Мне будет легче… Я отвыкла вести разговоры с людьми… если позволите мне первой сказать то, о чем собиралась.
Я ответила:
– Да, конечно.
– Я не люблю Ноэля. Если бы вас в двадцать лет повез, сев за руль пьяным, мужчина и так разбил вам лицо, что вы на всю жизнь стали калекой, вы бы его тоже не любили.
– Вероятно, да.
– У меня появились недели, месяцы, годы на размышления. Кроме них, мне с лета тысяча девятьсот девятнадцатого особенно и заняться нечем. Иногда я думаю, что испортила Ноэлю жизнь. Но мою-то он просто разрушил.
Я сказала:
– Вполне допускаю, что все действительно так, однако мы с Ноэлем встретились годы спустя. Не объясните ли мне, какое я могу иметь отношение к данной истории?
– Да, – ответила она. – К тому и подхожу. Тут нужно учесть, что, когда Ноэль вернулся с войны, я уже любила другого человека. И эту любовь мне Ноэль тоже разрушил.
Я сказала:
– Ну да. Конечно.
– Он для меня остался единственным человеком, который не дает мне утратить связь с миром и с тем, что в нем происходит… Моя сестра – усталая старая дева.
– Мне кое-что об этом известно, – сказала я. – А вы, полагаю, много слышали про Ноэля и меня и, наверное, знаете, что я никогда не пыталась вмешиваться в ваши с ним отношения.
– Знаю. И ничего против вас не имею. Раньше бесилась, едва до меня доходили слухи, что Ноэль встречается с очередной молодой красоткой, когда на меня саму больше никто никогда не взглянет – по эту сторону ада. Потом научилась смиряться. Но сейчас все стало по-другому.
– Почему?
– Потому что у нас с Ноэлем будет ребенок. Месяцев через семь примерно.
Я вцепилась в край стола. Острая его грань врезалась мне в ладони. Жена Ноэля стала частью картинки: стены конторы, потолок и вид из окна на огни Манхэттена. Картинка безумно крутилась перед глазами.
Я сказала себе: «Ну, Патрисия, ты и везунчик. И женой довелось побывать, и Другой Женщиной. Поиграла за обе команды и на обеих сторонах потерпела поражение. Уникальный опыт».
Я сказала себе: «Вот он, финальный аккорд для тебя, Патрисия. Жена, призрачный образ с задворок существования Ноэля, вышла на авансцену, чтобы отныне остаться там навсегда. Бедный Ноэль! Ему никогда не попасть в Иокогаму, никогда не покинуть Нью-Йорк. Теперь он до самой смерти прикован к этому городу и к этой фигуре в полумаске. И рыжеволосый младенец, о котором я так мечтала, родится не у меня, а у этой женщины».
Я сказала себе: «Не сходи с ума, Пет, и не кричи. Ты не должна. Помни: годы все-таки кое-чему научили тебя. А чему они научили меня? О да, вспомнила. Тому, что все проходит. Все проходит».
Я спросила:
– Вы рады, что у вас с Ноэлем будет ребенок?
– Да, – ответила мне жена Ноэля. – Он раньше говорил, что надо родить ребенка. Больше десяти лет назад, когда любил меня. Я после аварии совсем не хотела. Много лет боялась, что ребенка будет пугать мое лицо. Но в этот последний год (все то время, которое Ноэль со мной проводил) начала считать по-другому. Ребенку не важно, какое лицо у человека, если тот любит его. И я уже год хотела ребенка, но получилось только недавно.
– Наверное, вы очень рады.
– Я пришла встретиться с вами, потому что знаю: вы любовница Ноэля. Все предыдущие годы я, к счастью, в нем не нуждалась и не хотела видеть его чаще. Нам не о чем было с ним разговаривать. Но теперь он необходим мне как отец ребенка.
(Боже! Ну просто одна из тех фраз, которые часто используют в титрах фильмов![34])
– Я пока не сказала Ноэлю, – продолжала она своим тонким девичьим голоском. – Хотелось сперва встретиться с вами и попросить, чтобы вы перестали встречаться с ним. Я теперь планирую переезд поближе к Нью-Йорку. Тогда Ноэль сможет жить со мной или, по крайней мере, станет чаще появляться. Так он привыкнет любить своего ребенка… Он ведь хотел его, когда мы были молоды. Надеюсь, это будет мальчик. Выполните мою просьбу. Вы красивая. У вас будут другие мужчины, а у меня есть только Ноэль и этот ребенок, с которым я обрету смысл жизни.
Мне удалось выдавить из себя:
– Понимаю, что вы должны по этому поводу чувствовать.
(«Любовница Ноэля» – так она меня назвала. Какое мерзкое слово – «любовница»… Мы так любили друг друга… Ноэль так хотел сына… Он хотел его от меня… Ноэль состарится, навечно связанный. Усталый, завершит свою карьеру за столом, вычитывая гранки газетных выпусков. Ноэль – жертва собственного благородства. Я так любила в нем это качество. Ноэль останется со своей женой, которая ждет ребенка.)
Я сказала:
– У меня был когда-то ребенок. Он умер.
Что-то похожее на сочувствие оживило ее полулицо:
– Мне очень жаль. Сколько ему сейчас было бы? Мальчик или девочка?
– Сын. Не соображу, сколько точно. Почти четыре, мне кажется.
Она спросила:
– Вы теперь откажетесь от Ноэля, чтобы он стал отцом моего ребенка?.. Несколько недель назад он хотел отправиться в Азию, а я тогда еще не была точно уверена насчет… Ну, теперь ему будет не важно, что Азия отпадет…
Я подумала: «Как же плохо она знает Ноэля».
Взгляд в окно. За ним темные очертания домов на фоне неба и светящиеся окна других контор. Какие-то люди там задержались после конца рабочего дня. Наверное, тоже с кем-нибудь что-нибудь обсуждают…
Я подумала: «Это добьет меня… Но Ноэля это добьет навсегда, а он более важен, чем я».
Она сказала:
– Не вините меня, Патрисия… Можно мне называть вас Патрисией? Мне вас именно так всегда называли. Я лишила Ноэля Азии… Но подумайте, сколького он лишил меня, сев пьяным за руль девять лет назад. Я попытаюсь компенсировать ему Азию, родив ребенка.
Я ответила:
– Дайте мне подумать.
Придуманный выход был необычен и неожиданно согрел меня – ту, которая на протяжении десяти последних минут считала, что ее больше никогда ничто не согреет.
Я подумала: «Если мне удастся с этим справиться, то пусть тогда однажды в каком-нибудь кабаке кто-нибудь из тех, кому я совсем не нравлюсь, спросит: „Кстати, Патрисия, куда подевался рыжеволосый красивый твой кавалер?“ – и отвечу: „Неужели не слышали? Я подарила ему свободу и азиатский континент“. А лучше ничего не отвечать. Мне бы только самой справиться. А потом вообще никому не рассказывать. Может, только Люсии… и Хелене».
Я сказала:
– Но почему бы вам вместе с Ноэлем не уехать в Азию? Новую жизнь начнете. С ребенком.
Она ответила:
– Сейчас я вам покажу.
И сняла черную маску с лица, обнажив безглазую красную плоть, на которой не осталось даже намека на те черты, которые десять лет назад мужчинам и, в частности, Ноэлю хотелось покрывать поцелуями. Спекшийся ужас… Ненависть и враждебность к этой женщине мигом меня покинули. Достанься такое пережить мне, в кого бы я превратилась?
Она прикрыла красный бугристый шрам, представлявший собой половину ее лица, и произнесла:
– Если бы вы оказались на моем месте, отважились бы с таким путешествовать в окружении незнакомцев?
На самом деле я ее не жалела. Невозможно испытывать жалость к судьбе, когда она вторгается между тобой и тем, кто тебе нужен больше всего на свете.
Я ответила ей:
– Нет, не отважилась бы.
Но, подумав тут же о Ноэле, любившем красивых женщин и красоту неизведанных мест, поспешно добавила:
– С этим можно кое-что предпринять.
– Что? Я много раз обращалась к пластическим хирургам, и ни один из них не взялся мне помочь. Строить лицо мне не на чем. От него слишком мало осталось.
Она вдруг расплакалась. Из единственного ее фиалкового глаза хлынули слезы.
Я сказала:
– Не плачьте. Меня волнует, как сложится ваша жизнь с Ноэлем, которого я так люблю. Ничего, что я это от вас не скрываю?
Она ответила:
– Ничего. Он, в общем-то, человек хороший. Сама я не очень помню, любила ли я его когда-то. Видите ли, мне было всего девятнадцать лет. Но все годы потом он проявлял ко мне столько доброты. Я ведь часто его обвиняла, злилась. Хотя, полагаю, никто тут не виноват.
Я подумала: «В этой истории нет злодеев»[35].
Догадывалась об этом и раньше. Боже, если ты существуешь за пределами нашего плохо устроенного мира, обрати, пожалуйста, внимание, что я, его жительница, поступила лучше, чем могла бы. Малыш… Крохотный мальчик с длинными темными ресницами и белой кожей… Младенец, давно умерший… Из-за него и из-за Ноэля, который заживил во мне все, причинявшее боль, и верил в мое благородство. Из-за них я поступлю теперь наилучшим образом.
Я сказала ей:
– Ноэль хочет поехать в Азию. Вы поедете вместе с ним. Если останетесь здесь, не обещаю уйти из его жизни. Сомневаюсь, что смогу. Зато в Азии он станет целиком вашим и получит работу, о которой мечтает.
Она начала было возражать, но я перебила ее:
– Погодите… У меня есть подруга… Художница… Она, в частности, делает и расписывает маски. Большей частью для театров, однако она сделала как-то три для одной девушки с очень чувствительной кожей, которая уезжала на юг страны, а загорать ей было нельзя, и маски там в дневное время ее выручали. Я попрошу сделать маски для вас. На расстоянии пятнадцати футов они практически незаметны. А людям, которые встретятся вам во время поездки, можете говорить, что лицо у вас просто немножечко пострадало и маска нужна вам, пока оно окончательно не заживет.
Эмоции, внезапно возникшие на белом холодном полулице, показались несколько пугающими.
– Это и правда возможно? Хотите сказать, я смогу поехать? И побережье увижу? И поплыву в Японию на корабле? И никто не укажет на меня пальцем? Не сморщится и не отвернется, едва я попадусь на глаза? Как же мне надоело жить с сестрой… Она так утомительна. Неужели я увижу новые места? А Ноэль… Вы уверены, что он там не будет меня стыдиться?
(Я сказала себе: «Патрисия, раз уж начала, так закончи достойно. И надейся, что это послужит тебе утешением в годы, когда другого утешения у тебя не останется».)
– Вас зовут Беатрис, не правда ли? – произнесла я вслух. – Буду вас называть Беатрис. Если вы не встанете на пути Ноэля к карьере, уверена: он полюбит вас. И ребенка будет любить… Я прямо сейчас познакомлю вас с Хеленой. Той самой, которая делает маски. Ей потребуется примерно неделя. Тогда снова приедете в город на примерку. И, если хотите, пойду вместе с вами в разные магазины, где продают модную одежду по оптовым ценам. Вам ее много разной понадобится для путешествия. Фигура у вас прекрасная. После того как родится ребенок, сможете носить эти вещи и на Востоке. У вас будет возможность приобрести интригующий вид: носите вуаль, наподобие мусульманок. В сочетании с вашими светлыми волосами она будет выглядеть весьма эффектно.
Она начала дрожать от волнения:
– После ваших слов все это кажется возможным. Думала, что буду вас ненавидеть, а вы мне нравитесь. Даже немного жаль теперь отнимать у вас Ноэля.
Многолетняя натренированность вести себя легко и непринужденно оказалась стеной, к которой теперь я смогла прислониться.
– О, выбросьте это из головы, – сказала я. – Переживу. Переживала и не такое.
Я позвонила Хелене:
– У меня есть для тебя срочный заказ… Клиент – моя подруга… Ей нужны маски… Детали при встрече… Можно прямо сейчас ее привести?
Она сказала:
– Конечно. Но почему у тебя такой странный голос? Люсия сейчас здесь. Сказать ей, чтобы подождала твоего прихода?
Я ответила:
– Да, конечно. Появлюсь через пятнадцать минут. – И жене Ноэля: – Пойдемте.
В такси по пути к Хелене она спросила:
– Ей придется смотреть на мое лицо?
– Да, Беатрис, но ничего страшного. Представьте себе, что она хирург. Ей просто надо определиться с пропорциями.
Поднимаясь с ней вместе к Хелене, я думала о временах, когда каждый день ходила по этим ступенькам, ощущая то счастье, то грусть, то усталость… В данный момент у меня вообще никаких ощущений не было.
Люсия, яркая, элегантная, в теплом коричневом платье и мехах, сидела на маленьком диванчике. Хелена добавляла последние штрихи к очередной иллюстрации для журнала мод. Обе они внимательно на меня посмотрели.
Я сказала:
– Это жена Ноэля… Обе вы с ним знакомы… Он собирается занять должность в Иокогаме, про которую я вам рассказывала, и они едут вместе… Много лет назад она пострадала в аварии… И хочет, чтобы Хелена сделала ей несколько масок, чтобы не стесняться во время путешествия.
Люсия ответила:
– Какая великолепная идея. Маски Хелены так красивы.
– Я с удовольствием сделаю ей полдюжины масок… Подберу оттенки к волосам. Много лет уже мне не приходилось видеть таких прекрасных волос.
Беатрис, немного поколебавшись, сдернула шляпу. Волосы у нее и впрямь оказались очень красивые. Только плохо уложенные. Я решила отвести ее к своему парикмахеру, когда она в следующий раз появится в городе. Пройдя через комнату, я кинула пальто и шляпу на кушетку Хелены.
– До чего же дивное фиолетовое платье, – сказала Люсия, сидевшая в другой половине комнаты. Хелена, словно бы невзначай, двинулась за мной следом.
– В ванной под умывальником есть бутылка скотча, – шепнула она едва слышно. – Ради бога, сделай пару глотков. У тебя такой вид, будто вот-вот потеряешь сознание. Как зовут жену Ноэля? – Голос ее повысился до нормального. – Я всегда обращаюсь к своим клиентам по именам.
– Беатрис, – ответила я.
– Беатрис, – сказала Хелена, – мне надо сделать слепок вашего лица. У вас есть сейчас время?
– Да… До восьми тридцати, когда отходит мой поезд.
– Оставлю вас вдвоем на пять минут, – сказала я.
Люсия последовала за мной в ванную. Руки мои тряслись, когда я держала бутылку со скотчем. Люсия, взяв ее у меня, налила мне полный стакан. Затем раскурила две сигареты, отдала одну мне и молчала, пока я не допила скотч.
Наконец:
– Ты, конечно, очень хорошо держишься, Пет, но что стряслось?
– Жена Ноэля собирается подарить ему ребенка, – сказала я. – А он всегда этого хотел. Жизнь прекрасна и удивительна, не правда ли?
Люсия меня обняла за плечи. Я мгновенно прижалась к ней и… о ужас. Сил только хватило подавлять всхлипы, чтобы не унеслись за пределы ванной.
– Спокойно, – сказала Люсия.
Мне вспомнилось, что я слышала это от нее или еще от кого-то давным-давно.
– Все в порядке. Мы с Ноэлем продержались целый год.
– Боже! – воскликнула Люсия, обращаясь к ванне с душем и стройному ряду баночек Хелены с косметикой для лица. – Есть женщины, которым так не везет в любви, что им стоит посвятить себя игре в карты. Вполне смогли бы славно на жизнь заработать.
Я рассмеялась. Люсия сказала:
– Ты теперь стала мудрее, чем раньше… Если вцепилась бы в него как следует, то, возможно, его любви хватило бы еще на год, но потом бы на смену ей пришла ненависть, потому что ты встала бы между ним и его представлением о себе как порядочном человеке… Но, повторяю, ты хорошо держишься.
Я ответила, увлажнив уже лицо кремом и нанося румяна:
– Сомневаюсь, что это будет так же радовать меня в ближайшие годы, как Ноэля – утешительный приз под названием Азия… Хотя кто знает. Я никогда не поступала раньше подобным образом. Может, в конце концов нас больше всего и греют моменты, когда удалось исполнить долг.
Люсия сказала:
– Викторианцы в таких случаях говорили: «Поступай так, как считаешь должным».
Я сказала, так тщательно крася губы, словно полученный результат был мне неслыханно важен:
– У викторианцев от наших долгов глаза бы полезли на лоб.
– Кстати, а Ноэль знает, как вы решили его судьбу?
– Нет, Беатрис собирается рассказать ему в следующие выходные. Но я сегодня же выложу ему все за ужином.
Люсия легонько припудрила свой идеальный нос, чего ему, на мой взгляд, совершенно не требовалось.
– Проведи лучше выходные со мной и Сэмом, Пет.
– Хорошо, – ответила я. – Спасибо.
Люсия сказала:
– Мне пора выйти. Иначе жена Ноэля решит, что мы о ней здесь шушукаемся. Понимаю, Патрисия, почему ты на это пошла. Тот маленький ад, через который пришлось пройти нам с тобой, ни в какое сравнение не идет с тем огромным, который был уготован ей.
– Верно, – сказала я.
Люсия поцеловала меня – кажется, лишь второй раз за все время нашего знакомства.
– Могу ли я что-нибудь для тебя сделать, девочка моя, прежде чем уйду? – спросила она.
– Да, дорогая. По дороге домой забеги в аптеку и позвони Ноэлю. Скажи ему, чтобы не заходил за мной. Я сама подойду к «Данте» в десять вечера. Понимаешь, у меня едва хватит времени переодеться, после того как посажу ее на поезд.
Люсия положила руку на дверь, затем вновь повернулась ко мне:
– Патрисия, я серьезно. У всего в жизни есть начало и конец. Ты сама теперь это знаешь не хуже меня. Если уж откровенно, считаю, что у вас с Ноэлем могло прийти к куда худшему завершению.
Я сказала: «Спасибо, Люсия. Увидимся на выходных» – и стерла пудру с бровей.
Хелена так ловко управилась с Беатрис, что на поезд я посадила вдохновленную и почти счастливую женщину.
Она болтала не умолкая:
– Хелена, девушка эта, говорит, что маски ее я смогу носить и на солнце, и в дождь, и даже при лунном свете. Она так добра… Меня давно уже ничего так не трогало. А насчет Ноэля вы и впрямь не против? Имею в виду, найдете ему замену? Вы такая хорошенькая. Вам кто-нибудь говорил, что у вас одухотворенное лицо?
Я задумалась: «От чего же оно могло стать одухотворенным? Вряд ли благодаря множеству постелей, в которых я оказывалась на одну ночь… Нет, если мое лицо действительно таково, то благодаря Ноэлю».
Вслух я сказала:
– Есть мужчины, которым преемника не найдешь. Любой после них окажется лишь относительно сносной заменой. Но вас это не должно волновать. Предвкушайте лучше, что скоро увидите Фудзияму – японскую гору с шапкой вечного снега на пике.
– Надеюсь, вы сами тоже ее однажды увидите.
Мне было все равно, увижу ли, но, возможно, я оказалась первой за многие годы женщиной, с которой Беатрис вела себя участливо.
Я вернулась домой. Переодевшись, пошла ужинать с Ноэлем. Когда мы уже оказались в его квартире, сказала:
– Сделай себе виски со льдом. Мне нужно поговорить с тобой, и хочу, чтобы ты, не перебивая меня, смотрел в окно и думал о времени, пространстве и относительности, пока я не закончу.
И я начала:
– Ты все-таки сможешь поехать в Азию…
Когда я умолкла, он подошел и обнял меня, а я запустила пальцы в его волосы. Мы долго молчали. Потом спорили о кое-каких деталях, но недолго… Мужчина такого склада, как он, не откажется от приключения ради женщины.
Ноэль получил свою Азию. Полагаю, он очень страдал, сознавая, что при этом теряет меня, и, может, страдания эти усилятся, когда Азия для него станет чем-то привычным, но пока она для него была очередной Большой Страстью.
Мы прожили неделю, чувствуя себя так, будто все между нами существует с Начала Времен и продлится вечно. Затем мне пришла телеграмма от Беатрис с вопросом, к какому времени ей нужно приехать в четверг, чтобы пойти к оптовым продавцам модной одежды.
Я отпросилась с работы на вторую половину четверга… Беатрис в преддверии скорого избавления от черного пластыря начала чувствовать себя на людях гораздо свободнее, и мы, не смущаясь, обошли несколько мест; купили костюмы из твида, вечерние платья, юбки, свитеры, ансамбли из джерси, а ко всему этому шляпы (даже серебряный тюрбан для танцев).
Мы завершили поход в обувном магазине. Размер ноги у нее оказался меньше, чем мой, хотя она была выше. Мне это показалось довольно забавным. Голос ее звучал куда воодушевленнее, чем неделю назад. Продавцу обуви она весело сообщила, что едет в Чикаго повидаться с матерью, которую не навещала уже десять лет.
(В Чикаго к ней должен был присоединиться Ноэль, собиравшийся покинуть Нью-Йорк через два дня.)
У Хелены получалось с нами встретиться не раньше половины седьмого. Беатрис пригласила меня скоротать время за чаем.
– А не лучше ли нам пойти в бар? На Пятьдесят второй улице есть один, где на женщин без спутников никто косо не смотрит, – предложила я.
Голос ее, когда она мне ответила, звучал, как у школьницы перед торжественным выпускным балом.
– О, мы можем пойти в нелегальный бар? – спросила она. – Авария случилась в тысяча девятьсот девятнадцатом, еще до сухого закона, и я никогда не видела нелегальных баров.
– Ну вот и увидите сейчас. Я-то растратила юность в стольких из них.
Мы отправились на Пятьдесят вторую улицу. Беатрис охватило волнение уже оттого, что ноги ее оказались на латунной штанге под барной стойкой. Раньше она о таких штангах лишь слышала. Мы выпили по два «александра». На нее это, похоже, особого воздействия не оказало.
Я вдруг подумала: «Да она всего на два года старше меня. Не случись с ней то, что случилось, наверняка была бы гораздо красивее, чем я, и всецело владела бы Ноэлем».
(До чего же жизнь нашу и шансы определяют случайности! Но размышления о них бесполезны. Их остается попросту принимать.)
Шесть масок, сделанные Хеленой для Беатрис, были прекрасны. Полагаю, она посвятила работе над ними несколько ночей подряд до рассвета, чтобы успеть к сроку. При взгляде на них из другого конца комнаты создавалась иллюзия живого лица. Да и вблизи они выглядели совсем не нелепо, больше всего привлекая тонкостью исполнения.
Полные маски для вечера. Одна полная маска для ношения со спортивной одеждой. Несколько масок, закрывающих половину лица.
– А как я буду в них есть? – спросила Беатрис.
Хелена ответила, что конструкция половинных масок предназначена и для этого.
– Тут есть небольшой вырез около рта. Проще, чем объяснять, съешьте вот печенье и убедитесь, как все легко.
Если женщина, у которой осталась всего половина лица, может сиять, то именно это произошло с Беатрис после примерки масок. Даже ее руки (очень красивой формы, изящные руки) выдавали волнение.
– Они чудесны, – сказала она. – Такие легкие, удобные и такие красивые. Сколько я вам должна за них?
Хелена ответила:
– Нисколько. Патрисия – моя близкая подруга.
Что-то в линии подбородка и рта полных масок мне показалось смутно знакомым, вселяя беспокойство.
Люсия зашла посмотреть на маски, восхитилась, и Беатрис ей продемонстрировала каждую на себе, а затем показала всю новую одежду. (По ее настоянию мы захватили сегодняшние покупки с собой в такси.)
Люсия и я удалились в ванную комнату выпить скотча. Люсия спросила:
– Ты нормально себя чувствуешь?
– Да. Она уезжает в середине следующей недели, а Ноэль в конце. Маски эти невероятны, правда? Они не просто красивые. В них столько индивидуальности и очарования.
Люсия ответила:
– Ты Хелене всегда очень нравилась.
– Ты это к чему?
– Неужели и в самом деле не видишь, Пет? Нижняя часть полных масок ничего тебе не напомнила?
– Вроде бы, но очень смутно.
Люсия улыбнулась своей всепонимающей улыбкой:
– Ты когда-нибудь замечала, Пет, какое у тебя лицо, если ты спокойна и жизнь тебя радует? А у Хелены сардонический юмор… Вот она и скопировала на масках твою безмятежную улыбку, чтобы она путешествовала вместе с Ноэлем по всей Азии.
По дороге на вокзал мы с Беатрис коротко поговорили.
– Может, я вам и не нравлюсь, но надеюсь, что это не так, – сказала она. – Как бы то ни было, я очень многим вам обязана… Думаю, если мой ребенок окажется девочкой, то, наверное, назову ее в вашу честь.
Я, закурив, ответила:
– Господь ироничен.
Смысл моего замечания до нее не дошел, и она сказала:
– В любом случае знайте: я постараюсь быть Ноэлю хорошей женой. Предвижу, что на Востоке ему часто придется оставлять меня подолгу одну.
(Пред моим мысленным взором тут же возникли картинки мест, где нам хотелось с Ноэлем побывать… Слух мой словно бы уловил звуки, а ноздри почуяли запахи базаров. Ничего этого мне в действительности не увидеть, не ощутить, не услышать. Я глубоко вздохнула.)
Беатрис тем временем продолжала:
– Но я никогда не выкажу недовольства. Теперь, когда он станет моим мужем по-настоящему, я намерена дать ему столько свободы, сколько возможно. У меня-то ведь будет ребенок.
– Очень разумно с вашей стороны, Беатрис, – сказала я. – И не придавайте значения, случись у него роман с гейшей. Он все равно вернется домой, чтобы повидать ребенка и надеть чистую рубашку. Это и есть брак.
– Я буду себя хорошо вести, Патрисия, – повторила она.
Уже заходя на платформу, она обернулась:
– Скажите, что не испытываете ко мне ненависти.
– Нет, не испытываю, надеюсь, у вас все получится.
«Твой поезд тебя унесет через две минуты, и больше мы никогда не увидимся. Вот за что я благодарна судьбе».
– Беатрис, говорят, на Востоке потрясающие британские хирурги. И пластическая хирургия после войны сильно продвинулась вперед… Возможно, там что-нибудь смогут для вас сделать.
Улыбнувшись полулицом, она нашла хорошие слова на прощание. (Вспомнилось, как почти ныне забытый Питер тоже просил меня найти их.)
Беатрис сказала:
– Ну а пока удовольствуюсь масками. Вы ведь их тоже носите.
И она грациозно побежала к своему поезду.
Я поспешила домой на ужин с Ноэлем.
Вечность нашего «вместе» теперь ограничивалась десятью днями. Не назову эти дни несчастливыми. Все наши поступки и разговоры были такими, как если бы нам довелось пройти вместе годы счастливой жизни и впереди нас ждали точно такие же годы.
Только раз я коснулась того, как мало нам с ним остается. Я сказала:
– Мне теперь больше понятны чувства французских аристократов, которые умирали на гильотине. Мне кажется, к смерти они относились спокойно. Она их освобождала от всех тревог, будущего. Кеннет такое испытывал, помнишь?
Он ответил:
– Да. Единственный вопрос в том, прибавляет ли человек годы к жизни или жизнь к годам… Или твои слова, Пет, касаются чего-то другого?
– Возможно, они касаются Бывшей Жены… Цвету твоих волос, Ноэль, суждено сиять у меня в душе.
Но он был захвачен мыслями об азиатских городах, где будет проходить его жизнь, и я позволила ему перевести разговор на вдохновенные планы освоения за пять лет премудростей китайского языка.
– У меня пятилетний контракт, Пет, с возможностью продлить его на такой же срок. Так что вернусь я уже, наверное, в сорок пять.
(К тому времени мне будет тридцать семь. Господи, молю, кроме всего прочего, сделай так, чтобы я не встретилась с Ноэлем, когда мне будет тридцать семь!)
Ноэль пока продолжал работать в «Таймс». Последним его заданием оказалась командировка в Лейкхёрст для какого-то авиационного репортажа. Я написала ему туда, как писала всегда, если он находился вне города. (Мы договорились, что в Иокогаму не буду ему писать и ограничусь его репортажами оттуда. Для меня ведь никакого его возвращения не будет, во всяком случае оно уже меня не коснется.)
Не думай, пожалуйста, будто меня это мало трогает только потому, что я так спокойно держусь. Мне пришлось долго заламывать руки, по-настоящему.
Сочетания мы-с-тобой, похоже, больше не будет. Банальные обременительно-глупые собственнические отношения, в которые заплывают люди, всегда очень плохо кончаются. Но к нам-то это касательства не имеет. Мы еще вполне можем оказаться перед камином, когда тебе будет восемьдесят семь, а мне семьдесят девять, обсуждая букеты вин и массу интересных событий. Почему бы нет.
Я сама в это верила в течение пяти минут.
Это было мое последнее письмо Ноэлю. Я убрала его обратно в жестяную коробку вместе с остальными. Туда же сложила оставшиеся неперечитанными его письма ко мне.
Поднялась наверх, чтобы переодеться.
Подумала, уже не впервые, что тщеславие поистине благословенно для женщины и должно бы, по справедливости, быть причислено к основным добродетелям. Память о том, какой увидел Ноэль меня последний раз в ярко-красном платье из Парижа, новой, точно совпадающей с ним по тону шляпе и абсолютно новом сером пальто из крымского каракуля, навсегда останется мне некоторым утешением. Абсурд, но одновременно чистая правда.
Я вернулась в его квартиру. Подкинула поленья в огонь. Он вошел.
– Пет! Какая ты красивая, – сказал он. – Решила, где хочешь поужинать?
– У «Данте», думаю.
– Отличная мысль… И мы будем есть крабовое мясо под соусом равигот, филе-миньон с кьянти и блинчики сюзетт…
Наши последние вечер, ночь и утро. Мы провели их так же весело, как сотню других, и притворялись друг перед другом, что эти вечер, ночь и утро ничем от прежних не отличаются.
Мы притворялись настолько успешно, что по дороге к поезду мне чудилось, словно я провожаю его в очередную командировку.
Он, по обыкновению, провел меня на Центральном вокзале через ворота, мимо контролера к поезду, чтобы мы смогли еще немного поговорить, хотя провожающим следовало оставаться перед контрольным пунктом. Я, по обыкновению, смотрела, как носильщик раскладывает в купе его багаж. Мы, по обыкновению, вышли на платформу, и Ноэль предложил мне сигарету.
Но я на сей раз обнаружила, что не могу удержать ее – так дрожала моя рука. Мне пришлось ее выкинуть, а Ноэль выкинул свою.
Я спросила:
– Сколько у нас еще времени?
Он ответил:
– Минуты две-три.
Я сказала:
– Не собираюсь быть банальной, но знай: буду любить тебя всегда-всегда, что бы это ни значило.
– Что бы это ни значило, но я тоже, Пет.
Он снял шляпу. Молодой человек с волосами цвета отполированной до блеска бронзы и красивым подбородком, на котором едва намечалась ямочка. В сером твидовом пальто и сером шарфе, подаренном мной. Я хотела точно до деталей запомнить, как он выглядит… Хотела найти какие-нибудь особые слова на прощание.
Глупая, совершенно не к месту, цитата из Вергилия всплыла в моей памяти: «Forsan et haec olim meminisse iuvabit» («Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить»).
Он взял меня за руку до того крепко, что старое кольцо с изумрудом – я надела его, так как Ноэль им восхищался – врезалось мне в палец. Почувствовав боль, попыталась вспомнить, откуда оно у меня.
Он сказал:
– Пора мне садиться, Патрисия. Сможешь улыбнуться трансатлантическому экспрессу?
Я улыбнулась. Он улыбнулся мне. Кто-то крикнул:
– Заходим!
Он отпустил мою руку и скрылся в поезде.
Я побежала рядом с поездом, пытаясь разглядеть Ноэля внутри. Вот он наконец. Улыбается. Лицо маячит за окном, ладонь крепко прижата к стеклу. Я положила ладонь на его руку с другой стороны стекла.
Он выглядел несчастным, но продолжал улыбаться. Что-то сказал мне, но я не расслышала. Поезд шумел, набирая скорость. Окно вырвалось у меня из-под руки и исчезло. И лицо Ноэля вместе с ним.
Другие лица за другими окнами поезда замелькали передо мной, сливаясь в единую линию. Поезд, шумно набирая скорость, скрылся вдали. На месте, где он стоял, остались пустые рельсы.
Стало очень тихо.
Я двинулась вдоль платформы, и вверх по ступеням, и сквозь вокзал, а потом вышла на улицу. Толпы людей вокруг спешили по каким-то важным делам. Мне бы тоже хотелось спешить по важному делу.
Но весь этот день принадлежал только мне. Я могла бы зайти к Хелене и голубоглазому дитя, которое только что вошло во вкус премьер на Бродвее. (Последний раз, когда мы с ней виделись, она с очень довольным видом торопилась переодеться к «очень важной», по ее словам, премьере.)
Мне не хотелось, однако, встречаться ни с ней, ни с Хеленой. Мне нужно было придумать важное место, куда я должна пойти. Бегущие вокруг люди вдруг вызвали у меня смех. Газетный киоск, попавшийся на пути, напомнил, что я читала каждую публикацию Ноэля с первого дня нашего знакомства.
Вот оно, то самое важное место. Очень собой довольная, я отправилась в «Таймс» и купила себе подписку на целых пять лет.